Николай Семенович Лесков (стр. 2 )

Лесков так сформулировал в письме к от 5 де­кабря 1870 года замысел романа-хроники: "Он называется "Божедо­мы". Герои его несколько необыкновенны, – они церковный при­чет идеального русского города. Сюжет романа, или, лучше ска­зать, "истории", есть борьба лучшего из этих героев с вреди­телями русского развития. Само собою разумеется, что ничего узкого, фанатичного и рутинного здесь нет. <...> Задача и стремление этого сочинения выражены лучше всего словами Ваше­го заявления: "Вселенская Христова истина, сохраненная во всей ее чистоте восточною православною церковью, была просве­тительницею русского народа с первых веков его истории: под влиянием ее сложились его духовный строй и существенные осно­вы его быта. Мы, согласно истинному духу нашего вероисповеда­ния, ожидаем от полноты братской любви и свободы – всей прав­ды в русской жизни". Вырезаю этот прекрасный текст и наклеиваю его".

назвал роман "Соборяне" "попыткой нацио­нального эпоса". В своем романе Лесков художественно воплощает излюбленную национальную идею соборности жизни, рисуя образ России как Храма и Дома, единого для всех. Лесков создает героев, которые имеют черты русского национального харак­тера, каким он представлялся Лескову: Савелий Туберозов, Ахилла Десницын, Захария Бенефактов, Марфа Плодомасова, по­падья Наталья Николаевна, Александра Ивановна Серболова, Вар­нава Препотенский. "Он воплощает тему патриотизма русского человека, решая вопрос о путях развития России. Цель художни­ка – воссоздание христианского идеологического и нравствен­но-эмоционального комплекса. Эпичность романа-хроники опреде­ляется христианским миропониманием ее создателя. Концептуаль­ными в нем являются идея равенства всех перед Богом, предс­тавление о многомерности человека, вера в возможность духов­ного спасения. Это обусловливает поистине эпический размах и изображение русской жизни: пространственные и временные ха­рактеристики, преодоление ограниченности сословного видения жизни и представленность всех социальных слоев, ориентация на христианскую духовную традицию, на фольклорные источники, ат­мосфера живого и чистого русского языка и т. д. К читателю Лесков обращается как к человеку одной с ним, единой, общей национальной культуры" ().

Позже Лесков создает святочные рассказы, легенды, сказ­ки, но и их герои лишены какого-либо мистического ореола. Пи­сатель акцентирует мысль об "обыкновенном человеке", для ко­торого естественна жизнь по христианским заповедям, мысль о "вере прирожденной". Все герои Лескова сохраняют "живой дух веры", потому что "христианское учение есть учение жизненное, а не отвлеченное", и потому оно помогает человеку в его прак­тическом бытии. Сам Лесков, как пишет , трезво оценивал и воспринимал действительность, не отмахиваясь от жестокости, лжи, бесчестия, утраты людьми "духа взаимопомощи и сострадания". Критический пафос в освещении современной действительности – внешнего и внутреннего мира человека – на­ходил постоянное выражение в произведениях писателя. Он обли­чал произвол властей и богачей, бюрократизм и равнодушие к человеку, косность и обскурантизм, пошлость и глупость, не­развитость и нравственную глухоту человека; обстоятельства жизни, условия среды, которые калечат человека независимо от его социального статуса ("Житие одной бабы", "Леди Макбет Мценского уезда", "Воительница", "Старинные психопаты", "Левша" и др.).

Сатирические тенденции особенно усиливаются в последнее десятилетие его творчества, что обусловлено все более накап­ливающейся горечью писателя при виде "современной пошлости и самодовольства". В 1891 году он пишет Л. Толстому: "Зверство" и "дикость" растут и смелеют, а люди с незлыми сердцами совершенно бездеятельны до ничтожества". В современ­ной борьбе идеологий, партий, сословий Лесков, как и многие русские писатели, увидел столкновение сил добра и зла, и по­тому основное внимание он сосредоточил на человеке, говоря о необходимости духовного спасения и просветления.

Вера Лескова в будущее русского народа творчески вопло­тилась в его любимом образе "очарованного странника" – кре­постного вершника Ивана Флягина, человека с противоречивым характером, сложной судьбой, но по сути своей – истинного праведника.

