Николай Семенович Лесков (стр. 1 )

НИКОЛАЙ СЕМЕНОВИЧ ЛЕСКОВ

1831 – 1895

Николая Семеновича Лескова чаще, чем какого-либо другого писателя, на­зывают "оригинальным", "удивительным", "необычным". Может быть, поэтому при жизни его талант не был оценен по достоин­ству. Да и сейчас, в наше время, влияние Лескова на русскую литературу, его вклад в развитие нашей художественной культу­ры только начинают изучаться в полном объеме.

А между тем еще говорил о Лескове как о пи­сателе "с оригинальным умом", считал его произведения прек­расными, замечая при этом, что "чем больше его будут читать, тем сильнее будет расти его влияние на русское общество”.

Высоко оценивали творчество Лескова и , и
Ап. Григорьев, и многие другие его именитые современники. На­чало же изучению творчества Лескова положил , счи­тавший его одним из своих учителей и написавший в 1923 году: "Как художник слова вполне достоин встать рядом с такими творцами литературы русской, каковы Л. Толстой, Гоголь, Тургенев, Гончаров... Лесков – самобытнейший писатель русский, чуждый всяких влияний со стороны".

"Он любил Русь", – сказал о Горький. На про­тяжении всей своей жизни сохранял писатель глубокий интерес к жизни русского народа. "Я не изучал народ, – писал Лесков. – Я вырос в народе, на гостомельском выгоне с казанком в руке, я спал с ним на росистой траве ночного под теплым овчинным тулу­пом <...> Я с народом был свой человек". Изъездив всю Россию "в самых разнообразных направлениях", Лесков приобрел глубокие знания своей страны, ее нравов, истории, искусства, поэзии и языка. Старая Россия, крепостная и пореформенная, раскрылась в его произведениях не только со всеми недугами и ранами, но и в замечательной красоте ее тружеников, героев и праведни­ков. "Я отмечаю такие явления, по которым видно время и вея­ние жизненных направлений массы", – писал о своих творческих задачах .

В своих книгах он с любовью изображал ее необъятные просторы – "от Черного моря до Белого и от Брод до Красного Яру". Сколько пейзажей и типов вмещали в себя эти пространс­тва! Лесков никогда не был "кабинетным" писателем, узнавшим о своей стране из книг и журналов. Он подолгу жил в разных го­родах: Орле, Киеве, Пензе, Петербурге, хорошо изучил Москву, был в Новгороде, Пскове, Оренбурге, Одессе, знал прикаспийс­кие солончаки и плесы Поволжья, посещал Прибалтику и острова Финского залива. Он видел киргизские степи, покрытые "сереб­ряным морем" пушистого ковыля, и Ладожское озеро с густой Ка­релой и густозеленым Валаамом. Он любовался древней площадью, где "бронзовый Минин обнимал бронзового Пожарского", и с вос­хищением художника вычерчивал контуры любимого древнего горо­да над днепровской кручей, придавая ему подчас обличье сред­невековой миниатюры: "Сады густые и дерева таковые, как по старым книгам в заставках пишутся". Он любил широкие горизон­ты и ветры больших дорог. Свой литературный труд он связывал не с письменным столом, а с кибиткой и баркой, а жизнь писа­теля представлял всегда в разъездах, в движении, на новых местах, путешественником, туристом, "очарованным странником".

Свою творческую программу Лесков выразил так: "Я очень люблю литературу, но еще больше люблю живого человека с его привязанностями, с его нервами, с его любовью к высшей прав­де". Живой человек и его "правда" – вот ведущие темы, органи­чески и неразрывно слитые в созданиях Лескова. Одарен­ность, нравственная сила, героичность русского национального характера – такова его господствующая тема. Искусство, лите­ратура, по убеждению Лескова, должны "и даже обязаны сберечь сколь возможно все черты народной красоты".

Человек, личность для Лескова – единственная непреходящая ценность. Ему подчиняется все в своеобразной философии писате­ля. Любая идея поддерживается им, если она высказана ради че­ловека, если она не ущемляет чьей-то личной свободы. Идея для Лескова всегда "ниже" человека, и приносить его в жертву идее, по Лескову, совершенно недопустимо. "Не свет, а лично человек – вот кто дорог мне, и если можно не вызывать страда­ние, то зачем вызывать его", – писал Лесков.

