Политология: Хрестоматия (стр. 1 )

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

Северо-Кавказский горно-металлургический институт

(государственный технологический университет)

Кафедра социологии и политологии

Политология

Хрестоматия

Владикавказ 2010

МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ

Северо-Кавказский горно-металлургический институт

(государственный технологический университет)

Кафедра социологии и политологии

Политология

Хрестоматия

Владикавказ 2010

УДК 32

ББК 66.3

П 50

Рецензент:

доктор полит. наук, проф.

,

П 50 Политология: Хрестоматия. – Владикавказ: «Терек», 2010. – 80 с.

Предназначено для студентов и преподавателей вузов

УДК 32

ББК 66.3

© , 2010

© , 2010

© «Терек», 2010

Подписано в печать 16.11.10. Формат 60´841/16. Бумага офсетная.

Гарнитура «Таймс». Печать на ризографе. Усл. п.л. . Тираж экз. Заказ №

Издательство «Терек». Отпечатано в отделе оперативной полиграфии СКГМИ (ГТУ).

Владикавказ, ул. Николаева, 44.

ВВЕДЕНИЕ

Политология как наука и учебная дисциплина заняла важное место в системе преподавания гуманитарных и социально-экономических предметов, изучаемых в высшей школе. За последнее десятилетие в России вышло большое количество учебников и учебных пособий по политологии, появились хрестоматии по этому предмету, антология мировой политической мысли. Вместе с тем, сохраняет свою актуальность проблема адаптации курса политологии к специфике ее изучения в конкретном вузе, связанная с:

-  количеством часов, отводимых на этот предмет, в том числе на семинарские занятия и самостоятельную подготовку;

-  последовательностью изучения дисциплин гуманитарного и социально-экономического цикла;

-  обеспеченностью литературой и другими условиями.

Государственный образовательный стандарт в сфере высшего профессионального образования, установив общие требования к образовательной программе по политологии, предоставил возможность вузам самостоятельно, творчески разработать конкретные программы преподавания политической науки, распределяя материал между лекциями, семинарами и другими формами работы. Именно с учетом этих обстоятельств следует оценивать хрестоматию, подготовленную для изучения политологии студентами специальности 230104 «Системы автоматизированного проектирования» в часы семинаров и самостоятельной работы студентов.

Данная хрестоматия по своей структуре и содержанию соответствует программе и планам семинарских занятий по политологии, разработанным на кафедре социологии и политологии, аккумулирует опыт преподавания этой дисциплины в СКГМИ (ГТУ)

В хрестоматии приводятся фрагменты из работ классиков политической науки, признанных ученых-политологов России и зарубежных стран. Подбор и объем текстов, представляемых в хрестоматии, методологически и методически обоснован и апробирован в учебном процессе, а их последовательность соответствует порядку изучения тем.

И. Ильин

ИЛЬИН Иван Александрович () – крупнейший религиозный мыслитель ХХ в. Он был «человеком разно - и многосторонним: оратором, лектором, педагогом, публицистом и редактором; ученым-исследователем — философом, правоведом, государствоведом, а также искусствоведом, литературоведом и историком; задолго до появления этих терминов, он был россиеведом и советоведом» ( Иван Александрович Ильин: Жизнь, труды, мировоззрение. Teneflay, 1989, С. 19).

В основе политической доктрины Ильина — учение о власти как многомерном явлении.

Источником его представлений о власти является гегельянство, трактующее власть как волевое отношение. Вслед за Гегелем русский мыслитель полагает, что «волевая сила» является родовым признаком или сущностным началом власти.

Политическую власть, считает Ильин, от других видов власти отличает то, что она является «правовой силой», т. е. она социально сосредоточена и юридически организована. Природа политической власти определяет объем ее распространения на общество: «...все творческие состояния души и духа, предполагающие любовь, свободу и добрую волю, не подлежат ведению государственной власти и не могут ею предписываться».