Лесковская концепция праведни­чества очень проста. Праведник – это прежде всего человек ве­рующий. Его поведение, взаимоотношения с людьми, миропонима­ние и мирочувствование определяются заповедями Иисуса Христа. Праведник живет в миру, сохраняя "живой дух веры". Он проти­вопоставляет любовь – ненависти, прощение – отмщению, мило­сердие – злобе, единение – разобщенности, веру – безверию, жизнь вечную – смерти. Праведник возвращает истинный и перво­начальный смысл таким понятиям и такому образу жизни, как подвижнический подвиг, святость, жизнь по Божьей правде. Иск­реннее, теплое, идущее от сердца чувство любви к людям движет его поступками. Через сострадание и помощь ближнему праведник духовно совершенствуется, приближаясь к идеалу человека, яв­ленному в образе Иисуса Христа ().

Как пишет В. Даль, праведник – это человек, "праведно живущий; во всем по закону Божью поступающий, безгрешник". Казалось бы, неистовый, совершивший в своей жизни немало дел "неприглядных", Иван Северьянович Флягин никак под это опре­деление не подпадает. Но вся жизнь Флягина – это тяжкий, не лишенный препятствий и соблазнов путь к праведничеству. И тем ценнее обретенная истина, чем более высокой ценой она оплаче­на – ценой страданий и потерь. Как гласит народная мудрость, "ни праведный без порока, ни грешник без покаяния". Но особенно любима была Лесковым поговорка "Не стоит город без свя­того, селение без праведника", и всем своим творчеством писа­тель доказывал ее истинность.

■ Особенности сказового стиля

Для того, чтобы передать особенности национального сознания и характера, Лесков вырабатывает особый стиль и язык, который в литературоведении принято называть сказовым. Именно формой сказа цементировались у Лескова единство героя и сюжета, формы и содержания произведения. Писатель придавал сказовой форме своих произведений принципиальный смысл, пре­доставляя таким образом возможность судить о жизни не автору, а его героям, представителям самых различных сословий, и в особенности людям "серой породы", представителям "низов" об­щества.

Термин "сказ" в литературный обиход ввел А. Квятковский, связывая его с фольклором и называя сказом речитативную мане­ру исполнения сказителями русских былин. Квятковс­кий и другой аспект: "Сказ – это особая форма авторской речи, проводимая в духе языка и характера того лица, от имени кото­рого ведется повествование".

позже будет говорить о сказе как об особом принципе повествования, основанном на стилизации в речи стиля подставного рассказчика, как правило, представителя какой-то общественно-исторической или этнографической среды.

предлагает выделить в теории сказа уровни повествования. Во-первых, сказ воспринимается им исключитель­но как установка на устную речь и соответствующие ей языковые особенности. Во-вторых, в определении сказа он идет от компо­зиции и стиля, ставя манеру повествователя в прямую зависи­мость от роли сюжета. Если сюжет развивается как бы сам по себе, как сплетение мотивов при помощи их мотивации и перес­тает играть организующую роль, когда рассказчик выходит на первый план, центр тяжести переносится именно на приемы сказа. Именно отметил, что сказ позволяет макси­мально усилить комический эффект повествования и выделяет два рода комического сказа: повествующий и воспроизводящий. Пер­вый – ограничивается смысловыми шутками, второй – вводит приемы словесной мимики и жестов, изобретая особые комические артикуляции, звуковые каламбуры, прихотливые синтаксические рас­положения. Если первый производит впечатление ровной речи, за вторым часто как бы скрывается актер, так что сказ приобрета­ет характер игры, и композиция определяется не простым сцеп­лением шуток, а некоторой системой разнообразных мимико-арти­куляционных жестов.

расширяет понятие сказа, указывая на ос­новную задачу писателя-стилизатора, который, стремясь создать впечатление непосредственного рассказа-импровизации, переносит на себя мироощущение рассказчика, им созданного. от­мечает, что сказ помогает автору создать иллюзию самостоя­тельности героя-рассказчика, его независимости от автора. Ученый называет сказ реалистической формой повествования, так как он воссоздает через стиль повествования типические черты социально-бытовой, национальной и индивидуальной характероло­гии персонажа.