Люди самых разнообразных сословий и профессий – мелкие купцы, мещане, священники и слуги, помещики и крепостные, знать и мелкие чиновники – все были равно значительны для пи­сателя. Для Лескова всегда и прежде всего важен сам человек, а не его место в мире. Самостоятельность и оригинальность че­ловека были для него залогом свободы личности, "свободы ума и совести", за которую он постоянно и упорно боролся.

Не разделяя революционных взглядов, Лесков верил, что общество само постепенно изменится под влиянием нравственных и религиозных идей, которые необходимо культивировать в наци­ональном сознании. Он верил, что постепенно народятся новые люди праведной жизни, они выйдут на арену истории, и – снача­ла одни, потом все – пойдут по пути любви и добродетели. По народному верованию, говорил Лесков, без трех праведных не стоит ни один город, и поэтому со всей страстью художника и патриота искал он на русской земле "хотя бы небольшое число тех праведных, без которых несть граду состояния". За безот­радными фактами отсталости и бескультурья народа в России Лесков видел выдающуюся одаренность и великое призвание наро­да.

■ Своеобразие мировосприятия и творческой судьбы

Николай Семенович родился 4 (14) февраля 1831 года в сельце Горохове Орловского уезда. В автобиографической замет­ке Лесков писал: "По происхождению я принадлежу к потомствен­ному дворянству Орловской губернии, но дворянство наше моло­дое и незначительное, приобретено моим отцом по чину коллежс­кого асессора. Род наш собственно происходит из духовенства, и тут за ним есть своего рода почетная линия. Мой дед, свя­щенник Димитрий Лесков, и его отец, дед и прадед все были священниками в селе Лесках <...>. От этого села "Лески" и вышла наша родовая фамилия – Лесковы".

Отец писателя, Семен Дмитриевич, "не пошел в попы", а пресек свою духовную карьеру тотчас же по окончании курса на­ук в Севской гимназии", хотя был человеком хорошо богословски образованным и истинно религиозным. "Выгнанный дедом из дома за отказ идти в духовное звание, отец мой бежал в Орел с со­рока копейками в кармане, которые подала ему его покойная мать "через задние ворота", – вспоминал Н. Лесков.

Семен Дмитриевич учительствовал, служил делопроизводи­телем дворянской опеки в Орле, в Петербурге "по министерству финансов", затем на Кавказе, а в 1830 году Семен Дмитриевич возвратился в Орел и женился на Марье Петровне, девушке из небогатого дворянского рода Алферьевых. Некоторое время, как вспоминал , отец был "заседателем от дворянства в орловской уголовной палате", проявил себя при этом человеком честным, справедливым и неподкупным и в итоге "остался без места". "Пятидесяти лет, в полном расцвете сил, ума и способ­ностей, с богатым служебным опытом, приходилось уходить в отставку, не выслужил даже какой-нибудь пенсии".

Лесковы переезжают на маленький хутор Панино, "где была водяная мельница с толчеею, сад, два двора крестьян и около сорока десятин земли". Жили Лесковы "в крошечном домике, ко­торый состоял из одного большого крестьянского сруба, оштука­туренного внутри и покрытого соломой". Жизнь в родительском доме была нелегкой и небогатой, но дала неизмеримо богатые впечатления, послужившие основой мировоззрения и мировосприя­тия писателя. Особенно значимы были для Лескова два аспекта: религиозный и связанный со знакомством с жизнью крестьян.

"Религиозность была во мне с детства, – вспоминал писа­тель, – и притом довольно счастливая, то есть такая, какая рано начала во мне мирить веру с рассудком. Я думаю, что и тут многим обязан отцу. Матушка тоже была религиозна, но чис­то церковным образом, – она читала дома акафисты и каждое первое число служила молебны и наблюдала, какие это имеет последствия в обстоятельствах жизни". Особенно значимым стало для Лескова то, что в деревне он жил "на полной свободе, ко­торой пользовался как хотел. Сверстниками моими были кресть­янские дети, с которыми я и жил и сживался душа в душу. Прос­тонародный быт я знал до мельчайших подробностей и до мель­чайших же оттенков понимал, как к нему относятся из большого барского дома, из нашего "мелкопоместного курничка", из пос­тоялого двора и с поповки. А потому, когда мне привелось впервые прочесть "Записки охотника" , я весь задрожал от правды представлений и сразу понял: что называет­ся искусством".

