Введение в философию (стр. 8 )

Руководствуясь стремлением “соединить” истину с бытием, о. П. Флоренский говорил о совпадении в русском языке “истины” и “естины”. (…)

Но если не все, что есть – истина, не отсвечено истиной, то надо вернуться туда и к тому, где они еще абсолютно совпадают, т. е. вернуться к истоку, который без всяких натяжек – одного корня с истиной. Только положившись на исток и вступив на путь к истоку, мы если и не достигнем его, то уж хотя бы будем отчетливо уверены в своем движении к нему. Коренная общность истины и истока в буквальном смысле подвигает нас вплотную к внимающему пониманию существующего.

В плане сущностного понимания вопроса об истине (т. е. для нас в плане онтологическом), рожденное исступлением переживание бытия-у-дара не есть только или прежде всего переживание психическое, так как переживает не одна только душа, но все естество человеческое. Поэтому в еще большей мере это есть про-живание, подобное скорее тому про-хождению через узкий про-ход, который ведет из платоновской “пещеры” к действительному источнику света.

Внимающее сущности сущего из-умление делает ум от-крытым, разверзает его для источающего истока. Исступление души и изумление ума приобщают душу и ум истине. По форме это различные процессы, но содержательно, – как причащающие истине – сущностно подобные. Душа про-живает, ум про-мышляет (про-мысливает).

Внимающее исступление бытийственно синонимично разворачиванию. Дар (мерисмос) правит уделом, разворачивая диссонирующие душу и ум путника к тому, что ей (ему) подлинно близко и сродно – “роднику-истоку”. В исступлении истина открывается трояко:

1) как выданное бытие подлинного, т. е. как “ключ”;

2) как забота о подлинном и его разворачивании, т. е. как “родник”;

3) как основа единственно подлинного, требующего обязательного возвращения к нему, т. е. как “исток”.

ВВЕДЕНИЕ В ФИЛОСОФИЮ*

Философия и наука

… Нами введены два принципа научного мышления. Во-первых, так называемый принцип объективации. Он состоит в том, что я сознаю, что совершаю какую-то особою операцию, когда некоторым состояниям своего сознания и опыта приписываю свойства быть картиной происходящего в мире вне этих самых состояний. То есть я как бы объективирую определенные состояния сознания, выношу их вовне и отделяю от себя, говоря о них: вот объект – я его наблюдаю или о нем знаю. (…)

Объективация предполагает вынесение вовне в качестве объекта чего-то такого, о чем возможны контролируемые и на опыте проверяемые суждения. А когда я говорю, что у дерева есть душа, то есть некая самостоятельная инстанция, не зависящая от меня причина наблюдаемых явлений, то самим языком описания, построенным мною, исключаю саму возможность высказывать об этом дереве научное суждение. (…) Следовательно, то, что называется “объективацией”, есть совершенно особая процедура, характеризующая науку, но явно имеющая свои “предпосылки” и “условия”. (…)

И второй существенный принцип, который тоже имеет философские корни – принцип понятности мира. Этот принцип – самостоятельный предмет философии. Он предполагает следующее: чтобы мы могли понимать мир, в нем должны выполняться предпосылки самого существования человека, понимающего этот мир. То есть научное высказывание предполагает некоторое исходное или первичное сращение человека с миром; что мир сам содержит в себе предпосылки существования такого существа, которое этот мир может познавать и иметь о нем знание. (…) Или скажем так: “принцип понятности” есть принцип некоторого космологического включения человека. Мы понимаем тот космос, в который мы, каким-то подобным ему образом, включены. Но само это космологическое включение может меняться, варьироваться и на разных основаниях каждый раз устанавливаться человеком заново. (…)

Но знание в свою очередь может ставить нас перед ситуацией разрушенного понимания или разрушенной наглядности. Так, формулы физики в силу того, что они иначе строятся в теории относительности и в квантовой механике, содержат в себе, в том числе и символический, непонятный элемент, когда описываемые ими действия природы не могут быть уподоблены никакой наглядной человеческой модели. Поэтому, в частности, Поль Валери в свое время говорил, что современная физика в принципе непонятна. Ее теория есть лишь инструмент, который является не предметом понимания, а способом действия, получения в конечном итоге, посредством непонятных манипуляций, каких-то практически значимых и практически достоверных результатов.

