Мгновения жизни стремительной (стр. 3 )

Только бабушка, не торопясь, цепко держась за спинки кресел, про­ходила с очередной пелёнкой в туалет и также медленно и осторожно возвращалась обратно с выстиранной пелёнкой.

Вокруг нас становилось всё страшнее и страшнее, чуть ли не каждую минуту салон освещался вспышками молний то справа, то слева. Мы попали в самый центр грозовой тучи, это было ясно! Стрелка альтиметра то показывала взлёт на высоту до 5000 метров, то спуск чуть ли не к поверхности Земли. Самолёт пытался выбраться из грозовых облаков, искал спасенья то выше, то ниже этих страшных туч. Я с тягостным чувством ждал последнего удара молнии в наш несчастный, жал­кий самолёт. Как-то незаметно для меня молнии перестали вспыхивать рядом с нами, самолёт стало меньше болтать, и ход его стал ров­нее. А еще через некоторое время за бортом самолёта я увидел чистое ночное небо и смог рассмотреть звёзды на нём. Слава Богу, мы вышли из грозовых облаков, мы спасены, я буду ещё жить!

Взглянув на часы, я увидел, что уже половина одиннадцатого и, значит, мы на полчаса опоздали в Хабаровск. Через час показались огни Хабаровска, самолёт перелетел какую-то широкую реку, как я после узнал, это был Амур. И, наконец, плавно опустившись на бетонную дорожку, самолёт остановился у аэровокзала. Пасса­жиры начали собираться, из штурманской рубки вышел командир и на мой вопрос о том, как удалось нам спастись, ответил, что только чудом нам удалось выбраться из грозы, наступившей вне­запно. Метеосводки о грозовом фронте не дали предупреждения и потому самолёт выпустили из Магдагачи.

Гроза пришла из Китая, близ границы с которым мы летели, и потому о ней ничего не было известно нашим метеостанциям. Выбраться из грозы, как объяснил командир самолета, удалось, только залетев на сотню километров в Китай, нарушив границу, к нашему счастью, почти не охраняемую (в те года у нас с Китаем была такая дружба, что граница охранялась очень слабо). Вот почему, подлетая к Хабаровску, нам пришлось пересечь Амур, по которому идет граница с Китаем.

В Хабаровске нам всем, летящим дальше, предоставили койки в гостинице при аэровокзале и, забравшись на свою постель, я заснул мёртвым сном после перенесённых треволнений. На следующий день выяснилось, что в этот же день вылететь во Владивосток мне нельзя, что мне предстоит целый день про­вести в Хабаровске. Такая задержка меня вполне устраивала - я спо­койно мог осмотреть новый, такой интересный для меня город.

Было интересно увидеть Амур, о котором столько интересно­го я слышал и читал, и хорошо помнил мотив популярного в своё время романса "Амурские волны". Где-то недалеко от Хабаровска была знаменитая Волочаевка, возле которой была решающая бит­ва в феврале 1922 года, в результате которой советской России был возвращён Хабаровск, потом Владивосток и вообще весь Даль­ний Восток. Хотелось повидать профессора Паталеева, с которым в один год мы начали учиться в Путейском институте, а потом встреча­лись в 1929 году в Тбилиси у профессора , ассис­тентом которого в то время был Паталеев.

Оформив свой билет, взятый в Одессе до Владивостока, я, не торопясь, с самого утра отправился знакомиться с городом. Аэропорт, не так как в большинстве других городов, в Хабаровске был в самом городе. Сразу же от привокзальной площади начинался широкий красивый проспект, пересекающий весь город и заканчивающийся у приречного парка. Городским транс­портом я не стал пользоваться и за этот день дважды туда и обратно прошёл пешком многокилометровый проспект. Дойдя до конца проспекта, стоя на высоком берегу, долго любовался я ширью Амура, идущими по нему пароходами, множеством парусных яхт и лодок рыбаков-любителей.

Вдоволь налюбовавшись, спустился к берегу и увидел несколько купален. Сразу же потянуло выкупаться, и я час или полтора плескался в тёплой амурской воде, из осторожности не отплывая далеко от берега, так как, еще любуясь Амуром с высоты, заме­тил, что совсем недалеко от берега видны быстрые бурные струи и водовороты. Всласть накупавшись, гордый сознанием, что купался не где-нибудь, а в далёком Амуре, я поднялся к парковому ресторану с открытой верандой и плотно пообедал. Выбирал я исключительно местные рыбные блюда. После ухи из толстолобика ел кету под каким-то острым китайским соусом, всё это запивал очень хоро­шим хабаровским пивом.