Лесков понял, что для того, чтобы все, о чем пишешь, могло называться искусством, "народ просто надо знать, как самую свою жизнь, не штудируя ее, а живучи ею. Я, слава Богу, так и знал его, то есть народ, – знал с детства и без всяких натуг и стараний; а если я его не всегда умел изобра­жать, то это так и надо относить к неумению".

Первоначальное образование Лесков получил в семье род­ной сестры матери , где проявилась его одарен­ность, способность легко постигать то, что другим давалось с большим трудом.

Пять лет, с 1841 по 1846 годы, Лесков проучился в Ор­ловской гимназии и оставил ее, в чем потом весьма раскаивал­ся, так как, несмотря на самостоятельно приобретенную им ог­ромную ученость, считался человеком "без образования", что до­вольно больно ранило его самолюбие.

Но главное свое образование – "образование души" Лесков обрел в своем Доме. Уже потом, будучи маститым писателем, он вспоминал наставления отца, его желание передать сыну свой жизненный опыт: "Я хотел бы излить в тебя всю мою ду­шу...". Вспоминал, потому что "не изменял вере отцов", оста­ваясь "уверенным православным".

Христианское миропонимание, воспитанное в родительском доме, определило восприятие Лесковым действительности. Он ви­дел и ложь, и жестокость, и бесчестие, но при этом был убеж­ден, что жестокость, бесчеловечность рождается в людях тогда, когда они утрачивают "дух взаимопомощи и сострадания". Лесков был убежден, что человек изначально более склонен к добру, нежели ко злу. Он писал: "Опыт показывает, что сумма добра и зла, радости и горя, правды и неправды в человеческом общест­ве может то увеличиваться, то уменьшаться, – и в этом увели­чении или уменьшении, конечно, не последним фактором служит усилие отдельных лиц". Писатель был убежден, что, только уст­роив жизнь на христианских началах любви, сострадания, взаи­мопомощи, можно рассчитывать на обновление жизни.

В годы, когда, по словам Л. Толстого, в обществе "все переворотилось и еще только укладывается", Лесков, как и все писатели и мыслители, искал те опоры, на которых может быть построено здание современной жизни. И одной из таких опор стала для него "бабушкина мораль", о которой он пишет в рома­не "На ножах". Складывается, хранится и оберегается эта мо­раль в Доме, в Семье. Именно здесь писатель искал тех, кто вносил "посильную долю правды и света в жизнь".

В рассказе "Неразменный рубль" перед читателем возникает образ мудрой, доброй бабушки, которая, толкуя сны внука, разговаривая с ним, незаметно вкладывала в его душу основы любви, добра и правды, на которые он будет опираться потом всю свою жизнь: "Неразменный рубль, – говорила она, толкуя сон внука, – по-моему, это талант, который Провидение дает человеку при его рождении... Неразменный рубль – это есть си­ла, которая может служить истине и добродетели, на пользу лю­дям, в чем для человека с добрым сердцем и ясным умом заклю­чается самое высшее удовольствие. Все, что он сделает для ис­тинного счастия своих ближних, никогда не убавит его духовно­го богатства, а напротив – чем он более черпает из своей ду­ши, тем она становится богаче". Прообразом литературной ба­бушки была Акилина Васильевна Алферьева – настоящая бабушка писателя, которую все звали Александрой Васильевной, а Лесков в своих воспоминаниях – Акулиной Васильевной. Происходила она из "достаточной купеческой семьи Колобовых", а в дворянский род, как рассказывает Лесков в "Несмертельном Головане", она была взята за красоту, причем "лучшее ее свойство было – ду­шевная красота и светлый разум, в котором всегда сохранялся простой народный склад". Сын писателя, Андрей Николаевич, подчеркивал, что "Душу народа первая раскрыла, дала верно по­чувствовать ". С ней путешествовал Лесков по русским монастырям, в чем для него было "очень мно­го привлекательного".