То есть человек может быть отъединен не только от мира вещей – не иметь с ним соразмерности, но и от мира знаний. Не только вещи могут быть непонятны, но и знания могут быть непонятны. В этом смысле я и провожу аналогию с “космическим чудом”. Это просто метафора, поясняющая ситуацию принципа понятности с разных сторон: в каком-то смысле человек, написавший эйнштейнову формулу или формулу квантовой механики, тоже есть космическое чудо для нас. Он говорит с нами на марсианском языке, внутренних правил интеллигибельности или понятности которого мы не знаем. И тогда, следовательно, это знание такое же, как и вещь. Ведь чем вещь отличается от знания? Знание мы понимаем, а вещи – исследуем. (…)

… Принцип понятности, формулируемый в основаниях науки, в самих теориях никогда эксплицитно не формулируется. Но он указывает на важность удержания предпосылки о различии между исследуемыми вещами и понимаемыми или воспринимаемыми знаниями. И эта предпосылка состоит в некоторой предваряющей акты знания соразмерности человеческого существа, занимающего определенное место в мире, частью которого он является.

Поэтому философия все-таки особая вещь и странностям ее не надо удивляться просто потому, что каждый раз приходится заново проделывать работу, которая направлена на восстановление или прояснение условий понятности. То есть философия не есть сумма знаний, хотя она может пользоваться любым материалом науки, искусства, права и т. д. Ибо ее интерес всегда направлен на внутренние сцепления конкретных – научных, художественных и других – актов понимания, актов знания, связанных с положением человека в мире, от которых зависят возможности понимания. А от понимания зависит знание. Эти внутренние сцепления внешне проявляются в определенных симптомах, к которым философ должен быть чувствительным. И потому работа философии кажется вечной и одинаковой, ибо сами эти условия – не даны раз и навсегда.

Скажем, тот же принцип понятности не дан раз и навсегда. Его приходится устанавливать, воспроизводя всякий раз какие-то новые условия человеческого существования, чтобы было возможно восстановление понимания.

Б. Хеллингер

ИСТОЧНИКУ НЕ НУЖНО СПРАШИВАТЬ ПУТИ.*

Истина

Истина – это нечто, что стремительно появляется из небытия и снова погружается в небытие. Она появляется внезапно и снова исчезает. В тот миг, когда она приходит, она верна. В этом нет сомнения. Мы недооцениваем существа истины и познания. Пытаясь увековечить момент истины, мы недооцениваем ее быстротечность. Истина – это быстротечное благо. (…)

УЧАСТНИК: Но это, конечно, очень субъективное открытие.

БЕРТ ХЕЛЛИНГЕР (далее Б. X.): Совсем нет. И в этом все дело. Если истина открывается в процессе семейной расстановки, она доступна всем.

УЧАСТНИК: Но только после того, как ты ее сконструировал.

Б. X.: Я не конструирую, я ее вижу. Она открывается внезапно.

Феноменологический путь познания

(…) В основе феноменологии лежит иное понимание истины, чем то, что привычно нам. Мы часто пытаемся зафиксировать истину, полагая, что она непреложна и вечна. Мы думаем: «Это я открыл истину, она у меня в руках. С ее помощью я могу овладеть проблемой или даже целым миром!». Такой поиск истины – это особый внутренний процесс.

Однако такая истина зачастую просто придумана. Вот тут и начинается спор между теми, кто думает, что их истина верна, и теми, кто считает, что их истина «вернее», при этом и те, и другие полагают, что взяли истину в аренду. Так истина становится мячиком в борьбе двух сил. Такое противоборство всем нам знакомо.

Феноменологическая истина иная. Эта истина показывается лишь на миг (и мы с вами могли это наблюдать в процессе работы). Что-то покажется на свет – ты видишь блеск. Пытаешься схватить это – оно исчезает. Стремление в терапии нечто «проработать» – это такая попытка схватить. (…) Стоит занять феноменологическую позицию, и истина сможет показаться такой, как есть. Я смотрю на нее, склоняюсь перед ней и позволяю ей снова уйти. Внезапное появление истины действует гораздо сильнее, чем ее обсуждение. Она просто была здесь и ушла.