Ильин — идеолог неомонархизма. Монархический идеал (по Ильину) не обязательно должен быть воплощен для всех стран и народов, так как основу монархии составляет определенный уклад нации, ее правосознание. Те народы, у которых эти качества разрушены или отсутствуют, не способны воспринять монархию как высший политический строй. Для России после крушения коммунизма Ильин считал необходимым найти разумное сочетание монархических и республиканских предпочтений с аристократическим, ведущим слоем «национальной диктатуры».

Основные труды — «Понятие права и силы: опыт методологического анализа» (1910), «Учение о правосознании» (1919), «О сопротивлении злу силою» (1925), «Наши задачи» (1956).

АКСИОМЫ ВЛАСТИ

В отличие от всякой физической силы, государственная власть есть волевая сила. Это означает, что способ ее действия есть по самой природе своей внутренний, психический и притом духовный. Физическая сила, то есть способность к вещественно-телесному воздействию человека на человека, – необходима государственной власти, но она отнюдь не составляет основного способа действовать, присущего государству. Мало того, государственный строй тем совершеннее, чем менее он обращается к физической силе, и именно тот строй, которой тяготеет к исключительному господству физической силы, подрывает себя и готовит себе разложение. “Меч” отнюдь не выражает сущность государственной власти; она есть лишь крайнее и болезненное средство, он составляет последнее слово и слабейшую из ее опор. Бывают положения и периоды, когда власть без меча есть негодная и гибельная власть; но это периоды исключительные и ненормальные...

Властвовать – значит как бы налагать свою волю на волю других; однако с тем, чтобы это наложение добровольно принималось теми, кто подчиняется...

Первая аксиома власти гласит, что государственная власть не может принадлежать никому, помимо правового полномочия.

Это явствует из того, что законодатель естественной правоты должен обладать особою – предметной и духовной – компетентностью: только духовно-зрячий человек имеет основание и право принять на себя властное руководство общественной жизнью. В порядке политической целесообразности этого требует принцип организации, покоящейся на разделении функций, на их распределении, на общественном соглашении и признании. Мало того, правосознание требует, чтобы сама власть воспринималась не как сила, порождающая право, но как полномочие, имеющее жизненное влияние (силу) только в меру своей правоты. Право родится не от силы, но исключительно от права и, в конечном счете, всегда от естественного права.

Власть, совсем лишенная правовой санкции, есть юридически индифферентное явление: она не имеет правового измерения. Получить правовую санкцию она должна и от конституционного закона, и от признающего правосознания.

Власть, лишенная законной санкции, возникает в катастрофических случаях дезорганизации или переворота; и тогда ее задача и ее спасение в том, чтобы опереться на санкцию правосознания (своего и народного), которое одно только и компетентно создать новую конституционную форму и тем восполнить недостающую формальную санкцию. Если же это ей не удастся и новая форма не будет создана, то неизбежное разложение, проистекающее из непризнания власти и углубления дезорганизации, увлечет за собою и дефективную власть, и самое государство.

Власть, лишенная признания и уважения, обнаруживается в тех случаях, когда исторически сложившийся режим изживается и переживает себя, так, что правосознание властвующих кругов отстает от роста народных потребностей и общественного правосознания; задача и спасение такой власти состоят в том, чтобы опираясь на имеющуюся формальную санкцию закона, обновить свое политическое воленаправление и тем заслужить санкцию правосознания. Если же это ей не удается, и правосознание народа не примет ее, то ее настигнет переворот со всеми опасностями первого исхода.

Вторая аксиома власти утверждает, что государственная власть в пределах каждого политического союза должна быть едина.

Это явствует из того, что естественное право выражает необходимую форму самого духа и что поэтому оно само едино, как едины дух и едина его правота. В порядке политической целесообразности этого требует принцип государственного единения, связующего множество людей именно их отношением к общему и единому источнику положительного права.

Единство государственной власти следует понимать, конечно, не в смысле единства “органа” или нераспределимости функций и компетенции, но в смысле единого организованного воленаправления, выражающегося в единстве обретаемого и осуществляемого права. В пределах одного союза в один и тот же момент одно и то же не может быть сразу “правом” и “не-правом”. Положительное право по самому смыслу своему недвусмысленно и едино; это единство его есть проявление присутствующей в нем и освящающей его естественной правоты.