Читая произведения Лескова, мы понимаем, что все нравс­твенные идеалы, представления о добре и правде он вынес из детства. Как пишет , дома мальчик слышал про­поведь "о любви, о прощенье, о долге каждого утешить друга и недруга во имя Христово" и видел торжество добра над злом, света над мраком души ("Зверь"). Здесь мальчик убеждался, что только добро "делает око и сердце наше чистыми" и тогда "око и сердце" чутко распознают добро и зло ("Пугало"). Детей здесь учили почитать старших, любить и уважать друг друга ("Жемчужное ожерелье"), и они получали первые уроки благородс­тва, чести, святости ("Томленье духа"). Дедушка Илья настав­лял мальчика: "Ты вот что, <...> ты мужика завсегда больше всех почитай и люби слушать" ("Пугало").

В родительском доме Лесков открыл для себя мир книг, среди которых были, как он вспоминал впоследствии, "И духовные, и светские, и даже медицинские.<...> Понуждения к учебе не было, и будущий ненасытимый книголюб пристращается к чте­нию собственной охотой". Вспоминал потом Лесков и о книгах, наиболее памятных и дорогих для него: "Сто двадцать четыре священные истории из Ветхого и Нового Завета, собранные А. Н., с присовокуплением к каждой истории кратких нравоучений и размышлений. В двух частях". Причем прочел эту книгу Лесков, "имея пять лет от роду". В первом классе гимназии, когда Лес­кову было десять лет, – это "чтение из четырех евангелистов".

Воспоминания о Доме, о детстве глубоко запали в душу писателя, и через много лет в его памяти оживали родные лица и звучали дорогие сердцу голоса. Именно из детства вынес Лес­ков убеждение в том, что русская земля полна людей, которых можно назвать праведниками, людей, которые хранят в своем сердце "закон любви", живут согласно слову Божьему, живут "по правде".

Таких почитателей святости и чести можно встретить и в петербургском кадетском конкурсе ("Кадетский монастырь"), и в деревне Пустоплясы ("Пустоплясы"), и в маленькой избушке на поляне ("Маланья-голова баранья") и даже на краю света ("На краю света"). "Эти люди не видны, незаметны, но ежедневно, ежечасно совершают они подвиг доброго участия и помощи ближ­нему. Они "пламенеют желанием добра" (вспомним слова Н. В. Го­голя) и исповедуют религию деятельной любви. В этом состоянии их душ, в этой религии – красота их мира. Такие люди ред­кость, но они восстанавливают веру в возрождение Человека. Знакомишься с ними и – восхищаешься, на душе теплеет, а во­круг светлеет. "И куда ни глянь – все чудо: вода ходит в об­лаке, воздух землю держит, как перышко..." ("На краю света"). В лесковском художественном мире случаются чудеса" (Н. Н.Cтарыгина).

В легенде "Лев старца Герасима" праведный и добрый ста­рик Герасим спас брошенного и измученного жаждой ослика, вы­лечил раненого льва. Старик и звери подружились и, всем на удивление, жили дружно, помогая друг другу. В рассказе "Хрис­тос в гостях у мужика" в гости к мужику обещает прийти сам Иисус Христос, и чудо происходит: Христос пришел в сердце Ти­мофея и "сотворил себе там обитель", смягчил озлобленное сер­дце, вселил в него мир и покой. Даже если чудо происходит такое, "как в сказке", происхождение его вполне реально. Чудо – это сердце и душа человека, это сами люди, поступающие "со всем и добром и ласкою". Как пишет , Лесков верит в человека как в существо духовно высокое, он поэтизирует нравственный подвиг своих героев. Со стороны они могут ка­заться совсем не героичными, окружающие над ними посмеивают­ся, называют их чудаками и даже дураками. "Но они, – пишет Лесков, – не безумны, не глупы и ничего шутовского из себя не представляют... Это люди любопытные...". А любопытны они тем, что сохранили душу живой, сберегли святую мудрость заповедей Христа. Вот как выписал эти заповеди в свою записную книжку Лесков: "1. Не сердитесь и будьте в мире со всеми. 2. Не за­бавляйтесь похотью блудной. 3. Не клянитесь никому ни в чем. 4. Не противьтесь злу, не судите и не судитесь. 5. Не делайте различие между разными народами и любите чужих так же, как своих. Все эти заповеди в одном: все, что желаете, что бы де­лали для вас люди, то делайте им".