вводит такое "сказовое" понятие, как "расс­каз рассказчика", который является композиционным замещением авторского слова и может развиваться в формах литературного слова или в формах устной речи (сказ в собственном смысле слова). Исследователь различает в сказе установку на чужое слово и установку на устную речь, которые образуют скрещение в нем двух голосов и двух акцентов. полагает, что ав­торская мысль, проникнув в чужое слово и поселившись в нем, не приходит в столкновение с чужой мыслью, она следует за ней в ее же направлении.

В. Виноградов в работе "О языке художественной литерату­ры" рассматривает влияние образа автора на художественное произведение. Исследователь утверждает, что образ автора-пи­сателя имеет в истории литературы разные лики, разные формы своего воплощения, меняются также его видовые формы. Здесь становится существенным не только принцип жанрового деления: новеллист, романист, драматург, лирик, но важны и сами функ­ционально дифференцированные типы писательства. В. Виноградов полагает, что проблема автора неотрывна от литературного произведения и нельзя изучать язык художествен­ного произведения без выяснения социально-речевой структуры "образа повествователя", что убедительно доказывает поэтика сказа Лескова о Левше. Именно здесь рассказчик и автор неотделимы, образ рассказчика накладывает отпечаток своей экс­прессии, своего стиля и на формы изображаемых персонажей, ко­торые уже не раскрываются в собственной речи, а лишь воспроиз­водятся сказителем. Рассказчик – это речевое порождение писа­теля, и образ рассказчика, который выдает себя за автора, – это форма литературного артистизма писателя.

Становление сказового стиля в творчестве Лескова начи­нается с таких произведений, как "Воительница" (1866), "Собо­ряне" (1872). Стремясь максимально приблизиться к народному сознанию, Лесков вырабатывает особый стиль и язык, показав­шийся многим современникам "вычурным", "чрезмерным", полным "погремушек диковинного краснобайства", "экивоков, иносказа­ний, Бог весть откуда выкопанных словечек и всякого рода кунстистюков", как писали А. Скабичевский и Н. Михайловский.

писал: "Уже в первых своих произведени­ях Лесков обнаруживает редкостные запасы словесного богатс­тва. Он был природным стилистом слова. Скитания по Руси, близкое знакомство с местными наречиями, изучение русской старины, старообрядчества, исконных русских промыслов внесли многое в словарный запас Лескова. Но обилие разнообразного словесного материала служило не к пользе, а ко вреду, увлекая его талант на скользкий путь внешних комических эффектов, смешных словечек".

По мнению же , Лесков вовсе не "чрезмерный" писатель, а тонкий мастер, умный словесный "изограф". Он по­лагает, что Лескова лучше называть не "мастером", а "ху­дожественным мастеровым" – как его же Левша, штопальщик Лепу­тан или изограф Севастьян в "Запечатленном ангеле". Недаром они описаны с такой любовью и вниманием. Он – кустарь-одиноч­ка, погруженный в свое писательское ремесло и знающий все секреты словесной мозаики.

М. Горький называл Лескова великим мастером живописать словом. Сравнивая Лескова-художника с Л. Толстым и И. Тургене­вым, Горький так определяет его отличительную особенность: "Различие Лескова с великанами литературы нашей только в том, что они писали пластически, слова у них – точно глина, из ко­торой они богоподобно лепили фигуры и образы людей, живые до обмана. Лесков – тоже волшебник слова, но он писал не пласти­чески, а рассказывал, и в этом искусстве не имеет равного себе. Толстой, Тургенев любили создавать вокруг своих людей тот иной фон, который еще более красиво оживлял их героев, они широко пользовались пейзажем, описаниями хода мыслей, игры чувств человека, – Лесков почти всегда избегал этого, дости­гая тех же результатов искусным плетением нервного кружева разговорной речи".

Высокая степень высказанности души, откровенности, исповедальности, желание во всем дойти до сути, доискаться правды – не литературная задача, а пафос всей жизни Лескова, знатока народной жизни и ее выразителя. Видимо, в сказе со­вершалось для Лескова наиболее полное и глубокое самораскры­тие, самое тесное сближение "поэзии и правды", жизни и худо­жества.

За внешней легкостью, кажущейся простотой владения ска­зовым стилем (просто записать, как говорит мужик, купец, мас­теровой) скрывалась огромная работа мастера слова, филигран­ное мастерство.