Правосознание по самому существу своему не может признать одинаково “правовыми” две исключающие друг друга нормы или два исключающие друг друга веления. И точно также оно не может признать одинаково “государственными” две исключающие друг друга или стоящие в противоборстве власти. В каждом политическом союзе государственная власть, несмотря на все свои разветвления, по самому существу своему единственна: наличность двух государственных властей свидетельствует о наличности двух политических союзов.

Третья аксиома власти утверждает, что государственная власть всегда должна осуществляться лучшими людьми, удовлетворяющими этическому и политическому цензу.

Это определяется высотой, сложностью и ответственностью самого задания, разрешение которого предполагает в человеке художника естественной правоты. В порядке политической целесообразности этого требует принцип авторитета власти и принцип добровольного признания ее со стороны правосознания подчиненных. Власть, лишенная авторитета, хуже чем явное безвластие; народ, принципиально отвергающий правление лучших или не умеющий его организовать и поддерживать, является чернью; и демагоги суть его достойные вожди.

Люди становятся чернью тогда, когда они берутся за государственное дело, движимые не политическим правосознанием, но частною корыстью; но именно поэтому они не ищут лучших людей и не хотят передавать им власть. К черни может принадлежать всякий: и богатый, и бедный, и темный человек, и “интеллигент”. Чернь отличается корыстной волей и убогим правосознанием, а в революционные эпохи сверх того и политической притязательностью. Государственная власть есть для нее лишь удобное средство, служащее для достижения личных или классовых целей.

Чернь не понимает ни назначения государства, ни его путей и средств; она не знает общего интереса и не чувствует солидарности; именно поэтому она не способна к организации и дисциплине и легко распыляется при первом же энергичном сопротивлении государственно-организованных сил. Она совершенно лишена сознания государственного единства и воли к политическому единению; и потому, предоставленная себе, она быстро распадается на враждебные станы и шайки и начинает бесконечную гражданскую войну. Право есть для нее вопрос силы, ловкости и удачи; и потому, видя силу на своей стороне, она обнаруживает дерзость и быстро становится наглою, а растерявшись, трепещет и пресмыкается. Чернь ненавидит государственную власть, пока эта власть не в ее руках; и, ненавистничая, покоряется из страха; и, покоряясь, ждет и требует от нее подачек. Но, посадив свою власть, она не умеет дать ей ни уважения, ни доверия, ни поддержки; она начинает подозревать и ее, проникается ненавистью и к ней и тем расшатывает и губит свое собственное противополитическое порождение. А если ей все-таки удается создать некоторое подобие “режима”, то этот “режим” осуществляет под видом “демократии” торжества жадности над общим благом, равенства над духом, лжи над доказательством и насилия над правом; этот “режим” зиждется на лести и подкупе и осуществляет власть демагогов.

В ряду корыстных честолюбцев, стремящихся к власти во что бы то ни стало, демагог занимает низшее место: ибо он выбирает путь наиболее пагубный для народного правосознания. Он обращается к черни, ищет у нее успеха и получает власть из ее рук. Для того чтобы добиться этой “инвеституры”, он пользуется всеми путями, не останавливаясь и перед такими, которые разрушают самое государство; он взывает к слепой, противогосударственной корысти, столь легко поглощающей темную душу, и, разжигая ее до состояния страсти, говорит ей слова лести и подкупа. Он обращается к худшему, что есть в человеке, и это худшее полагает в основу политики и власти; он низводит государственное дело на уровень черни и ее понимания и на этом строит свой успех. Поэтому он есть худший враг народного правосознания и государственности.