Герои Лескова живут просто и естественно. Не философс­твуя, не мечтая о подвигах, не проповедуя абстрактной любви ко всему человечеству, они живут по законам любви и добра и помогают тем, кто нуждается в их помощи. "По словам Христа и по совести и разуму, – убежденно писал в 1888 году Лесков, – человек призван помогать человеку в том, в чем тот временно нуждается, и помочь ему стать и идти, дабы он в свою очередь так же помог другому требующему поддержки и помощи. Для геро­ев Лескова помогать другим – "просто ведь это". Дед Федос, предостерегая жителей села Пустоплясы от беды, внушал, что все люди ответственны друг за друга и должны помогать друг другу в тяжелые дни, а "чужою бедою не разживешься", как ска­зал другой герой Лескова – Селиван по прозвищу Пугало ("Пуга­ло"). Обворованный купец из рассказа "Воровской сын" не озло­бился, не обиделся на весь мир, а принял чужого ребенка как Божьего посла, усыновил его и воспитывает из "приемыша" доброго и порядочного человека. "Просто ведь это, – восклица­ет герой рассказа "На краю света", – водкой во славу Христову упиваться нельзя, драться и красть во славу Христа нельзя, человека без помощи бросить нельзя...". Казалось бы, просто, но для этого нужно иметь чистую совесть и открытое сердце, чуткое к чужой боли.

Даже сказовый стиль Лескова во многом формируется под впечатлениями детства: писатель старается как можно точнее передать особенности речи, услышанной когда-то, свойства мировосприятия и сознания своих героев, выразить их в слове, идущем из глубины народной жизни.

Всю свою жизнь Лесков искал на русской земле таких пра­ведников, подобно своему герою, старику по прозвищу Живая Ду­ша из сказки о Меланье: "Водил, водил меня Господь долго по свету... привел меня в отрадное место и сподобил узреть лю­бовь чистую", – с восторгом говорит Живая Душа. Такие "отрад­ные места" ищет и находит писатель на богатой характерами и людьми русской земле.

"В мудром художественном мире Лескова живо ощущение быстротечности человеческой жизни, но в этом мире есть и зна­ние того, что жизнь человечества бесконечна. И в этой беско­нечности важно видеть вечные духовные и нравственные ориенти­ры, помогающие человеку выстоять, оставаться Человеком в лю­бых ситуациях. Вечна Меланья, потому что имя ей – любовь. "Любовь не умирает: ты доживешь до тех пор, когда правда и милосердие встретятся и волк ляжет с ягненком и не обидит его". Лесков верит, что в борьбе добрых и злых сил победят все-таки добрые силы, что "не все валы сердиты и не все нах­лестывают, а есть и такие, которые выносят" ("На ножах"), и что темным силам противостоит светлая Русь и добрые люди, ко­торые на Руси никогда не переводились" ().

■ Особенности литературно-общественной позиции

В литературу вошел уже зрелым, сложившимся, повидавшим мир, жизнь и людей тридцатилетним человеком, сразу заявив о себе как о талантливом публицисте, а вскоре и как незаурядном художнике. Своей первой публикацией Лесков считал статью "Очерки винокуренной промышленности (Пензенская губер­ния)", которая появилась в 1861 году в четвертом номере жур­нала "Отечественные записки". Появившиеся затем в различных газетах и журналах очерки, статьи и заметки Лескова свиде­тельствовали о прекрасном знании автором реальной жизни, о глубоком проникновении в народную психологию, о независимости его взглядов и суждений, страстности выражения авторской по­зиции. Как пишет о публикациях Лескова в газете "Северная пчела" (1862–1863), "из номера в номер автор "верх­них столбцов" последовательно проводит свои взгляды на акту­альные проблемы времени, постепенно раскрывая перед читателем свою концепцию русской жизни и перспектив ее развития. Лес­ков, как известно, вошел в литературу зрелым человеком с уже сложившимся мировоззрением, суть которого мало изменялась на протяжении его долгого творческого пути".

Сам писатель говорил о себе как о человеке со сложивши­мися и стойкими убеждениями: "Он пришел к нам, в наш кружок, с теми самыми взглядами, которые постоянно приводил и приво­дит в своих статьях у нас и в других периодических изданиях, где встречается его имя, – писал о себе Лесков в полемике с журналом "Современник". – Он <...> не полагает, чтобы зна­комство с Лондоном могло перевернуть его коренные убеждения".