Писатель не разграничивает автобиографическую прозу и собственно художественную, "Я" автора и "Я" рассказчика если не сливаются, то сочетаются. Таким образом, сказ становится органическим способом самовыражения писателя, для которого игра, перевоплощение, высказывание от имени своего героя и за своего героя, вторжение в его речь – в натуре писателя, в обы­чае его таланта.

Лесков утверждал: "Народ просто надо знать, как самую свою жизнь, не штудируя ее, а живучи ею". Так, "живучи", знал Лесков и народную речь, видя в ней могучее выражение сущности народной жизни, народного характера и сознания.

■ Изображение русского национального сознания и характера

В середине XIX века процесс самосознания и самоопреде­ления русской нации приобретает особенную интенсивность в связи с усилившимися в обществе спорами о дальнейших путях развития России. Славянофилы ратовали за исконно русский путь, призывая вернуться к допетровскому устройству и миропо­ложению России. Западники, напротив, видели будущее России в тесном взаимодействии с Западной Европой, призывая встать на общецивилизационный путь развития. Вскоре определились и дру­гие враждующие партии: либералов, ратующих за реформы "свер­ху", и революционных демократов, призывавших Русь "к топору". В этом столкновении мнений Лесков, как мы видим, занял свою определенную позицию, и потому поиск "точек опоры" обретает в его творчестве не только художнический, но и глубоко общест­венный, социальный смысл. Лесков пытался увидеть пути преоб­ражения жизни, которые бы отвечали глубинным установкам и опорам русского национального самосознания и мировосприятия. "Нам кажется, что русский народ любит жить в сфере чудесного и живет в области идей, ищет разрешения духовных задач, пос­тавленных его внутренним миром", – писал Лесков в 1862 году.

Уже в первых своих беллетристических произведениях – дилогии "Разбойник" и "В тарантасе" – Лесков предвосхитил глав­ное открытие русской литературы, а потом и философии в облас­ти познания сущности народного сознания и характера, показав, что в душе мужика сочетаются как святость, так и дикость, не­обузданность, жестокость. Именно на этом контрасте будут строиться художественные концепции национального характера в творчестве , , и мно­гих других художников XIX и XХ столетий. Именно в творчестве Лескова впервые художественно воплотилась мысль, выраженная потом : из русского народа, как из дерева – и дубина, и икона, в зависимости от того, кто это дерево "обраба­тывает" – Сергий Радонежский или Емелька Пугачев. Вот почему так непримирим Лесков ко всем проявлениям "пугачевщины".

Самосознание русского человека, по убеждению Лескова, определено христианской верой. Своеобразие народной веры Лес­ков видел в ее "притоманности", а отнюдь не в двоеверии, сое­диняющем христианство с язычеством. В 1873 году Лесков так сформулирует свое понимание народной веры: "О русском челове­ке хлопочут, а русского человека не знают. Тут, видите, вера прирожденная, и живет она у человека по-домашнему, за пазуш­кой: вот он и с пророком побеседовал, и во "славу Божию" по­ел, и во имя той же "славы" спать пошел. Он где не оступится, все Бога прославляет, а Бог сам сказал, что Он прославит прославляющих Его. Вот они и явились оба в одной цепи и, так сказать, в круговой друг за друга поруке".

Будучи уверенным, что "народ не расположен жить без ве­ры", именно с христианством Лесков связывал духовную жизнь человека, народную этику, национальное сознание, самосозна­ние, характер. Возможность духовного спасения и нравственного очищения человека, достижения гармонии в общественной жизни Лесков видел именно в следовании каждого отдельного человека христианским законам: "Опыт показывает, что сумма добра и зла, радости и горя, правды и неправды в человеческом общест­ве может то увеличиваться, то уменьшаться, – и в этом увели­чении или уменьшении, конечно, не последним фактором служит усилие отдельных лиц", – убеждал писатель своих современников. Помогать человеку – это не только улучшать его социальное положение, но и пробуждать в нем искру Божию, его Дух: "Без религии, – утверждал Лесков, – нет нравственности".