Демагог затемняет сознание массы, бросая ей в виде готовых популярных лозунгов соблазнительные для нее прогивогосударственные “идеи”; он развращает ее чувства, питая в ней аффекты ненависти и жадности; он совращает ее волю, наводя ее на противополитические и порочные цели. Демагог осуществляет систему угождения темной массе; он мобилизует чернь там, где она уже имелась, и создает ее там, где ее еще не было. И в этом угождении он, естественно, восхваляет чернь, изображая ее “суверенным народом”, и славит ее низкие вожделения и деяния, изображая их мнимую высоту и доблесть. Этим он воспитывает в душах политическую продажность: он внушает черни, будто государственная власть есть ее товар, который она может выгодно продать; и затем назначает цену этому товару в виде “политических” обещаний и посулов. Демагог ищет способ купить государственную власть так, как если бы эта власть действительно принадлежала темной толпе. И, подкупая ее противогосударственными, неосуществимыми и нелепыми посулами, он осуществляет худший, ибо наиболее утонченный и развращающий вид политической коррупции; и, в то же время, он творит политический обман, ибо нелепое обещание заведомо безнадежно, а осуществление противогосударственного посула, если бы оно было предпринято, погубило бы и посулившего демагога, и полуразрушенный уже политический союз. И так, нагромождая обман на подкуп, демагоги осуществляют распродажу с молотка государственной власти.

Четвертая аксиома власти утверждает, что политическая программа может включать в себя только такие меры, которые преследуют общий интерес.

Это явствует из того, что государственная власть имеет призвание утверждать естественное право, а естественное право совпадает именно с общим, духовным интересом народа и гражданина. В порядке политической целесообразности это определяется тем, что только служение общему интересу превращает государственную власть в действительный, авторитетный центр политического единения.

Поставление себя лицом к лицу с этой глубиной правосознания и с общим государственным интересом составляет основную задачу всякой честной политической партии.

Партия есть не шайка, не банда, не клика и не котерия именно постольку, поскольку она стремится создать государственную власть, а не просто захватить власть в государстве. Но воля к государственной власти есть тем самым воля к государственной цели, которая не включает в себя никакого – частного, личного или классового – интереса как такового. Поэтому политическая партия не может быть классовой по своей программе: она должна быть непременно бесклассовой и притом сверхклассовой. Ибо государственная власть есть нечто единое для всех и общее всем; и поэтому программа, намечающая ее желанную и грядущую линию поведения, может содержать указания только на общие интересы. Партия, лишенная государственной программы, поддерживающая один классовый интерес, есть противогосударственная партия; она политически недееспособна; если она захватит власть, то она поведет нелепую и гибельную политику и погубит государство раньше, чем сила вещей заставит ее наскоро придумать политические добавления к ее противополитической программе.

Однако нормальное восхождение к власти предполагает не только государственность программы, но и ее осуществимость. Поэтому пятая аксиома власти утверждает, что программа власти может включать в себя только осуществимые меры и реформы.

В порядке политической целесообразности это определяется тем, что химерические и утопические затеи не только подрывают в народе доверие к власти, веру в политическую организацию вообще и волю к государственному строительству, но просто разлагают и губят государство.

Именно принцип “осуществимости” заставляет партии иметь две программы: “максимальную” и “минимальную”, причем... “программа-максимум”, строго говоря, не есть программа, она описывает некую идеальную цель.

В общественном и политическом развитии есть своя необходимая последовательность, которой нельзя пренебрегать безнаказанно: и если партии начинают пренебрегать ею, то они вступают на путь злосчастных нелепостей и губят государство.

Наконец, шестая аксиома власти утверждает, что государственная власть принципиально связана распределяющей справедливостью, но что она имеет право и обязанность отступать от нее тогда и только тогда, когда этого требует поддержание национально-духовного государственного бытия народа.

Водворение справедливости в общественной жизни людей является несомненно одной из основных задач государственной власти: это вытекает уже из самой природы права и государства. Однако реальные условия государственного существования бывают таковы, что поставление этой задачи выше всех остальных может привести государство к гибели и разложению. Это означает, что в составе духовноверных и справедливых реформ могут оказаться такие, которые придется признать политически неосуществимыми.

Однако на самом деле социальная справедливость совсем не сводится к формальному уравнению граждан. Она состоит в беспристрастном, предметном учете, признании и ограждении каждого индивидуального духовного субъекта во всех его существенных свойствах и основательных притязаниях. Это значит, что сущность ее не в слепоте к человеческим различиям, но в признании их и в приспособлении к ним.