Истина всегда проявляется по-разному. Она никогда не повторяется. Терапевт благодарен ей, когда она приходит, и отпускает, когда она снова уходит. Это как счастье: все радуются его приходу, а если оно уходит, надо дать ему уйти.

В таком случае не возникает никакого спора. Тут не о чем спорить. (…)

Итак, в качестве основной позиции феноменологическая терапия предполагает благоговение, благоговение перед действительностью. Тогда не возникает искушения манипулировать открывшейся действительностью, смягчать ее или усиливать. (…)

Признание путем отказа

(…)Такой подход открывает взору самое сокровенное. Терапия окончена, если удалось выявить самое сокровенное и соединить клиента с выявленным в самой глубине его души. Так истина становится событием, завершенным фактом своего существования.

Ф. Капра

ДАО ФИЗИКИ*

Смена парадигм

Во второй книге, «Поворотный пункт» (The Turning Point), я рассматриваю социальные последствия происходящей в наше время смены парадигм. Моей отправной точкой для этого исследования стал тезис о том, что все большие несчастья нашего времени – угроза ядерной войны, опустошение естественной окружающей среды, беспомощностью перед голодом и бедностью во всем мире ( и это лишь наиболее важные проблемы), –- все это только различные грани единого кризиса, имя которому кризис восприятия мира. Сущность этого кризиса в том, что сейчас большинство из нас – и, прежде всего, наше самые общественные институты – придерживаются понятий и ценностей, отживающего свой век мировоззрения, парадигмы которого совершенно несостоятельны перед проблемами перенаселенного и переплетенного неразрывными связями глобального мира. И в это же время передовые группы ученых, многие социальные движения и различные альтернативные объединения разрабатывают новое виденье действительности, которое станет основой будущих технологий, экономических систем и социальных институций.

Парадигма, которая уже сдает свои позиции, доминировала в нашей культуре несколько столетий. За это время она сформировала наше нынешнее западное общество и оказало значительно влияние на остальной мир. Эта парадигма включает в себя определенный ряд идей и ценностей, среди которых – взгляд на вселенную как на механическую систему, составленную из элементарных строительных кирпичиков; взгляд на человеческое тело как на машину; представление о жизни как о конкурентной борьбе за существование; вера в неограниченный материальный прогресс, осуществляемый в форме экономического и технологического развития; и последнее по порядку, но не по значимости, – вера в то, что общество, в котором женщина неизменно подчинена мужчине, «естественно». За последние десятилетия стало очевидно, что все эти предположения весьма ограничены и нуждаются в коренном пересмотре.

И такой пересмотр уже идет. (…)

Мои исходные тезисы… обретают новую ясность, будучи сформулированы заново и вписаны в более широкий концептуальный контекст. С другой стороны, они подтверждаются последними достижениями в других науках, в частности, биологии и психологии, и теперь я стою на значительно более твердой почве. Становится все более очевидным, что мистицизм, или «вечная философия», как его иногда называют, представляет наиболее последовательную философскую основу для новой научной парадигмы.

Это признание – еще не общепринятая истина; но оно, вне сомнения, ширится, и не только в науке, но и за пределами ее сферы. (…)

Новая парадигма в научном мышлении

Теперь я позволю себе вернуться к моим шести критериям нового мышления в науке. Первый критерий касается отношения между частью и целым. В механистической, то есть классической научной парадигме считалось, что в любой сложной системе динамика целого может быть описана через свойства частей. Если вы знаете части – их фундаментальные свойства и механизмы взаимодействия, – вы можете вывести, по крайней мере, в принципе, динамику целой системы. Поэтому правило было такое: чтобы понять любую сложную систему, ее нужно разбить на части. И сами части не могут быть описаны иначе, как только посредством расщепления их на еще более мелкие части. Но, если эту процедуру продолжать, вы неминуемо придете в какой-то момент к фундаментальным «строительным кирпичикам» – элементам, субстанциям, частицам и т. п. – со свойствами, которые уже не поддаются объяснению. Из этих фундаментальных строительных кирпичиков с их фундаментальными законами взаимодействия вы теперь можете строить что-нибудь целое и пытаться объяснить динамику этого целого свойствами составляющих частей. Это началось еще в Древней Греции во времена Демокрита; потом эту процедуру формализовали Декарт и Ньютон, и она считалась общепринятым научным подходом вплоть до конца XX века.