Насытившись, отправился в дальнейшие экскурсии по городу. Съездил трамваем к вокзалу, побывал в Институте железно­дорожного транспорта, где пытался найти профессора Паталеева. Узнав, что он на лето уехал куда-то на Кавказ, прекратил розыски и вернулся на главный проспект к приречному парку и снова прошёлся по нему, теперь уже в обратном направлении. Заходил в разные магазины, чтоб "расши­рить свой товароведческий кругозор". В одном из книжных мага­зинов нашёл недостающий в моей библиотеке том собрания сочи­нений Куприна.

Только к вечеру я добрался до аэровокзала, где поужинал и потолкался среди прибывающих и отъезжающих пассажиров. Очень люблю я эту своеобразную сутолоку на вокзалах, железнодорожных, речных и авиационных, в особенности на последних. До чего же приятно видеть, как снижается самолёт, как из него вереницей выходят пассажиры и идут по лётному полю к аэровок­залу. А навстречу им уже спешат отлетающие пассажиры. Входная дверь захлопывается, лесенка отводится в сторону, винты медлен­но вращаются и вот сначала потихоньку, потом быстрее самолёт движется на взлётную полосу, на минуту останавливается и вдруг винты начинают вращаться с бешеной скоростью, самолёт, ускоряя ход, бежит по бетонной дорожке, отделяется от неё и вскоре исчезает в небесной дали.

До сна ещё было часа два или три, и я снова вышел в город и покатался по всем направлениям на трамваях, чтоб хотя бы из окна вагона осмотреть побольше в этом первом для меня дальне­восточном городе, гораздо более культурном, современном и бла­гоустроенном, чем прославленный Иркутск, очень мне не понравив­шийся. Утром я занял свое место в таком же ИЛ-12, как до сих пор, и через два часа, без приключений, и без особых впечатлений, прилетел во владивостокский аэропорт, от которого узкоколей­кой надо было добираться до городского железнодорожного вокзала.

Во Владивостоке мне уже была приготовлена койка в двухместном номере гостиницы "Челюскинец", занятом недавно приехав­шим сюда , главным инженером херсонской верфи. Оформившись в гостинице, я вместе с отправился в порт. Там меня встретили прораб верфи - мой старый знакомый с ещё довоенных времен и мой представитель - . Среди рабочих-судобетонщиков, приехавших из Херсона, тоже нашлись мои старые знакомые, в том числе десятник Середов, работавший со мной ещё до войны.

Все подготовительные работы к сращиванию секций дока шли нормальным ходом и качество работ не вызывало каких-либо замечаний. Это давало возможность несколько ранее назначенного сро­ка выехать на Камчатку, и потому мы с Бандурянским заказали себе каюту на пароходе "Азия", отходившем в Петропавловск-Камчатский через неделю. До отъезда на Камчатку я ежедневно на катере переезжал через прославленный залив Золотой рог, часа полтора или два проводил на доке, после чего был свободен до следующего дня.

Хотя я впервые попал во Владивосток, он уже был немного знаком мне по рассказам друзей и сослуживцев. Кроме того, в начале тридцатых годов, работая в Проектверфи, я занимался реконструкцией бетонных набережных Золотого рога, и тогда уже составил себе кое-какое представление о Владивостоке, о его жителях, о его влажном климате с постоянными дождями, из-за которых, будто бы, жители круглый год не расстаются с плащами и зонтиками. К счастью, за время моего пребывания во Владвивостоке не выпало ни капли дождя, и всё своё свободное время я смог посвятить хождению по городу и по его окрестностям.

Возле гостиницы, в которой я жил, начинался спуск к городскому пляжу и через пять минут ходьбы от дверей гостиницы, я уже был на нём. Песчаный отлогий берег, тёплая и очень солёная вода с каким-то особым привкусом, таким приятным, что плывя брассом, я широко открывал рот, чтоб в него попадала встречная волна, чтобы всё время можно было ощу­щать этот специфический вкус тихоокеанской воды.

Ездили мы компанией и в дачную местность километрах в двадцати от города по узкоколейке и там "пляжились" во всю. Заходил я в этой дачной местности к знакомым моего одесского сослуживца . Приняли они меня очень приветливо, угощали всевозможными свежесорванными фруктами и виноградом из своего сада. Самых разнообразных фруктов, часто впервые мною виденных, было в этом саду изобилие. Как видно, дождли­вый и вместе с тем очень тёплый климат Владивостока способст­вовал этому изобилию и разнообразию, но, пожалуй, ещё больше чем фрукты, меня поразило и очаровало изобилие цветов, среди которых самыми роскошными были гладиолусы всех возможных рас­цветок. Это страстное увлечение пошло на пользу городским улицам, на которых всюду, где только возможно, устраивались газоны и клумбы с самыми разнообразными цветами, очень украшающими го­род.