Не разделяя радикальных революционных взглядов своих современников, Лесков, тем не менее, понимал, что обновление жизненного уклада миллионов русских крестьян необходимо, но в противовес революционному пути, идти по которому призывали революционные демократы, Лесков провозглашал возможность "мирного и стройного разрешения общественных вопросов". Она становится реальной, если проводить в стране реформы, ко­торые "твердо опираются на народной и исторической почве". Именно с этих позиций Лесков-публицист обсуждал вопросы раз­вития промышленности, экономики, сельского хозяйства в Рос­сии, образования и просвещения народа, положения различных социальных слоев, внутренней и внешней политики государства.

Так, в решении социально-политических проблем позиция Лескова определилась сразу и навсегда: "Вскоре за этим, – пи­сал Лесков о резком расхождении во взглядах русской интелли­генции на литературное и общественное развитие России, – в литературе последовал великий раскол: из одного лагеря, с од­ним общим направлением к добру, – образовались две партии: "постепеновцев" и "нетерпеливцев"... Я тогда остался с посте­пеновцами, умеренность которых мне казалась более надежною".

В "Очерках винокуренной промышленности" идее революци­онного действия Лесков настойчиво противопоставляет свои убеждения в том, интересы общественного преуспеяния будут вполне обеспечены, если осуществить "простой принцип: пусть каждый хорошо делает свое дело".

Писателем поддерживалась любая идея, если она высказы­валась ради человека, если она "не ущемляла" человеческой свободы, не калечила его личность, ведь именно личность чело­веческая являлась главной ценностью для Лескова. "Не свет, а лично человек – вот кто дорог мне, и если можно не вызывать страдание, зачем вызывать его". Для писателя важен сам чело­век, а не то место, которое он занимает в этом мире. Самосто­ятельность и оригинальность человека, самобытность его харак­тера – залог личности для Лескова, "свободы ума и совести". Поэтому в литературной деятельности социально-полити­ческие проблемы, по убеждению Лескова, должны уступить свое место нравственным. Назначение искусства Лесков видел не в прокламировании идей уничтожения, ненависти и разрушения, а в создании "нравственно благообразных характеров"

В предисловии к своему циклу "Праведники" Лесков расс­казал о беседе с писателем , который говорил: "По-вашему, небось, все надо хороших писать, а я, брат, что вижу, то и пишу, а вижу я одни гадости". На что Лесков заметил: "Это у вас болезнь зрения". "Может быть, – ответил Писемский, – но только что же мне делать, когда я ни в своей, ни в твоей душе ничего, кроме мерзости, не вижу...". "Мною овладело от его слов лютое беспокойство, – пишет Лес­ков. – Как, – думал я, – неужто в самом деле ни в моей, ни в его, ни в чьей иной русской душе не видать ничего, кроме дря­ни? Неужто все доброе и хорошее, что когда-либо заметил худо­жественный глаз других писателей, – одна выдумка и вздор? Это не только грустно, это страшно. Если без трех праведных, по народному верованию, не стоит ни один город, то как же усто­ять целой земле с одной дрянью, которая живет и в моей и в твоей душе, мой читатель?

Мне это было и ужасно, и несносно, и пошел я искать праведных, пошел с обетом не успокоиться, доколе не найду хо­тя бы то небольшое число тех праведных, без которых "несть граду стояния".

Лесков был убежден, что искусство должно служить идее нравственного обновления и преображения человека: "Искусство должно и даже обязано сберечь сколь возможно все черты народ­ной красоты". Литературная позиция писателя прямо противоположна ос­новной установке революционно-демократической критики на са­тирическое освоение действительности: "Я не хочу быть "тен­денциозным" – довольно сделано и без меня в этом роде, – пи­сал Лесков. – Я не разбираю и не считаю. Я пишу то, что ясно складывается и формируется у меня в голове". Истоки такой определенности и неизменности – в глубокой религиозности Лескова, писавшего о себе: "Имею всегдашнее стремление подчинять себя учению, которое возводил Галилейс­кий пророк, распятый на кресте". Р. Сементковский писал о Лес­кове: "Он сам был глубоко верующий человек и не знал более высокой заповеди, как христианская заповедь о деятельной любви к ближнему, духом которой проникнута всякая строка его замечательных произведений". Исключительно чуткий к природе российского сознания, Лесков утверждал, что революционная идея чужда народному сознанию, что она – "иноземное расте­ние", а потому бесперспективна и принесет только зло. Идею быстрого революционного преобразования страны Лесков называл "утопией", а единственный путь к преобразованию мира и чело­века он видел в единении на почве веры, на пути "постоян­ного стремления к богопознанию и уяснению себе истин господс­твующего вероучения".