В новой парадигме соотношение между частью и целым более симметрично. Мы считаем, что, если свойства частей дают определенный вклад в наше понимание целого, то и сами эти свойства могут быть полностью поняты только через динамику целого. Целое первично, и если вы понимаете динамику целого, то можете – по крайней мере в принципе – вывести из нее свойства и паттерны взаимодействия всех частей. Эта смена приоритетов между частями и целым произошла в науке – прежде всего в физике – в период становления квантовой теории. Именно в те годы физики, к великому своему удивлению, обнаружили, что не могут больше пользоваться понятием части – например, атома или частицы – в его классическом смысле. Части уже не могли быть четко определены: их свойства менялись в зависимости от организации эксперимента.

Постепенно физики осознавали, что природу на атомном уровне нельзя представить как механическую вселенную, составленную из фундаментальных кирпичиков; скорее, это сеть отношений, и в конечном счете в этой взаимосвязанной паутине вообще нет никаких частей. Что бы мы ни назвали «частью», это фактически всего лишь паттерн, который обладает некоторой устойчивостью и только поэтому привлекает наше внимание. Новые соотношения между частью и целым произвели столь сильное впечатление на Гейзенберга, что даже свою автобиографию он назвал Der Ted und das Ganze – «Часть и целое». Осознание единства и взаимной связи всех вещей и событий и восприятие любого феномена как проявления фундаменталь­ной целостности – еще одна важнейшая общая черта всех вос­точных мировоззрений. Можно сказать даже, что это – самая сущность этих мировоззрений, да и вообще любых мистических традиций. Все сущее – это взаимозависимые, неразделимые и вместе с тем преходящие паттерны одной и той же высшей реальности.

Второй критерий новой научной парадигмы касается перехода от мышления в терминах структуры к мышлению в терминах процесса. В соответствии со старой парадигмой, существуют фундаментальные структуры, а еще – силы и механизмы взаимодействия между структурами; из всего этого и образуются процессы. В новой парадигме процесс мыслится как первичная категория, и любая структура, которую мы наблюдаем, ест проявление лежащего в ее основе процесса.

Процесс приобрел статус фундаментального понятия в физике благодаря теории относительности Эйнштейна. Признание того факта, что масса есть форма энергии, привело к исключению из научного тезауруса таких понятий, как материальная субстанция и фундаментальная структура. Субатомные частицы не состоят из какого-то материала: это паттерны энергии. Энергия же ассоциируется с активностью, с процессами, а это означает, что природа субатомных частиц принципиально динамична. Наблюдая их, мы никогда не видим ни субстанции, ни какой бы то ни было фундаментальной структуры. То, что мы наблюдаем, представляет собой динамические паттерны, беспрерывно переливающиеся друг в друга, – постоянный танец энергии.

Мышление, основной категорией которого является процесс, в высшей степени присуще восточным мистическим традициям. Чем больше изучаешь тексты индуистов, буддистов и даосов, тем очевиднее становится, что мир они представляют как движение, поток, перемены. И именно образ космического танца Шивы, в процессе которого непрерывно сотворяются и растворяются все формы, открыл мне глаза на параллели между современной физикой и восточным мистицизмом.

В современной физике представление о Вселенной как машине сменилось картиной взаимосвязанного динамического целого, части которого существенно взаимозависимы и должны мыслиться как паттерны космического процесса. Для того чтобы в такой взаимосвязанной паутине отношений определить какой-то объект, мы обрываем некоторые из взаимосвязей – концептуально, но также и физически с помощью наших приборов для наблюдения, – и, поступая таким образом, изолируем некоторые паттерны и интерпретируем их как объекты. Различные наблюдатели могут делать это по-разному. Например, если вы хотите идентифицировать электрон, можно оборвать некоторые его связи с остальным миром различными способами – используя различную технику наблюдения. Соответственно, электрон может проявить себя как частица, а может – как волна. Что при этом увидите вы – зависит от того, как вы на это смотрите.