Обедал я, нередко с , в отличном ресто­ране при гостинице "Золотой рог", а ужинал большей частью в ресторане гостиницы "Челюскинец", где жил. Хоть я вообще-то не любитель рыбы и в ресторане обычно заказываю что-либо мяс­ное, но здесь, во Владивостоке, ни разу я не заказывал биф­штексов, шницелей или шашлыков. Нигде ещё до сих пор я не встречал таких замечательных блюд, приготовленных из рыбы. То ли местная свежая тихоокеанская и дальневосточная рыба была вкуснее мороженой европейской, то ли здешние повара научились от своих учителей-китайцев каким-то особенным способам приго­товления рыбных блюд, но только, живя во Владивостоке, я ничего, кроме рыбы в разных её видах, есть не хотел.

Ужинали, как я уже говорил, мы обычно вдвоём с Бондурянским в ресторане гостиницы "Челюскинец". Точнее говоря, мы не столько ужинали, сколько наблюдали за кутежом приехавших из дальних рейсов моряков и рыбаков. Часам к десяти вечера ни одного свободного столика нельзя было найти, поэтому мы зани­мали столик пораньше, не позднее девяти часов, заказывали какое-нибудь порционное блюдо, требующее длительного приготов­ления, и ждали. Вместе с нами заблаговременно занимали столики девицы и дамы полусвета, за бутылкой лимонада поджидающие клиентов.

Постепенно заполнялся весь зал. За каждым столиком, уставленным бутылками с коньяком или со столичной водкой и изред­ка - с натуральным вином, сидели моряки со своими дамами и пили любое спиртное только стаканами, а некоторые ухари даже пивными кружками. Оркестр начинал наигрывать всё более и более залихватские танцевальные мелодии, и пространство среди столиков заполнялось танцующими парами. Вскоре после первого же танца часть парочек покидала зал, а на освободившиеся места бросались опоздавшие, ожидавшие своей очереди в вестибюле ресторана. Часам к одиннадцати-двенадцати веселье достигало апогея. К этому времени мы с Бандурянским уходили в свой номер, чтоб успеть выспаться, так как на док обычно мы ходили с раннего утра. Засыпая, мы сквозь сон слышали звуки оркестра, женские взвизгивания, мужской хохот, звон разбитой посуды. Веселье заканчивалось лишь под утро.

Накануне отъезда на Камчатку я побывал в Дальморниипроекте, повидал там одного из выпускников механизаторов - Феликса Гесслера, женатого на одной из моих учениц-гидротехничек. Мы уговорились встретиться у него дома по возвращении моём с Камчатки. Съездил я ещё в Высшее мореходное училище, но никого из знакомых там не встретил. Все были либо в летнем плавании с курсантами, либо в отпуске на дачах, либо на курортах на Чёрном море.

ТИХИЙ ОКЕАН

15-го августа 1955 года, через десять дней после приезда во Владивосток, я вместе с Бандурянским выехал на "Азии" в Петропавловск. У нас была очень просторная и комфортабельная каюта I класса. Так как весь рейс погода была отличная, то в каюте мы только ночевали, а остальное время проводили на прогулочной палубе, в салонах и в ресторане.

Пароход был переполнен камчадалами, возвращающимися из длительных, часто даже полугодовых отпусков. Причём те, кто два года подряд не уезжал в отпуск, на третий год сразу получал шестимесячный. С карманами, набитыми деньгами, уезжали дальневосточники в отпуск, много кутили по дороге, сыпали всюду деньгами, а ист­ратившись вконец, уже скромно и тихо возвращались из отпуска с "материка" на свою Чукотку, Камчатку или на Колыму. Именно такая, вполне скромная малоденежная публика ехала с нами на "Азии". Шум был в основном от изобилия детворы, а так как на "Азии" бассейнов для купанья не было (это был старый пароход, проданный нам по репарации), то для детей, изнывающих от жары, устраивали обливанье из шлангов морской забортной водой. Все два дня, что мы шли в Японском море до Сахалина, была очень жаркая погода, и детвора беспрерывно плескалась на палубе, обливая друг друга из шлангов. А мы, солидные пассажиры, с завистью смотрели на ребятишек.

Особенно тепло было на второй день пути, когда мы подхо­дили к проливу Лаперуза и когда на горизонте виднелись гористые берега Хоккайдо, самого северного острова Японского архипелага. В это утро, зайдя в ресторан, чтобы позавтракать, я разгово­рился с очень позабавившим меня пассажиром. Это был очень мощ­ного телосложения пожилой человек в тельняшке. На столе перед ним стояли две поллитровки столичной водки, громадный кусок шпига и полбуханки ситного. На заказанный мною чай и яичницу он посмотрел с пренебре­жением и с отвращением отвёл глаза в сторону. Для начала я спросил его, куда и откуда он едет. Оказалось, что это старшина водолазов из Большерецка - маленького рыбачьего посёлка на за­падном побережье Камчатки, куда он и возвращается из отпуска. Дальше я выведал, что отпуск он проводил в Москве, так как нигде в России, кроме Большерецка, у него нет ни знакомых, ни родных. А в Москве можно хорошо провести время даже при полном отсутствии знакомых или родственников.