Нельзя вводить во имя справедливости такой государственный строй, который погубит само государство или разложит и погасит духовную жизнь народа: ибо справедливость служит духу, а не дух – справедливости.

Чувство собственного достоинства есть необходимое и подлинное проявление духовной жизни; оно есть знак того духовного самоутверждения, без которого немыслимы ни борьба за право, ни политическое самоуправление, ни национальная независимость. Гражданин, лишенный этого чувства – политически недееспособен; народ, не движимый им, – обречен на тяжкие исторические унижения.

Чувство собственного духовного достоинства и проистекающее из него уважение к себе необходимо и отдельному гражданину, и народу в целом, и государственной власти, и армии; оно необходимо и в частной, и в политической, и в международной жизни. Чувство собственного духовного достоинства, необходимое индивидуальному гражданину, определяет собой и духовный уровень народа в целом. Духовная культура каждого народа в своем развитии и в своем содержании зависит от того, свойственна его гражданам черта уважения к себе или не свойственна.

Еще существеннее, еще глубже необходимо чувство собственного достоинства для всякой государственной власти. В самой идее “государства” и в самой идее “власти” заложено начало духовного достоинства: ибо достоинство государства определяется его целью, а достоинство власти устанавливается ее призванием и ее общественным рангом...

Итак, духовное достоинство есть корень всякой истинной жизни, а уважение к себе есть источник государственной силы и политического здоровья.

Аксиомы власти // Новое время. 1990. № 10. С. 40-43.

h

М. Вебер

ВЕБЕР Макс () – один из крупнейших представителей западной социологии и политологии. Вебера нередко называли великим буржуазным антиподом К. Маркса или «Марксом буржуазии». Труды Вебера сегодня являются классикой западной социальной и политической науки.

В центре политической социологии Вебера — проблема власти. М. Вебер определял власть как «возможность того, что одно лицо внутри социального отношения будет в состоянии осуществить волю, несмотря на сопротивление и независимо от того, на чем такая возможность основана».

Значителен вклад Вебера в разработку теории бюрократии. Бюрократия, по Веберу, технически является самым чистым типом легального господства. Им же были сформулированы основные требования к чиновникам, актуальные и по сей день: лично свободны и подчиняются только деловому служебному долгу; имеют устойчивую служебную иерархию; имеют твердо определенную компетенцию; работают в силу контракта (на основе свободного выбора); работают в соответствии со специальной квалификацией; вознаграждаются постоянными денежными окладами; рассматривают свою службу как единственную или главную профессию; предвидят свою карьеру; работают в полном «отрыве» от средств управления и без присвоения служебных мест; подлежат строгой единой служебной дисциплине и контролю.

ПОЛИТИКА КАК ПРИЗВАНИЕ И ПРОФЕССИЯ

... политика, судя по всему, означает стремление к участию во власти или к оказанию влияния на распределение власти, будь то между государствами, будь то внутри государства, между группами людей, которые оно в себе заключает.

В сущности, такое понимание соответствует и словоупотреблению. Если о каком-то вопросе говорят: это “политический” вопрос, о министре или чиновнике: это “политический” чиновник, о некоем решении: оно “политически” обусловлено, – то тем самым всегда подразумевается, что интересы распределения, сохранения, смены власти являются определяющими для ответа на указанный вопрос, или обусловливают это решение, или определяют сферу деятельности соответствующего чиновника. Кто занимается политикой, тот стремится к власти: либо к власти как средству, подчиненному другим целям (идеальным или эгоистическим), либо к власти “ради нее самой”, чтобы наслаждаться чувством престижа, которое она дает.

Государство, равно как и политические союзы, исторически ему предшествующие, есть отношение господства людей над людьми, опирающееся на легитимное (т. е. считающееся законным) насилие как средство. Таким образом, чтобы оно существовало, люди, находящиеся под господством, должны подчиняться авторитету, на который претендуют те, кто теперь господствует. Когда и почему они так поступают? Какие внутренние основания для оправдания господства и какие внешние средства служат ему опорой?