Эту решающую роль наблюдателя в квантовой физике установил не кто иной, как Гейзенберг. По Гейзенбергу, невозможно говорить о природе, не говоря одновременно с этим о себе. И в этом заключается мой третий критерии новой парадигмы в научном мышлении. Я уверен, что он справедлив для всех современных наук, и я хочу назвать его переходом от объективной науки к науке эпистемной. В старой парадигме научные описания считались объективными, то есть независимыми от человека-наблюдателя и от процесса познания. Согласно новой парадигме, мы считаем, что в описание естественных явлений должна явным образом входить эпистемология – описание процесса познания. (…)

Идея процесса познания как неотъемлемой части человеческого понимания реальности хорошо известна каждому, кто изучает мистицизм. Мистическое знание никогда не достигается отстраненным, объективным наблюдением: оно непременно предполагает полное участие наблюдающего, всего его существа. Фактически, мистики идут значительно дальше Гейзенберга. В квантовой физике наблюдатель и наблюдаемое уже не могут быть отделены друг от друга, но еще могут различаться; мистики в глубокой медитации достигают состояния, когда различие между наблюдателем и наблюдаемым исчезает полностью, субъект и объект сливаются в единое целое.

Четвертый критерий новой парадны является, по-видимому, самым глубоким и самым трудам для физиков. Он касается древнего сравнения познания со строительством. Ученые говорят о фундаментальных законах, о фундаменте знаний – знания должны строиться на прочном и надежном основании… Метафора знания как сооружения, покоящегося на крепком фундаменте, сопровождает всю западную науку и философию на протяжении тысяч лет.

Между тем фундамент научного знания не всегда бывает прочным. Его не однажды приходилось переделывать, а несколько раз – разрушать полностью. Каждая крупная научная революция начиналась с того, что из-под ног ученых уплывал именно фундамент науки. Так, Декарт писал о науке того времени в своем знаменитом «Рассуждении о методе»: «Я пришел к выводу, что на таком зыбком основании не может быть построено что-либо прочное». И тогда же Декарт поставил задачу построить новую науку на прочном фундаменте. Прошло триста лет, и вот что написал Эйнштейн в автобиографии, комментируя достижения квантовой физики: «Тогда ощущение было такое, словно почва ушла из-под ног и нигде не видно никакой тверди, на которой можно было бы что-то построить».

И так снова и снова, на протяжении всей истории науки, возникало ощущение, что фундамент знаний сдвигается, а то и рушится. Нынешняя смена парадигм в науке тоже вызывает подобное ощущение; но теперь это, возможно, происходит в последний раз – не потому, что больше не будет прогресса или перемен, а потому, что больше не будет никакого фундамента. Будущей науке не потребуется твердой основы, на которой должен строиться храм знаний, и мы сможем заменить метафору храма метафорой сети. Подобно тому, как мы видим окружающую нас реальность как сеть отношений, наши описания (понятия, модели, теории) также образуют взаимосвязанную сеть, отражающую наблюдаемые явления. В такой сети не будет ничего первичного или вторичного, как не будет и никакого фундамента. (…)

За истекшие тридцать лет Джеффри Чу и его коллеги разработали на основе бутстрап-теории полную теорию субатомных частиц и более общую философию природы. Философия бутстрапа отказывается не только от фундаментальных кирпичиков материи, но и вообще от каких бы то ни было фундаментальных сущностей – фундаментальных констант, законов или уравнений. Материальная Вселенная выглядит как динамическая паутина взаимосвязанных событий. Ни одно из свойств любой части этой паутины не является фундаментальным: все они вытекают из свойств других частей, и всеобщая согласованность их взаимосвязей определяет структуру всей паутины.

То, что философия бутстрапа не признает никаких фундаментальных сущностей, делает ее, на мой взгляд, одной из глубочайших философских систем Запада. В то же время, она столь непривычна для нашего традиционного научного мышления, что ее придерживается лишь небольшая часть физиков. Между тем отказ признать какие-либо фундаментальные сущности – вполне обычное явление в восточной философии, особенно в буддизме. Можно сказать, что контраст между «фундаменталистами» и «бутстрапперами» в физике частиц имеет свою аналогию – контраст между доминирующими течениями в западной и в восточной философии. Сведение природы к фундаментальным кирпичикам восходит к древним грекам, в чьей философии оно возникло и утвердилось вместе с двойственностью «материя – дух». С другой стороны, для восточной философии характерны воззрения на природу как на паутину взаимоотношений без каких-либо фундаментальных сущностей. (…)

Все четыре критерия новой парадигмы в научном мышлении, которые я представил выше, взаимосвязаны. Природа рассматривается как внутренне связанная динамическая сеть отношений, включающая и человека-наблюдателя как неотъемлемую часть. Все части этой сети – всего лишь относительно устойчивые паттерны. Соответственно, природные яв­ления описываются сетью понятий, среди которых ни одно не является более фундаментальным, чем любое другое.