"Как же вы проводили время в Москве, прожив там в одиноче­стве несколько месяцев?" - спросил я, думая услышать, что Емельян Антонович (так звали моего собеседника) расскажет о хождении по музеям, театрам, о памятных московских местах и т. п. Но услышал я совсем другое: "Парк культуры имени Горького, знае­те?", - спросил меня Емельян Антонович. И услышав от меня, что я знаю этот парк, продолжал: "Так, вот, там, на Москва-реке, есть ресторан - поплавок. Больно хорошо там сидеть - с речки ветерок прохладный, пива и водки - хоть отбавляй, и еду дают вкусную, с самого утра до двенадцати ночи не выгоняют с поплавка, сиди себе и отдыхай".

Выяснилось, что ночевал мой водолаз в комнате отдыха на Ярославском вокзале, а, вставши утром, умывшись и побрившись, сразу же ехал на поплавок и вечером уходил оттуда ночевать всё туда же, на Ярославский вокзал. Кроме вокзала, метро и поплавка в Москве он ничего не видел и остался вполне доволен таким отдыхом за три месяца отпуска. Выяснилось также, что при выезде из Большерецка у него на руках было 60 тысяч (старыми деньгами). По приезде во Влади­восток он положил там, в сберкассе, на обратный путь десять тысяч, а остальные истратил в Москве и в дороге до Москвы и обратно. На оставленные десять тысяч он взял билет III класса на "Азии" и купил подарки жене и дочкам - отрезы на платья. Докончив свой рассказ, он, в свою очередь, задал мне вопрос - как я могу в такую жаркую погоду пить чай? Я ответил, что меня ещё больше удивляет - как может он в такую жару с утра пить водку?

Проходя проливом Лаперуза, мы видели сле­ва, в дымчатой дали Хоккайдо. Так близко были эти берега, так хотелось бы побывать там! Но даже на Сахалин не зашла наша "Азия", а о Японии и говорить нечего. Ещё из Владивостока, перед отъездом я дал телеграмму на Сахалин в Корсаков моему бывшему студенту - ­нову с просьбой встретить меня при заходе в порт нашего парохода. Через несколько лет, уже в Одессе, я, встретив Сухано­ва, узнал, что получив от меня телеграмму, он организовав встречу, собрав выпускников ОИИМФа, но "Азия" вошла в Охотское море без захода на Сахалин. Так и не пришлось мне повидать Сахалин, о котором я так много читал ещё в детстве у Чехова и Дорошевича.

В Охотском море похолодало, и купанье детей на палубе пре­кратилось. Но я по-прежнему бόльшую часть времени проводил на палубе, глядя на море, на появляющихся временами быстрых касаток и на видимые вдали очертания Курильских островов. С инте­ресом следил также за несколькими владивостокскими птичками, похожими на воробьёв. С первого дня нашего плавания они устрои­лись на самом верху одной из мачт. Весь долгий шестидневный путь они провели на пароходе, временами слетая со своей мачты на палубу, где для них пассажиры рассыпали крошки хлеба. А иногда они летали над водой рядом с кораблем, щебетали в воз­духе, подлетали одна к другой и, по всему видно, веселились. Куда они делись по приходе на Камчатку - не знаю. Может быть, слетели на берег, а может быть с "Азией", к которой уже при­выкли, вернулись во Владивосток.

На шестой день плавания, пройдя Курильским проливом, оста­вив слева по борту крупный остров Курильской гряды Парамушир, мы вышли в Тихий океан. Боже мой, сколько дум, сколько мечтаний, связанных с Ти­хим океаном, было у меня в молодости, как мне хотелось побы­вать там, где путешествовали герои романов Жюль-Верна, Буссенара, Жаколио, Джека Лондона!

И вот, наконец, я в Тихом океане! Всё здесь иное, чем до сих пор я видел на Балтийском, Чёрном, Каспийском, Японском и Охотском морях. Погода была тихая и безветренная, но издалека идущие волны океана, волны Тихого океана, были длинными и высокими. Плавно надвигалась волна, плавно поднималась на гре­бень волны наша "Азия" и также плавно опускалась. Тысячи, а может быть, десятки тысяч морских птиц качались на волнах, ныряли за рыбой, взлетали, неся в клюве свою добычу к гнездовьям на береговых скалах. Вот теперь только я понял, что значит "птичий базар", о котором часто слыхал и читал, но никогда не представлял себе, что так много крупных птиц может собираться в одном месте.