В принципе имеется три вида внутренних оправданий, т. е. – оснований, легитимности. Во-первых, это авторитет “вечно вчерашнего”: авторитет нравов, освященных исконной значимостью и привычной ориентацией на их соблюдение, – традиционное господство, как его осуществляли патриарх и патримониальный князь старого типа. Далее, авторитет внеобыденного личного бара (Gnadengabe) (харизма), полная личная преданность и личное доверие, вызываемое наличием качеств вождя у какого-то человека: откровений, героизма и других, – харизматическое господство, как его осуществляют пророк, или – в области политического – избранный князь-военачальник, или избранный всеобщим голосованием выдающийся демагог и политический партийный вождь. Наконец, господство в силу “легальности”, в силу веры в обязательность легального установления (Satzung) и деловой “компетентности”, обоснованное рационально созданными правилами, т. е. ориентацией на подчинение при выполнении установленных правил; господство в том виде, в каком его осуществляют современный “государственный служащий” и все те носители власти, которые похожи на него в этом отношении. Понятно, что в действительности подчинение обусловливают чрезвычайно грубые мотивы страха и надежды – страха перед местью магических сил или властителя, надежды на потустороннее или посюстороннее вознаграждение – и вместе с тем самые разнообразные интересы... Но если пытаться выяснить, на чем основана “легитимность” такой покорности, тогда, конечно, столкнешься с указанными тремя ее идеальными типами. А эти представления о легитимности и их внутреннее обоснование имеют большое значение для структуры господства. Правда, идеальные типы редко встречаются в действительности¼

В данном случае нас интересует прежде всего второй из них: господство, основанное на преданности тех, кто подчиняется чисто личной харизме вождя, ибо здесь коренится мысль о призвании (Beruf) в его высшем выражении. Преданность харизме пророка, или вождя на войне, или выдающегося демагога в народном собрании (Ekklesia) или в парламенте как раз и означает, что человек подобного типа считается внутренне “призванным” руководителем людей, что последние подчиняются ему не в силу обычая или установления, но потому, что верят в него. Правда, сам вождь живет своим делом, “жаждет свершить свой труд”, если только он не ограниченный и тщеславный выскочка. Именно к личности вождя и ее качествам относится преданность его сторонников: апостолов, последователей, только ему преданных партийных приверженцев. В двух важнейших в прошлом фигурах: с одной стороны, мага и пророка, с другой – избранного князя-военачальника, главаря банды, кондотьера – вождизм как явление встречается во все исторические эпохи и во всех регионах. Но особенностью Запада, что для нас более важно, является политический вождизм сначала в образе свободного “демагога”, существовавшего на почве города-государства, характерного только для Запада, и прежде всего для средиземноморской культуры, а затем в образе парламентского “партийного вождя”, выросшего на почве конституционного государства, укорененного тоже лишь на Западе...

Можно заниматься политикой, т. е., стремиться влиять на распределение власти между политическими образованиями и внутри их как в качестве политика “по случаю”, так и в качестве политика, для которого это побочная или основная профессия, точно так же как и при хозяйственной деятельности. Политиками “по случаю” являемся все мы, когда опускаем свой избирательный бюллетень или совершаем сходное волеизъявление, например рукоплещем или протестуем на “политическом” собрании, произносим “политическую” речь и т. д.; у многих людей подобными действиями и ограничивается их отношение к политике. Политиками “по совместительству” являются в наши дни, например, все те доверенные лица и правление партийно-политических союзов, которые – по общему правилу – занимаются этой деятельностью лишь в случае необходимости, и она не становится для них первостепенным “делом жизни” ни в материальном, ни в духовном отношении.