(…) Как же превратить философию бутстрапа и паутины в научную теорию? Только приняв тот факт, что существует приблизительное знание. Если нас устраивает приблизительное понимание природы, то мы можем описывать избранные группы явлений, пренебрегая другими, менее существенными. Так можно объяснить многие явления, используя для этого немногие другие, и в результате понять различные аспекты природы приблизительно, не ставя себе задачи понять все сразу.

Переход от истины к приблизительному описанию – очень серьезный шаг для всей современной науки; он-то и составляет мой пятый критерий. Картезианская парадигма основывалась на вере в определенность научного знания, о чем однозначно и заявил Декарт. Новая парадигма признает, что все научные понятия и теории ограниченны и приблизительны. Наука никогда не обеспечивает полного и определенного понимания. Ученые не имеют дела с истиной (если под ней понимать точное соответствие между описанием и описываемым феноменом); они имеют дело с ограниченными и приблизительными описа­ниями реальности. (…)

Мой шестой критерий, наконец, выражает не наблюдение, а скорее призыв. Я уверен, что перед угрозой ядерного холокоста и опустошения нашей естественной среды обитания нам не остается ничего другого, как только радикально изменить методы и системы ценностей, на которые опираются наши науки и технологии. И пусть последним критерием звучит мой призыв к переходу от философии доминирования и контроля над природой (включая в нее и человеческие существа) к философии сотрудничества и ненасилия.

В основе нашей науки и технологии лежит верование, что вместе с пониманием природы мужи обретают владычество над природой. Я не случайно выбираю слово мужи: я хочу подчеркнуть очень глубокую связь между механистическим мировоззрением в науке и системой ценностей патриархата. Стремление контролировать все и вся – чисто мужская склонность. В истории западной науки и философии эта связь наиболее ярко воплощена в личности Фрэнсиса Бэкона, который еще в XVII веке расхваливал новые эмпирические методы в науке, употребляя при этом страстные и откровенно злобные выраже­ния. Природу пора «загнать, затравить», писал он, «поставить на службу», «сделать рабыней», «взять под стражу»; а задача ученых состоит в том, чтобы «пытками выбить из нее все секреты». Это представление природы в образе женщины под пытками, из которой добывают ее секреты с помощью механических устройств, сильно напоминает процессы над ведьмами в том же XVII веке; Бэкон знал, о чем говорил, поскольку состоял генеральным прокурором при короле Джеймсе I. В его лице мы уже видим решительную и пугающую связь между механистическими науками и патриархальными ценностями; эта связь трагически отразилась на всем дальнейшем развитии науки и технологии.

До XVII века цель науки состояла в мудрости, постижении естественного порядка и гармонической жизни в этом порядке. В XVII веке это отношение к природе (его можно назвать экологическим) изменилось на противоположное. После Бэкона целью науки стало знание, которое можно использовать для господства и контроля над природой; это продолжается и по сей день: наша наука и технология направлены преимущественно на достижение опасных, вредных, антиэкологических целей.

Новая перемена мировоззрения требует коренных перемен и в системе ценностей – по существу, полной переориентации души; от намерения доминировать и удерживать контроль над природой пора отказаться в пользу сотрудничества и ненасилия. Такое новое отношение к природе по-настоящему экологично и – неудивительно – присуще духовным традициям. Прекрасно сказали об этом мудрецы древнего Китая: «Кто следует естественному порядку, тот следует потоку Дао».

Уилсон

НОВАЯ ИНКВИЗИЦИЯ*

В этой книге речь пойдет о новой инквизиции, новом идоле и новом агностицизме. Новой инквизицией я называю традиции подавления и запугивания, которые в современном научном мире становятся повсеместными. Новым идолом я называю догматичную идеологию новой инквизиции. Новым агностицизмом я называю «модельный агностицизм», то есть способность подходить агностически не только к частной модели «Бога», но и вообще ко всем философским и идеологическим моделям.