Самый северный Курильский остров Парамушир пройден, и мы уже идём вдоль восточного берега Камчатки, идём очень далеко от берега, километров за двадцать, по меньшей мере, а несмотря на это расстояние, невооруженным глазом видно, как, пенясь, разбиваются о береговые скалы могучие океанские волны.

Потом начинают показываться очертания камчатских вулканов. Мимо одного из этих вулканов, уже невдалеке от конца пути, мы проходим, когда заходящее на западе солнце скрывалось за верхушкой вулкана. Этот момент мне удаётся запечатлеть на фотопленке. Показываются "Два брата" - скалы у входа в знаменитую Авачинскую бухту, в которой, как говорят, мог бы разместиться флот всех мировых держав. Входим в бухту и вдали видим вулкан, высящийся над Петропавловском-Камчатским.

Ещё через час мы швартуемся у пассажирского вокзала и выходим на берег. Наконец-то мне посчастливилось ступить на землю самой далекой российской окраины!

В ПЕТРОПАВЛОВСКЕ-КАМЧАТСКОМ

Наш док был установлен на акватории судоремонтного заво­да в поселке Индустриальном вдали от центра города, в севе­ро-восточном углу Авачинской бухты. Только узкой грядой прибрежных скал заводская акватория отделялась от Тихого океана. Но эта скалистая гряда была надёжной защитой от бурного океана, лишь по недоразумению названного Тихим, зато соседние малень­кие заливы, выходящие устьем в океан, подвергались жестоким нападениям со стороны океанских волн. В одном из таких залив­чиков, вблизи от завода, я видел следы разрушений по вине не­давнего цунами. К счастью, по берегам этого заливчика были только временные нежилые строения, и потому человеческих жертв не было и убытки оказались незначительными. Взлёт волны цунами снёс сараи, расположенные на 10-12 метров выше уров­ня воды. Страшно подумать, что было бы, если вместо сараев здесь были бы человеческие жилища, но, к счастью, их не было.

Мы с Бандурянским не стали искать гостиницы в самом горо­де и приняли правильное решение - поселились на доке. Каждому из нас предоставили отдельную каюту, предназначенную в будущем для членов докового экипажа. Жить на доке было вполне удобно и очень полезно для ра­боты, так как мы подоспели к очень ответственному этапу, завер­шающему почти полностью выполненные подготовительные работы.

Начиналось опускание кессона под место стыковки секций дока. Уже были подготовлены арматура и опалубка стыков, уже был спу­щен на воду металлический кессон, доставленный на доке из Херсона. Оставалось подвести этот кессон под место стыка, сомкнуть секции, откачать воду из кессона и осушить место бу­дущего стыка. После этого следовало сварить арматуру и забетонировать стык. А после затвердения бетона надо было сомкнуть трубопроводы и остальные коммуникации обеих секций.

Все эти работы должны были занять немало времени - два-три месяца, и я, конечно, на всё это время оставаться не мог. Я пробыл на доке лишь тот непродолжительный отрезок времени, в течение которого сомкнули обе секции и начали сварку арматуры. Что касается Зиновия Петровича, то он после моего отъезда пробыл ещё две недели, пока не закончилась сварка арматуры и бетонировка стыка.

Каждое утро я завтракал в заводской столовой вблизи от стоянки дока. Там же и обедал, кроме нескольких раз, когда я рано освобождался от работы и мог съездить в город, где и обедал в одном из немногочисленных ресторанов. А ужинал каждый раз на самом доке, где было организовано питание для всех ра­ботающих на нём. На доковом камбузе готовили почти исключи­тельно блюда из местных даров моря. Были блюда из местной рыбы, которые я ел охотно. Но были блюда и из разных моллюсков, кра­бов и прочей живности, до них я не прикасался, так как всегда испытывал брезгливое чувство ко всему подобному. И если вече­ром не было рыбного блюда, то я выходил из положения, открывая банку китайской тушёнки. В те годы у нас была ещё великая дружба с китайцами, и магазины Петропавловска были переполнены китайскими консервами и фруктами.

В часы, свободные от работы на доке, можно было любоваться берегами Авачинской бухты. Совсем близко от нас на северном берегу поднимались прибрежные сопки, покрытые необычными на вид хвойными и лиственными деревьями. Стволы каждого из этих деревьев на высоте двух-трёх метров от земли, круто изгибались и тянулись книзу под тем же уклоном, что и склоны сопки. Таких деревьев, стелющихся по склонам гор, я не видывал нигде, кроме Камчатки. Такая форма деревьев вызывалась обилием снегов, ко­торые, сползая весной вниз под уклон, увлекали за собой ство­лы молодых ещё деревьев. После того, как сходил снег, начина­лись сильные постоянные ветры, дующие сверху вниз, и деревья не могли выпрямиться. А на следующую зиму всё повторялось в том же порядке.