Есть два способа сделать из политики свою профессию: либо жить “для” политики, либо жить “за счет” политики и “политикой”. Данная противоположность отнюдь не исключительная. Напротив, обычно, по меньшей мере духовно, но чаще всего и материально, делают то и другое: тот, кто живет “для” политики, в каком-то внутреннем смысле творит “свою жизнь из этого” – либо он открыто наслаждается обладанием властью, которую осуществляет, либо черпает свое внутреннее равновесие и чувство собственного достоинства из сознания того, что служит “делу” (“Sache”), и тем самым придает смысл своей жизни. Пожалуй, именно в таком глубоком внутреннем смысле всякий серьезный человек, живущий для какого-то дела, живет также и этим делом. Таким образом, различие касается гораздо более глубокой стороны – экономической. “За счет” политики как профессии живет тот, кто стремится сделать из нее постоянный источник дохода; “для” политики – тот, у кого иная цель...

Превращение политики в профессиональную деятельность, которой требуются навыки в борьбе за власть и знание ее методов, созданных современной партийной системой, обусловило разделение общественных функционеров на две категории отнюдь не жестко, но достаточно четко: с одной стороны, чиновники-специалисты (Fachbeamte), с другой – “политические” чиновники. “Политические” чиновники в собственном смысле слова, как правило, внешне характеризуются тем, что в любой момент могут быть произвольно перемещены и уволены или же “направлены в распоряжение”, как французские префекты или подобные им чиновники в других странах...

Подлинной профессией настоящего чиновника... не должна быть политика. Он должен управлять прежде всего беспристрастно – данное требование применимо даже к так называемым политическим управленческим чиновникам, – по меньшей мере официально, коль скоро под вопрос не поставлены государственные интересы, т. е. жизненные интересы господствующего порядка. Sine ira et studio, т. е. без гнева и пристрастия, должен он вершить дела. Итак, политический чиновник не должен делать именно того, что всегда и необходимым образом должен делать политик – как вождь, так и его свита, – бороться. Ибо принятие какой-либо стороны, борьба, страсть – ira et studium – суть, стихия политика, и прежде всего политического вождя. Деятельность вождя всегда подчиняется совершенно по иному принципу ответственности, прямо противоположному ответственности чиновника. В случае, если (несмотря на его представления) вышестоящее учреждение настаивает на кажущемся ему ошибочным приказе, дело чести чиновника выполнить приказ под ответственность приказывающего, выполнить добросовестно и точно, так, будто этот приказ отвечает его собственным убеждениям: без такой в высшем смысле нравственной дисциплины и самоотверженности развалился бы весь аппарат. Напротив, честь политического вождя, т. е. руководящего государственного деятеля, есть прямо-таки исключительная личная ответственность за то, что он делает, ответственность, отклонить которую или сбросить ее с себя он не может и не имеет права.

Антология мировой политической мысли. В 6 т. Т. II. Зарубежная политическая мысль. XX в.... М., 1997. С. Ц-20

h

С. Московичи

МОСКОВИЧИ серж (р. 1926), известный французский социальный психолог, руководитель лаборатории социально-психоло­гических исследований в Высшей школе социальных исследований при Парижском университете. Его исследования общей теории в социальной психологии, Нью-Йорк, 1972 г. частично опубликованы в сб. "Современная зарубежная социальная психология". Тексты, М., МГУ, 1984, "Век толп", – М., "Центр психологии и психотерапии", 1996

ЛЕГИТИМНОСТЬ, ЗАПРЕТ НА КРИТИКУ...

Какой бы ни была власть, с которой люди имеют дело, возникает вопрос: “В каких условиях они подчиняются и почему? На какие внутренние оправдания и внешние средства опирается это господство?”. Вебер в числе этих условий называет прежде всего военную силу, например, политику, связанную с армией, или экономический интерес. Далее, на основании общепризнанного права, скажем, выборов или наследования, подчинение авторитету, лицу, призванному командовать другими. Следовательно, с одной стороны, насилие в различных формах, с другой – легитимность, оправдывающая и освящающая господство...

Внутренняя вера, дополняющая в различных пропорциях внешнее насилие, – вот формула легитимности. Согласно тому, что мы уже знаем, Вебер рассматривает господство – и в этом основа его теории – исключительно с данной позиции. Не в том смысле, что он пренебрегает экономическим или вооруженным давлением, но в том, что, чем больше доверия и любви внушают носители власти, тем более полных повиновения и возможностей командовать они достигают...