В первой дилогии наметился и основной, сюжетообразующий мотив лесковского творчества – мотив пути-дороги, приобретаю­щий уже в повести "В тарантасе" символический смысл – как бесконечный процесс познания народной жизни и души, как сим­вол самой жизни в ее движении. Уже в первых своих произведениях Лесков "не ограничива­ется изображением общего потока народной жизни, в котором те­ряются отдельные индивидуальности. Его взгляд то и дело пере­носится с великого множества наблюдаемых им людей, действую­щих сообща, в силу единого инстинкта, на отдельного человека, жизнь которого при ближайшем рассмотрении оказывается не так бедна содержанием, как можно было полагать" ().

Лесков очень хорошо знал русскую жизнь, знал не понас­лышке. Изъездив всю Россию "в самых разнообразных направлени­ях", Лесков, по его собственному признанию, накопил "большое обилие впечатлений и запас бытовых сведений". "Я не изучал народ, – признавался писатель, – я вырос в народе на гостомельском выгоне с казанком в руке, я спал с ним на росистой траве ночного под теплым овчинным тулупом да на замашной панинской толчее <...>. Я с народом был свой че­ловек". "Я смело, даже, может быть, дерзко думаю, что я знаю русского человека в самую его глубь, и не ставлю себе этого ни в какую заслугу".

■ Изображение русского народа в повестях

"Очарованный странник" и "Сказ о тульском косом Левше"

Впервые о народе как об "очарованной среде" Лесков за­говорил в 60-х годах, когда история начинала "делаться" мас­сами и в массах и когда, по мнению Лескова, для решения на­ционально-исторических задач необходимо было понять, о чем думает народ, ка­кую правду исповедует человек из массы. Именно в "Очарованном страннике" Лескову удалось осуществить свою задачу – "запи­сать разговаривающую Русь", дать возможность высказаться человеку простому, и в его произведении действительно заговори­ла народная Россия, заговорила "без перевода".

В 1872 году Лесков предпринимает путешествие по Ладожс­кому озеру, посетив Корелу, острова Коневиц и Валаам. "В не­зыблемой твердыне русского иночества, пребывающего здесь во всей чистоте древней христианской общины", – писал Лесков в очерках "Монашеские острова на Ладожском озере", – рождался замысел рассказа о русском страннике, который писатель внача­ле назвал "Русский Телемак", а затем – "Черноземный Телемак". Журнал "Русский вестник" отказал Лескову в публикации и очер­ка, и рассказа, и потому повесть была опубликована в газете "Русский мир" с 15 октября по 23 ноября под заглавием "Очаро­ванный странник, его жизнь, опыты, мнения и приключения. Рассказ. Посвящается Сергею Егоровичу Кушелеву". Посвящение не случайно – именно в его доме Лесков впервые представил свое произведение публике. Он намеренно отка­зался от первоначальных вариантов названия, не желая "гово­рить в лоб" – то есть акцентировать мифологический подтекст. Писатель, видимо, хотел актуализировать еще и национальный аспект. Как заметил Л. Аннинский, в названии "Очарованный странник" содержится "саморекомендация русского человека в его грандиозном выражении".

"В "Очарованном страннике", как ни в каком другом про­изведении Лескова, высвечено то затейливое миропонимание, ко­торое, по мнению писателя, свойственно русскому человеку. Са­мая фигура странника связана художественной традицией русско­го фольклора древней литературы с образами калик перехожих, скитальцев, искателей счастливой доли. Да и поэтика этой по­вести в значительной мере восходит к хождениям, одному из са­мых распространенных жанров древнерусской литературы" ().

Почему автор называет своего героя "очарованным стран­ником"? Именование героя может трактоваться многозначно. Как пишет
, герой повести – "невольный странник, ибо нигде для этого незаурядного человека не находится места. Он "очарован", околдован, ибо постоянно испытывает на себе власть обстоятельств, при которых он не волен распоряжаться своей судьбой. Вместе с тем смысл названия определяется и своеобразной артистической натурой, художественной натурой Ивана Северьяновича, способного испытать очарование жизни, красоты и любви".

Возможно, он является "очарованным странником" еще и потому, что поддается "чарам" окружающего его мира красо­ты, "чарам" тех, порой необузданных, чувств, которые таятся в глубинах его личности, он страстно желает разгадать тайну бы­тия, загадку человеческой жизни, ее смысл и предназначение. Как замечает Б. Дыханова, эпитет "очарованный" наполня­ется двояким смыслом: странник очарован богатством земной жизни, красотой природы, женской красотой, яркими событиями, но с другой стороны – он очарован своей жизнью: сочетанием обыкновенного и греховного в ней.