На южном берегу были в дымке видны прибрежные леса и скалы и над ними, постоянно дымящийся конус Корякского вулкана. На запад от места стоянки дока раскинулся судоремонтный завод Министерства рыбной промышленности, которому и был предназначен наш док. Вдали за заводом виднелся Авачинский вулкан, тоже постоянно слегка дымящийся.

Док был установлен у набережной из металлических свай в очень тихом уголке заводской акватории. Вода вокруг дока постоянно была гладкая, как зеркало, и потому с борта, а ещё лучше - с переходных мостиков можно было видеть всё, что делает­ся на дне бухты. Тут я впервые в жизни увидел неимоверное ко­личество морских животных и растений, о которых раньше только слышал и имел самое смутное представление об их существовании. По дну повсюду ползали морские звёзды, иногда появлялись кра­бы и какие-то ракообразные существа, медуз всевозможных видов было великое множество, какие-то мохнатые растения росли на дне, а между ними сновали мелкие и довольно крупные рыбы. Любители-рыболовы из числа рабочих, приехавших на док из Херсона на период его сращивания, говорили, что у себя на Днепре они и не подозревали о таком изобилии рыбы. Их ежедневная до­быча и шла на доковый камбуз.

Одну из выловленных морских звёзд, высушенную на солнце, подарили мне, и я привёз её с собой и, в свою очередь, подарил сыну.

В городе мне пришлось быть не больше трёх или четырёх раз за всё время жизни на Камчатке - уж больно сложно было добираться до города автобусом, ходившим очень редко. В то время, в конце августа - начале сентябре, что я находился в Петропав­ловске, была исключительно хорошая погода - всё время солнце и ни разу не было дождя. И если в этих условиях из Индустриаль­ного посёлка ездить в город было нелегко, то можно себе пред­ставить, как были трудны такие поездки в дождливое время или зимой.

Как-то раз из-за неисправности автобуса я с полдороги вынужден был пешком возвращаться на док, вместе со мной шествовали и остальные пассажиры автобуса и в том числе заводской рабочий, уже старик. Сетуя на сообщение с городом, мой спутник поведал мне о том, что прошедшей зимой вся дорога была занесена снегом, и автобусы ходить не могли. У кого были лыжи, тем удавалось сравнительно легко добираться до города и обратно. Тем же, кто не был лыжником, приходилось тяжко. Выручало лишь то, что здесь, на Камчатке, поверхность снежных заносов не рыхлая, как в Сиби­ри или Европе, а довольно твёрдая, влажные ветры способствуют образованию плотного и прочного наста.

Мой спутник рассказал мне свою, очевидно, байку для приезжих, как однажды зимой, возвращаясь из города, он очень устал и долго искал, где бы можно было передохнуть. Наконец, он увидел пенёк. Отдох­нув на нём, он присмотрелся и понял, что сидел на верхушке телеграфного столба!

Тех трёх или четырёх раз, что мне удалось попадать в го­род, было вполне достаточно для ознакомления с ним и с его немногими достопримечательностями. По моим наблюдениям, в Петропавловске-Камчатском всего лишь одна улица, идущая через весь город, параллельно берегу. Сразу же за этой улицей начинаются довольно крутые склоны прибрежного хребта, тянущегося до поселка Индустриальный. На склоне этого хребта, выше главной улицы, проложены одна-две узенькие, большей частью даже не мощёные, улочки, соединенные с главной улицей проул­ками, круто поднимающимися в гору. Здания городского типа, невысокие, не больше трёх этажей (из-за сейсмичности), находят­ся лишь на главной улице, на всех остальных улицах выстроены сельского типа домики, большей частью деревянные. Есть в городе небольшой театр, есть несколько техникумов, педагогический институт и филиал Хабаровского политехнического ин­ститута для заочников.

Недалеко от морского вокзала, выходящего на главную ули­цу, я видел памятник - пирамиду, водруженный в 1854‑м году в честь защитни­ков Петропавловска от нападения англо-французской эскадры во время Крымской войны. Ничего более примечательного в самом городе я не видел, если не считать того, что меня поразило - на стенах почти каждого деревянного дома были прибиты шкуры бурых медведей.

Я дважды побывал в своеобразном угол­ке - лесистой сопке на небольшом мысу Авачинской бухты. Эта сопка, именуемая в Петропавловске Сопкой любви, высилась над главной улицей. И в воскресные дни на ней собирались па­рочки. Никаких аллей и скамеек для них не было на этой сопке. Взбираться на неё надо било по тропинкам, а взобравшись, си­деть только на корнях деревьев или прямо на земле. Только внизу, по берегу вокруг сопки была проложено что-то, на­поминающее парковую аллею, никаких специально посаженных де­ревьев на этой сопке не было, и она была покрыта лишь местными деревьями и кустарником.