Независимо от причин подчинения, оно в конце концов тождественно доверию ... зерно сомнения у миллионов людей приводит к низвержению даже самого могущественного тирана. Диктатуры противоречат не только правам человека, но и подлинной природе власти. Постоянное насилие порождает апатию, безразличие и враждебность¼

Короче, власть партии над нацией, учителя над классом, вождя над массой осуществляется при том условии, что нация, класс или масса верят в них, не оспаривают их легитимность.

Эта вера выражает давление общества на индивида, оно навязывает ему дисциплину и учит, что хорошо или плохо, верно или неверно, вплоть до того, что правила и ценности становятся в конце концов частью его самого, инкорпорируются в его конституцию. Он верит в то, во что от него требуют верить, и соответственно действует, побуждаемый невидимыми силами, исходящими от него самого, по крайней мере от его собственной воли. Власть, центром тяжести которой является такая дисциплина, легитимна. Немецкий социолог Юрген Хабермас дает ей более общее определение. На мой взгляд, оно в то же время исчерпывающе и поэтому я его воспроизвожу: “Легитимность политического порядка измеряется верой в нее тех, кто подчинен его господству”...

Доверие, следовательно, главная проблема господства. Но это доверие особого рода, которое не может опираться, как в иных случаях, только на чувство и мнение. Мы не поймем его полностью, если удовлетворимся столь расплывчатыми показателями. Удивительно, что столько социологов и политологов так же мало проясняют этот вопрос, как и сам Вебер. Каким образом доверие поддерживается вопреки колебаниям в настроениях и суждениях? В том, что касается доверия, постоянство является императивом... Несомненно, доверие по своей природе представляет собой согласие по поводу верований и ценностей. Но? если согласие возникает из обсуждения и обмена аргументами, обладающими убедительной силой, оно не может опираться на них. Ибо оно нуждалось бы тогда в постоянном испытании своего влияния, дабы сохранять сплоченность членов группы и в любой момент получать их поддержку. Вера в согласие, в консенсус между управляемыми и правящими, ее признание, напротив, опирается как раз на отсутствие дискуссии. Другими словами, ее особенность в том, что она основана на запрете, молчаливом, но вездесущем запрете на критику. Этим способом общество избавляется от беспокоящих его споров и диссонансов, во всяком случае публичных. Определенные убеждения и правила жизни выделяются в особую группу и ставятся над всеми другими подобно тому, как золото вознесено над бумажными деньгами. Можно спорить о лучшей избирательной системе, но сам принцип выборов остается неприкасаемым. Можно устанавливать определенные ограничения свобод, и кодексы их устанавливают, например, кодекс прессы. Но сама свобода неприкасаема, и никто не осмелится стереть ее с фронтонов наших мэрий. То же относится и к равенству, от каких бы искажений ни страдало оно на практике.

Запрещенное для критики также не надо доказывать, как нельзя опровергать. В этой области каждый подчиняется обобщенному правилу: “Не спорь”.,. Любой, кто робко пытается поставить под вопрос неоспоримое, встречает самое свирепое озлобление. Посмотрите, с какой быстротой церкви или партии отлучают за малейшее диссидентство и даже за спор, и вы поймете, о чем идет речь. В принципе утверждается, что право на критику запечатлено в наших законах и нравах. Это так, но совершенно очевидно, что запрет ограничивает это право, чтобы заставить уважать те и другие, легитимировать их власть. Это подразумевается неувядающими банальностями вроде “Права она или нет, но это моя страна”, “Вне церкви нет спасения”, или “Молчание – знак согласия”.

Сила запрета! Перед ним безмолвны совесть и воля к проверке. “Но молчание, – писал датский философ Серен Кьеркегор, – или уроки, которые мы пытались из него извлечь, искусство молчать, является истинным условием подчинения”. Молчанием, которое каждый умеет хранить в любой момент, мы делаем себя заложниками покорности и выражаем наше доверие.