Глубокого философского смысла исполнен в повести и архетипический мотив пути-дороги, означающий не просто "охоту к перемене мест", но символизирующий душевную неуспокоенность, "больную совесть", жажду обретения истины.

Как полагает С. Дмитренко, композиция "Очарованного странника" представляет собой своеобразное движение героя от обыкновенности, греховности рядового конэсера к очарованности, преодолению греховности и накоплению праведности. Она тради­ционна для устной речи, ориентированной на незнакомого слуша­теля: вступление – экспозиция, в которой читатель знакомится с местом действия ("Мы плыли по Ладожскому озеру") и с героя­ми; основная часть – рассказ Ивана Северьяныча о жизни; крат­кое заключение от имени повествователя.

Многие критики говорили о "мозаичности", многофабуль­ности построения произведения Лескова. Михайловский писал об "Очарованном страннике": "В смысле богатства фабулы, это, может быть, самое замечательное из произведений Лескова, но в нем же особенно бросается в глаза отсутствие какого бы то ни было центра, так что и фабулы в нем, собственно говоря, нет, а целый ряд фабул, нанизанных, как бусы на нитку, и каж­дая бусинка, сама по себе может очень удобно вынута, заменена другою, а можно и еще сколько угодно бусин нанизать на ту же нитку". Писалось и об отсутствии ясного направления в странс­твиях героя, и разбросанности картин.

Но логика смысла произведения Лескова кроется не во внешней связанности фрагментов, а во внутренней последова­тельности, развитии подсознательного постижения и осмысления жизни в ее внутренних закономерностях, а не во внешнем. Это рассказ о жизни с самого "первоначала", как говорит сам Фля­гин, отвечая на предложение "рассказать свою жизнь": "Отчего же, что вспомню, то, извольте, могу рассказать, но только я иначе не могу-с, как с самого первоначала".

Эпизоды повести связываются пониманием и толкованием самим Флягиным смысла событий его жизни, и именно эта сказо­вая особенность повествования определяет ее выстроенность в целом. Сам Лесков писал о композиции своего произведения: "Это хроника жизни одного героя, где нет центрального события, к которому бы стягивались все остальные, но где разнообразные эпизоды следуют друг за другом свободно. Я не старался разду­вать значение одних событий и усекать другие: меня к этому не вынуждает искусственная и неестественная форма романа. Так как в жизни такого не бывает. Жизнь человека идет как развивающа­яся со скалки хартия, и я ее так просто и буду развивать лен­тою, без апофеоза, даже без кульминационной точки".

Это стремление Лескова выстроить свое произведение так, как строится сама жизнь человеческая – по "ленточному" прин­ципу, без кульминаций и "апофеоза", и определяет ее своеобра­зие. И действительно, кто может знать – какой момент в жизни кульминационный, главный, решающий. На одном этапе жизни – один, на следующем – другой, и определить этот главный момент зачастую помогает только время.

Основная часть рассказа о жизни Ивана Флягина представ­ляет собою его монолог, даже исповедь, которая время от вре­мени прерывается репликами слушателей, служащими для разряд­ки, для усиления интереса к повествованию, для "смены повест­вовательных регистров" (В. Троицкий). В языке героя, в его ма­нере говорить и держаться читатель сразу улавливает сущность его характера и миропонимания. Как отмечают исследователи, это тип автобиографии, рассказанной со всем роскошеством правдивого вымысла. Читатель увлечен и фабулой, и "постройкой характера", и языковыми красками, которые рисуют нам этот удивительный характер.

Герой верует и ищет. "Его жизненный путь – это путь познания Бога и осознания себя в Боге. Мотив странничества "вписывает" Флягина в русскую национальную традицию правдоискательства и богопознания. За внешними событиями жизни персо­нажа повести – процесс его духовного взросления, нравственно­го преображения, и суть этого процесса выявляется прежде все­го в том, что присущие Флягину изначально доброта, желание помочь страждущему становятся в итоге осознанной потребностью любить ближнего своего, как самого себя.