Этот первобытный характер придавал особую прелесть Сопке любви. Но, самое примечательное: на вершине сопки был вид на всю ширь Авачинской бухты, позади которой виднелась конусообразная вершина Корякской сопки – не угасшего до сих пор вул­кана. У подножья этого вулкана находилась знаменитая Паратунка, у горячих озёр которой, к моему великому сожалению, мне побы­вать не удалось. В этом селении, вблизи от южного берега Авачинской бухты, имеются выходы горячих подземных вод, согретых в глубинах Корякской сопки. В небольших озёрах вода круглый год - зимой и летом, имеет постоянную температуру воды около 25О С. Зимой всё вокруг покрыто глубоким снегом, а местные жители и приезжие бросаются в воду и купаются.

Как я уже говорил вначале, в городе я бывал сравнительно редко и бόльшую часть времени проводил в Индустриальном посел­ке на заводе и на доке. Там я и познакомился с одной чертой быта жителей Петропавловска, о которой забыть нельзя. Нигде я не встречался с таким непомерным потреблением спиртного, как здесь, на Камчатке. В первый же день, когда я пошёл в обе­денный перерыв в заводскую столовую, я был поражен тем, что увидел. Как полагается в рабочих столовых, я сначала встал в очередь к кассе, чтобы получить талоны на выбранные мною блюда и там же у кассы заплатить за хлеб и напитки - квас, ситро или чай, стоя в очереди. Я видел как те, кто впереди, уплатив в кассе, тут же у буфетчицы получали, помимо хлеба, стакан какого-то ситро красного цвета и стакан чистой белой негазированной воды. Сидя за столиком, они как-то странно пили из этих стаканов. Потом уже, на следующий день, я узнал, что стакан прозрачной жидкости - это стакан чистого спирта 96о, а в стакане с красной жидкостью, было не ситро, а настойка, сорокаградусная рябиновая или клубничная. Я был просто потрясён тем, что здесь, в завод­ской столовой рабочим, идущим после обеда на работу, дают спиртное такой крепости и в таком количестве.

По-видимому, и в самом деле, на Камчатке что-то необъяснимое побуждает пить крепкие напитки. Сужу по себе самому. Здесь как-то незаметно, бывая в ресторане, я привык за обедом выпивать грамм двести коньяка, чего до сих пор никогда со мной не бывало. А вечерами - за ужином на доке, в компании Бандурянского я свободно выпивал с пустяковой закуской бутылку коньяка "пять звёздочек". Только водку или спирт я не пил там. Слишком отвратителен для меня, как всегда, был сам запах спирта.

В начале сентября мне надо было уезжать во Владивосток, откуда после проверки хода работ, мне предстояло вылететь обратно в Одессу. В этот раз я возвращался в худших условиях, чем на "Азии". На пароходе "Сибирь" мне удалось получить только верхнюю койку в шестиместной каюте II класса.

А СПРАВА ПО БОРТУ КУРИЛЫ

Погожим сентябрьским утром "Сибирь" отходила из Петропавловска. Отдали швартовые, заработали винты, и медленно пароход начал отчаливать. Послышались громкие прощальные крики как с борта парохода, так и со стороны провожавших. В воздух летели бутылки, раздавался звон разбитого стекла, и я подумал сперва, что опорожненные бутылки падают на пристань и там разбиваются на мелкие осколки, но, выглянув за борт судна, я не увидел чистой воды. Вся её поверхность вокруг парохода была покрыта плавающими пустыми бутылками из-под водки и коньяка. Поголовно все высыпавшие на палубу пассажиры были пьяны или в лучшем случае навеселе, даже женщины, молодые, среднего и пожилого возраста, не составляли исключения. Пожалуй, лишь я один, да несколько детишек дошкольного возраста, были трез­выми.

Пароход уже шёл полным ходом к «Двум братьям». Скоро мы должны были выйти в океан, а палубные пассажиры то и дело с громкими криками опорожняли очередную бутылку спирта и выбрасывали её за борт. Стоя на корме и глядя на пенящуюся струю воды, можно было по плавающим бутылкам проследить весь путь "Сибири" от Петропавловского морского вокзала.