Как только ни называли Лескова: и крайний социалист, сочувствующий всему антиправительственному, и нигилист, вхо­жий в такие опасные места, как "коммуны". Потом о нем говори­ли как об антинигилисте, который угрожал правительству. Кри­тики называли его простецким бытописателем, знатоком "углов", бесхитростным рассказчиком "анекдотов", "коварным критиком властей". Он же был "мастером витой речи, виртуозом тайнопи­си, словесным магом, ничего не говорящим просто. Почти все это, как пишет Л. Аннинский, "Лесков мог слышать при жизни. Но заметить-то главного они не могли: кроме того, кем суждено ему было в действительности стать для русского сознания, он стал национальным мифологом. Для этого потребовалось много времени, чтоб его оценили по достоинству. Все прежние харак­теристики отошли, выцвели, опроверглись, затвердели "брон­зой", под которой оставалась загадка.

Век, минувший по смерти Лескова, обозначил ему роль, измерение, которые и в голову не приходили ни его критикам, ни апологетам. Лесков – творец легенд, создатель нарицатель­ных типов, не просто схватывающих некоторую характерность в людях его времени, но нащупывающих фундаментальные черты русского национального сознания и русской судьбы. Именно в этом измерении он воспринимается теперь как национальный ге­ний".

■ Антинигилистические произведения

Как писатель-христианин Лесков не мог не откликнуться на распространение революционных идей, нигилистического уче­ния. Главной и единственной ценностью нигилисты объявили опыт и знания, полученные материалистическим способом, с по­мощью естественных наук. Человек для них – это биологическое и социальное существо, вся жизнь которого подчинена принципам борьбы за существование и пользы. Нигилисты не признавали по­нятия духовности (так как душа не существует в материальном воплощении), этики, морали, нравственности. Как писал в 1891 году философ , "ошибка узкого ума" нигилистов зак­лючалась в том, что человек считался "простым продолжением физической природы, наиболее сложной комбинацией ее элементов и символов.<...> Его дух, его идеи и верования, его стремле­ния в истории – все это считалось только производным от его физических данных на основании того, что с изменением этих данных наступило изменение психической деятельности. <...> Мир поэзии, религии и нравственности остался непонятным и навсегда закрытым для поколения".

"Уродцами российской цивилизации" назвал нигилистов Лесков, включившись в полемику с революционно-демократическим лагерем и утверждая, что нигилизм – это "безнравственное уче­ние", ориентирующее человека на то, чтобы гоняться "за силою, за влиянием, за угождением своей плоти и своим страстям, без всякой нравственной борьбы и пожертвований".

Наиболее откровенным выражением полемической позиции Лескова стал роман "Некуда" (1864), который В. Розанов назвал "прививкой" от нигилизма для подрастающего поколения. В рома­не Лесков выступил на защиту многих добрых и человеческих традиций, семейных и общественных, которые ненавидели и отри­цали нигилисты, новоявленные "базаровцы". Изображена в романе и "честная горсть людей", "полюбивших добро и возненавидевших ложь". Создал Лесков и образ благородного и чистого революци­онера Райнера, которого М. Горький сравнивал с Рахметовым из романа "Что делать?". Образ же Лизы Бахаре­вой явил, по словам Н. Шелгунова, "истинный тип современной жи­вой девушки". Симпатичен Лескову и преданный своим идеалам Юстин Помада. Но все это "нетерпеливцы", стремящиеся по-свое­му самоотверженно утвердить демократические общественные от­ношения и готовые отдать жизнь за установление в России добра и справедливости. Вместе с тем, по убеждению Лескова, дейс­твиям этих людей не хватает "уместности и целесообразности", и потому все их, казалось бы, добрые и справедливые помыслы и планы оборачиваются трагедией не только для них, но и для ок­ружающих, а все мечты превращаются в химеры при первом же столкновении с практической жизнью, с реальной "расейской действительностью".