Читатель знакомится с Иваном Северьянычем на пароходе, и сразу Лесков представляет своего героя как русского богаты­ря: "...он был в полном смысле слова богатырь, и притом типи­ческий, простодушный, добрый русский богатырь, напоминающий дедушку Илью Муромца". Но, как сразу замечает Лесков, "при всем этом добром простодушии, не много надо было наблюдатель­ности, чтобы видеть в нем человека, что называется, "бывалого". Он держался смело, самоуверенно, хотя и без неприятной развязности".

Деятельная любовь к людям и самопожертвование – опреде­ляющие черты характера Ивана Северьяновича. Именно они связы­вают героя с народом. "Лесков полагал, что идея деятельного добра как исполнение в повседневной жизни Божьих запо­ведей определяет русский национальный характер. Наиболее пол­но и открыто она воплотилась в русских праведниках, искавших спасение души в служении Богу и человеку" ().

В образе скитальца Ивана Северьяновича Флягина обобщены замечательные черты русских людей, энергичных, талантливых от природы, воодушевленных беспредельной любовью к людям. Герой повести – "простодушный добрый русский богатырь", наивный ис­полин с седеющей гривой, знаток лошадей в иноческом подрясни­ке. Лесков наделил своего героя бурной и пестрой судьбой: графский форейтор и укротитель бешеных коней, кормилец и нянька грудного младенца, победитель татарина в смертельном поединке, пленник кочевников и многоженец, балаганный актер и монастырский послушник, бродячий ветеринар и рекрут кавказс­кой армии, получающий за храбрость Георгия и офицерский чин, – таков этот необычный, сложный и мощный образ. Этот человек с детскою душой отличается не только огромной силой, но и неук­ротимым духом, богатырским озорством и той чрезмерностью в увлечениях, что столь свойственно для национального характе­ра (А. Гроссман).

Иван Северьянович – человек с чистым сердцем, но, как истинный русский человек, он подвластен неукротимым страстям, кроткий в отношениях к детям и животным, но подчас горячий и даже опасный в своих порывах. Вот прозванный в детстве Голо­ваном, герой жестоко наказывает кошку, которая таскала голу­бят; вот он "на спор" насмерть запорол татарина Савакирея за то, что он, как поясняет свой поступок Флягин, первым богаты­рем считался и "через эту свою амбицию ни за что не хотел мне уступить, хотел благородно вытерпеть, чтобы позора через себя на азиатскую нацию не положить, но сомлел, бедняга..."; вот он детей своих "не почитает" за то, что они "некрещеные и ми­ром не мазаны"; вот он любимую женщину "взял да так с крутизны в реку и спихнул...".

Эта беспредельная импульсивность, безразличие к поняти­ям добра и зла, обусловленное отсутствием нравственных крите­риев и установок, гонит странника Флягина по миру, застав­ляет его совершать поступки, не укладывающиеся в схему "хоро­ший-плохой". Таким блуждает он по градам и становищам, нигде и ни­когда не утрачивая непередаваемого очарования своей цельной, великодушной и подлинно творческой натуры. Натура глубоко ху­дожественная, Иван Флягин с восторгом воспринимает и блеск природы, и яркость быта, и игру слова, и прелесть человечес­кого существа.

видит на ярмарке коней, и рассказ об этом исполнен истинно поэтического смысла, настолько Иван пленен страстью к ним, настолько готов отдать ради них душу. Этот рассказ особенно явственно выявляет органическую связь героя с красотой мира, его глубокое эстетическое чувство: "И чувствую, что рвалась моя душа к ней, к этой лошади, родной страстею". "Кобылица была точно дивною, ростом не великонька, в подобье арабской, но стройненькая, головка маленькая, гла­зок полный, яблочком, ушки сторожкие; бочка самые звонкие, воздушные, спинка как стрелка, а ножки легкие, точные. Я как подобной красоты был любитель, то никак глаз от этой кобылицы не отвлеку". Такая любовь к лошадям не случайна. Ведь именно с этим животным связываются в русской культуре представления о красоте движения, о безграничном просторе, свободе, воле.