В последний раз взглянул я на Сопку любви, на строения судоремонтного завода, и мы вышли в Тихий океан. Снова сопки и вулканы, теперь уже справа по борту. Снова птичьи базары, сно­ва громадные, но не бурные океанские волны. А на палубе начи­нает твориться что-то несусветное. В одном из закоулков вижу группу пьяных матросов вместе с таким же пьяным капитан-лейте­нантом. Они распивают, уже не знаю какую по счёту, бутылку, гром­ко обсуждают что-то, хохочут и матерятся, и вдруг я вижу, как один из матросов хватает офицера за грудки, трясёт и ста­рается что-то ему втолковать, но тот спорит и сам начинает трясти матроса. Тогда матрос начинает бить офицера по лицу, по шее и завязывается настоящая пьяная драка, причём по­беда явно клонится на сторону матроса.

Возмущённый таким нарушением воинской дисциплины и субординации, ищу глазами милиционеров, сопровождающих корабль в те­чение всего рейса. Но никого из них не видно. К чему им появляться здесь, когда царит такая "завируха". Они покажутся на палубе в конце рейса, когда всё утихнет, когда надо будет оштрафовать пассажира, плюнувшего на палубу или пассажира с билетом IV класса, зашедшего в бар первого класса. Вдруг, вдали я вижу стоящего у борта представительного адмира­ла в полной форме. Вот кому нужно заявить о драке матроса со своим командиром-офицером, уж адмирал-то немедленно наведёт порядок и восстановит попранную воинскую дисциплину. И я спешу сообщить адмиралу о позорном происшествии. Адмирал делает боль­шие глаза, благодарит меня за сообщение и немедленно спускается по трапу в помещения первого класса, заходит в свою каюту, а я остаюсь там же, где и был - на прогулочной палубе до самого Владивостока.

Адмирала я больше не видел, наверное, он всё же выходил из своей каюты, но уже не в своей форме, а в гражданском платье. Хорошо, что драка не дошла до поножовщины. На следующий день я опять видел обоих драчунов, на этот раз нежно обнимающихся и всё таких же хмельных.

На второй день мы уже шли в Охотском море. Каждый раз, когда мы были на траверсе какого-нибудь острова Курильской гряды, из репродуктора на палубе и по каютным радиоточкам передавали очень интересные сведения об этом острове - о его размерах, о населении, о промыслах, о фауне и флоре. Но слушали эти сообщения лишь немногие трезвые и слегка пьяные пассажиры. Боль­шинство продолжало допивать взятые запасы спирта.

К вечеру на палубе начало твориться что-то весьма похожее на ночь на Лысой горе. Отпускники с карманами, набитыми деньгами, с желудками полными вина, с сердцами, жаждущими любви, начинали любовные развлечения с женской частью команды "Сибири". Многочисленные официантки, буфетчицы и номерные высыпали на палубу, и в наступивших сумерках можно было различать прижавшиеся друг к другу фигуры, сидящие, а иногда и лежащие не толь­ко под шлюпками, но и на скамьях прогулочных палуб. Потом я узнал, что это носит название "первичной обработ­ки" уезжающих в отпуск на материк. Статистики утверждали, что так с денежных отпускников снимают от 20 до 25 процентов их денег. Вторичная обработка производится во Владивостоке, причём в ожидании выезда на запад у отпускни­ка остается не более 40-45 процентов первоначального капитала. Очевидно, живя в гостинице "Челюскинец" во Владивостоке, я и видел вечерами в ресторане процессы вторичной обработки. По поводу третьей стадии обработки я ничего не узнал, кроме того, что она происходит где-то на "материке", за пределами Дальнего Востока.

Утром на третий день пути мы ещё были в Охотском море. Я сидел на палубе, глядя на японские рыболовные суда, как вдруг из репродуктора послышался голос помощника капитана, который сообщил, что сейчас по судовому радио выступит пассажир такой-то, который хочет рассказать о своём чудесном спасении и побла­годарить экипаж "Сибири" за своё спасение.

Дело было таково. Спасённый пассажир был рыбаком из како­го-то небольшого посёлка на западном побережье Камчатки. Ехал он в отпуск на Украину к своим родителям и вёз с собой приличные отпускные. Всё время, начиная с отхода "Сибири" из Петропавловска, он беспробудно пил. Основательно пьян был и накануне вечером, когда, распрощавшись (и, очевидно, расплатившись) со своей мимолётной подругой, он решил пойти к себе в каюту поспать. Ничего не соображая, он не заме­тил, как прошёл мимо трапа, ведущего туда, куда ему надо было идти, и побрёл дальше, пока не дошёл до носа корабля. Там он искал свою каюту, увидел на фальшборте в носу горизонтальное крепление, достаточно широкое, которой он и принял за койку. Не раздеваясь, он кое-как улёгся на это крепление и крепко заснул. Среди ночи ему понадобилось сходить в туалет и, чтобы сойти с того, что он принял за свою койку, он перебросил сначала одну ногу через бортовые перила, а потом и весь перекинулся за борт. Но вместо того, чтобы очу­титься на полу, он оказался за бортом корабля.