Так с самого начала в творчестве Лескова появилась тема русского нигилизма и нигилистов, проявляющаяся в таких его произведениях, как "Обойденные", "Островитяне", "Соборяне", "Путешествие с нигилистом" и др. В художественном воплощении этой темы обозначилось иное, чем у демократов Чернышевского, Некрасова, Михайлова видение мира и человека – христианское. Как пишет , "в оценке выведенных в "Некуда" представителей различных сословий, идейных течений, семейных и общественных укладов Лесков руководствовался нравственными и этическими нормами и идеалами, уходящими в глубины русского национально-народного бытия. Это были христианские ценности духовности, нравственной чистоты и нравственного долга и бо­лее всего – деятельной любви".

Сам же Лесков так определял свой замысел: в романе "просто срисована картина развития борьбы социалистических идей с идеями старого порядка". О своем романе писатель гово­рил, что писал "только правду дня, и если она вышла лучше, чем у других мастеров, то это потому что я дал в ней место великой силе преданий и традиций христианской, или по крайней мере доброй, семьи". Роман "Некуда", из-за которого Лесков вытерпел немало нападок и обвинений, стал выражением боли пи­сателя за будущее России, предостережением от заблуждений и ошибок. Но современники, как всегда это бывает, не услышали Лескова, и на долгие годы он был попросту отвержен от "боль­шой" литературы. По словам -Щедрина, роман руга­ли "с каким-то соревнованием, точно каждый спешил от своего усердия принести свою посильную лепту в общую сокровищницу и только боялся, как бы не опоздать к началу". Договорились до того, что свой роман Лесков написал по указке III жандармско­го отделения и получил за это большие деньги. Этот прием компрометации, древний, как мир, сработал безотказно, и вот уже обращается к русским литераторам: "Найдется ли в России хоть один честный писатель, который будет настолько неосторожен и равнодушен к своей репутации, что согласится работать в журнале, украшающем себя повестями и романами г. Стебницкого" (это псевдоним раннего Лескова). А между тем, как пишет Ю. Нагибин, "раньше с его "Бесами" уловил и показал Лесков то уродливое явление, которое возни­кает в любой ячейке общества, где волю берут "потрясователи основ", они же "благодетели человечества". Лесков первым вы­вел на свет "нечаевщину" еще до появления этого термина. Уже были и провокации, и убийство, но процесс Нечаева еще предс­тоял".

Долгие годы Лесков публиковал свои произведения в ма­леньких изданиях да в "Русском вестнике" . В этом журнале, сосредоточившем вокруг себя антинигилистические си­лы, в 1871 году Лесков издает свой следующий роман "На но­жах", который отражал непримиримость позиций писателя, вер­ность идеалам христианской морали. Роман "На ножах" стал пе­реломным в творчестве Лескова, положив начало глубокой разра­ботке темы праведничества.

По мнению исследователей, 1870-е годы стали периодом высшего расцвета творчества Лескова. Как писал П. Струве, "Лесков вошел как большая величина в историю русской словес­ности и духовности, но не своей последней фазой, не как узкий моралист, испытавший на себе подавляющее влияние Толстого, а своей срединной фазой, художественно, через быт и в быте, уловивший и восприявший стихию религиозности вообще, русской народной религиозности, в частности и в особенности, и вопло­тивший ее в ряде незабываемых и потрясающих образов".

В эти годы Лесков создает такие произведения, как "Со­боряне", цикл "Праведники", рассказ "Запечатленный ангел", повесть "Детские годы", рассказ "На краю света", очерки "Ме­лочи архиерейской жизни", хронику "Захудалый род" и др.

Как пишет , хроника "Соборяне" (1872) представляет собою своего рода узел, в котором стянулись ни­точки из предшествующего творчества Лескова (народная тема; понимание и изображение национальной жизни, сознания и харак­тера; поиски положительного героя времени; полемичность и хроникальность повествования; идеализация как способ обобщения и социальной типизации и т. д.), а также протянулись нити в будущий писательский опыт. С образа героя "Соборян" Туберозо­ва начинается лесковская галерея праведников, впервые отчет­ливо проявляется тема русского духовенства, а возникший воп­рос о народной вере становится отныне центральным в произве­дениях писателя.