Чувство красоты, столь свойственное Флягину, особенно явственно проявляется в том чувстве, которое испытывает он к красавице-цыганке Груше. Как пишет , женс­кая красота в произведениях Лескова предстает как источник вдохновения, высокого наслаждения, как гармонизирующее нача­ло, смиряющее "голую" земную страсть, наконец, как несказан­ная радость, чудо, открытие того неведомого мира, самое прикосновение к которому знаменует утверждение человеческого в человеке. повествует о встрече с краса­вицей-цыганкой: "А я ей даже и отвечать не могу: такое она со мной сразу сделала! Сразу, то есть, как она передо мною над подносом нагнулась и я увидал, как это у нее промеж черных волос на голове, будто серебро, пробор вьется и за спину па­дает, так я и осатанел, и весь ум у меня отняло. Пью ее уго­щение, а сам через стакан ей в лицо смотрю и никак не разбе­ру: смугла она или бела, а меж тем вижу, как у нее под тонкою кожею, точно в сливе на солнце, краска рдеет и на нежном вис­ке жилка бьет. "Вот она, – думаю, – где настоящая-то красота, что природы совершенство называется...".

"Кстати было бы заметить, что в этой картине наблюдает­ся воздействие именно земной, зримой красоты и земного ее ощущения. Ивану Северьяновичу отнюдь не чуждо ничто человеческое; он жадно приемлет земную, плотскую жизнь, будучи и на родине, и в татарской неволе (где, видимо, "приспособился" даже к магометанскому многоженству). Но Грушу он станет назы­вать своей сестрою: его чувство слишком велико, чтобы низводить его к земному обладанию; оно сопоставимо лишь с нас­лаждением созерцания божественного совершенства, той спаси­тельной красоты, которая являет особую, высшую духовную цен­ность. Ибо как духовная ценность любовь героя въяве осущест­вилась. И ее высочайшая истина, ее свет может лишь затмиться тенью земной, плотской страсти... "Природы совершенство" об­ращает внутренний взор к духовному. Эта мысль – едва ли не основополагающая для Лескова: он верит в преображающую силу добра и красоты..." ().

Эта художественность натуры тоже обращает Ивана Флягина к бездумным скитаниям по родимым просторам – от Каспия до Не­вы. Развертываются ландшафты нескончаемого маршрута: здесь и орловские поместья с их конными заводами, и Пенза с ее "азиатской" ярмаркой, и заволжские степи, пахнущие овцой, и астраханские побережья с рыбными промыслами, и Нижний с шумным Макарьевским развалом, и петербургские балаганы на Адми­ралтейской площади, и Кавказ с его быстрыми горными потоками, и горячие пески Бугского лимана под Николаевом, и холодное Ладожское озеро. Мотив скитальчества позволяет автору показать чудесную географию и колоритную этнографическую бытопись Рос­сии в движении, действии, красках, разнообразных и меняющих­ся. Но Иван Флягин не только поэт и странник, но и борец, за­щитник родной земли, охваченный активной любовью к ней, неук­ротимый в своей ненависти к ее врагам.

В повести нет основного сюжета, в ней есть только одна господствующая тема. Эта тема предоставляет автору возмож­ность охватить огромный эпический материал, разветвляющийся во все стороны новыми приключениями, случаями, анекдотами о коновалах, орловских заводчиках и укротителях диких коней. Так повесть превращается в своеобразный, чистый сказ.

Общий драматизм повествования осложняется человеческими образами необычайной и трагической остроты, вроде "яркой змеи" цыганки Груши, которая "поцелует, – как будто ядовитою кисточкой уста тронет и во всю кровь до самого сердца болью прожжет". Когда она поет, то хочет, чтоб от ее песни "чья-ни­будь душа горела и мучилась". "Груша любила его, злодея, всей страстной своею любовью цыганской каторжной", и непонятно ей было чувство русской женщины, "которая всю жизнь свою перед ним как лампаду истеплила". Любовь к Груше лишена плотского, греховного влечения. Очарованность красотой и чувство родной души переполняют Ивана Северьяновича и выражаются в восхище­нии, для которого у этого простого мужика находятся самые вы­сокие слова: "Даже нельзя ее описать как женщину, а точно будто как яркая змея, на хвосте движет и вся станом гнется, а из черных глаз так и жжет огнем. Любопытная фигура!" "А я ей даже отвечать не могу: такое она со мною сразу сделала!.. Так я и осатанел, весь ум у меня отняло. Вот она, – думаю, – где настоящая-то красота, что природы совершенство называется...".