Агностицизм, отрицая абсолютную веру и абсолютное отрицание, считает все модели полезными инструментами, которые нужно менять, когда они перестают работать. Агностицизм не считает какие-то модели лучше других, а оценивает лишь их эффективность на данном этапе использования. В этой книге я стремился выйти за рамки технического и философского толкования агностицизма, рассматривая его более масштабно в «гуманистическом» и даже «экзистенциальном смысле». (…)

Творческий агностицизм

Если Колин Уилсон был прав в том, что история человечества – это история преступлений, то только потому, что у людей есть странная способность уходить из экзистенциальной реальности в придуманный мир, который они считают «реальной» вселенной, а я всегда называл гипнозом. (…) В этом гипнотическом трансе «реальный» мир настолько нас подавляет, что огромная часть экзистенциального, сенсорно-чувственного опыта без труда игнорируется, забывается или вытесняется. Чем глубже мы загипнотизированы этой «реальной» вселенной, тем активнее мы редактируем, экранируем и подстраиваем наш экзистенциальный опыт под «реальную» вселенную.

Человек, который всегда прав, вычеркивает при таком редактировании страдание и боль, которые причиняет людям. (…)

Человек начинает понимать, что «есть» по меньшей мере два типа сознания. (Похоже, их намного больше). В «обычном» состоянии сознания, или состоянии гипноза, мы принимаем наши модели за «реальную» вселенную. Мы выступаем модельными монотеистами, фундаменталистами и механическими роботами с пассивным и механическим восприятием. Мы «бессознательно» (нейрологически) редактируем и отбираем информационные биты экзистенциального восприятия, впуская их в «реальную» вселенную только после того, как обработаем их по ее «законам. Оставаясь пассивными роботами, мы ощущаем себя «рабами» «реальной» вселенной, которая с жестокой безличностью творит с нами что угодно.

В другом состоянии сознания, экзистенциально-гуманистическом, мы выступаем агностиками, прекрасно сознавая, что наши модели сконструированы нашим умом. В этом состоянии сознания наше восприятие активно. Мы рассматриваем мир с позиций модельного релятивизма, новаторства и активного творчества. Мы знаем, что постоянно «заключаем пари». Мы сознательно стремимся как можно меньше редактировать и как можно точнее настраиваться; мы специально выискиваем явления, которые не вписываются в нашу сегодняшнюю модель, чтобы они помогли нам сконструировать новую улучшенную модель в будущем. «Реальная» вселенная нас не подавляет, поскольку мы всегда помним, что это лингвистическая конструкция, которую можно быстро усовершенствовать. (…)

Бессмысленно пытаться выяснить, какое из этих состояний сознания «истинно», как бессмысленно пытаться понять, что такое «свет»: волна или частица. У «выбора» и «творчества», о которых говорит экзистенциально-гуманистическая психология, есть точные аналоги в квантовой механике: многие физики считают, что мы сами «создаем» волну или частицу в зависимости от того, какую экспериментальную установку «выбираем». (…)

Но экзистенциальное состояние сознания подразумевает принятие на себя ответственности, а это прямая угроза всем догматикам, и не только материалистического толка. Крупные религиозные организации, политические партии и финансовые группы всегда программировали нас на восприятие «реальных» вселенных, которые считали прибыльными, и будут всячески препятствовать нашей самостоятельности, нашему самопрограммированию и попытке взять ответственность на себя. (…)

Человек, который остается чутким и внимательным к эмпирическому миру, всегда знает, где находится, что делает и что происходит вокруг него. Поначалу вы удивитесь, когда, приступив к практике нейрологической самокритичности, начнете замечать, насколько часто не знаете ответов на эти вопросы. Но вы удивитесь еще больше, когда заметите, что живете среди загипнотизированных людей, которые вообще ничего не знают, рассказывая самим себе сказки про «реальный» мир. (…)

Необходимость создания нового языка, или «новой парадигмы», признается учеными, работающими в разных областях знания, поскольку становится все более очевидной неэффективность старых моделей. (…)

Новая парадигма еще не родилась; мы видим на горизонте лишь общие ее очертания. (…)

Тема 13. Феномен понимания. Понимание и объяснение.

Методические рекомендации

1. Что такое понимание?

В чем состоит особенность понимания как «внутреннего акта» и «личного испытания»? Раскройте смысл идеи : «нечто производится в нас (нечто – наше понимание) не нами, произвольно, как психологическими существами, а силой какого-то закона – силой формы». Согласны ли Вы, что для понимания как «перемены ума» или нового опыта сознательной жизни необходимо внутренней работой «высвободить место» и в этом топосе измениться самому?

Выскажите свое мнение по поводу идеи , что «понимают тогда, когда уже понимают», что понимание не появляется в результате объяснения.

Различите понятия «понимание», «объяснение», «интерпретация».

Является ли понимание смыслом философствования? Что значит жить в «естественном свете ума» (Р. Декарт), «не плача, не смеясь, не проклиная, но понимая» (Б. Спиноза)?

Каким образом «психологические механизмы лени, страха и надежды» препятствуют пониманию?

2. Понимание как событие и фундаментальное настроение человеческого бытия

Является ли условием понимания внутренняя захваченность и особое настроение? Можно ли рассматривать понимание как со-бытие бытия? Аргументируйте свою позицию. Прокомментируйте следующее высказывание М. Хайдеггера: «Поскольку понимание и философствование не рядовое занятие в числе других, но совершается в основании человеческого бытия, то настроения, из которых вырастают философская захваченность и хватка философских понятий, с необходимостью и всегда суть основные настроения нашего бытия, такие, которые постоянно и сущностно пронизывают своей мелодией человека, хотя он совсем не обязательно должен всегда и распознавать их как таковые… Философское схватывание [нем. Begriff и схватывание, и понимание] коренится в захваченности, а эта последняя в фундаментальном настроении».

3. Три плана понимания: семантический, рефлексивный, экзистенциальный

Различите понимание как расшифровку смыслов и значений, как самопонимание и как способ бытия.

Литература

1.  Мамардашвили я понимаю философию // Мамардашвили я понимаю философию. М., 1990. С. 14 – 26.

2.  Мамардашвили понимания //  Необходимость себя. М., 1996. С. 127–140.

3.  Мамардашвили топология Пути. М. Пруст «В поисках утраченного времени». М., 1996. С. 28–32.

4.  Павленко у своего порога (посильные размышления). М., 1997. – 239 с.

5.  Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике. М., 1995. С. 16‑37, 326–344.

6.  Основные понятия метафизики // Время и бытие. М., 1993. С. 330–332.

7.  Успенский путь. М., 2001. С. 156–184.

Фрагменты оригинальных философских текстов

ОДИНОЧЕСТВО – МОЯ ПРОФЕССИЯ*

… Если бы все делалось каждый раз по ясности, то жизнь была бы адом. Совершенно жутким адом. И там не было бы основного элемента философского отношения к жизни, а основным элементом – самой философии, не содержания и так далее, – я считаю молчание, сомнение. Потому что философия начинается с простого: не вижу, не понимаю; все понимают – не понимаю, и все. Само собой очевидно – не вижу. Доказано и очевидно – не понимаю. Вот это – решиться на дерзкое "не понимаю то, что всем понятно", – вот с этого начинается философия, философское отношение к жизни простое – это отношение к жизни, в которой нет ни заслуги, ни вины.

БЫТИЕ У СВОЕГО ПОРОГА

(ПОСИЛЬНЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ)

Размышление девятое – ВНИМАНИЕ**

(…) И тот смысл герменевтического понимания, который предложил Дильтей, как раз и отличает понимание от научного познания (объяснения), поскольку понимание определено целым: “Мы опираемся в понимании на взаимосвязь целого, которое нам дано как живое, чтобы благодаря ему основательнее усвоить единичное. Как раз потому, что мы живем в сознании взаимосвязью целого, оно позволяет нам понимать каждое предложение, каждый отдельный жест, каждое отдельное действие”. Целое дается сразу и целиком. Поэтому, обращаясь к познанию части или элемента целого, познающий соотносит этот элемент с уже ведаемым целым. Поле целого – эпохи, среды, бытия – заранее предполагает ведение его – предпонимание. Понимание предмета есть включение его в поле предпонимания.