Зима 1919–1920 в Архангельске и эвакуация в Норвегию (стр. 2 )

Дараган испытал на себе вполне налаженную организацию боевой службы Красного флота. Едва гидры начали приближаться, чтобы сбросить бомбы, как на одном из пароходов противника, должно быть, на флагманском, взвился сигнал («ИЗ» – исполнительный) и затем после его запуска загремели залпы. Стрельба красных носила столь систематический характер, что наши гидры вынуждены были повернуть и безрезультатно возвратиться в Медвежью Гору.

– Да, по-видимому, у них налажено: стрельба очень удачная, – сознался Дараган, снимая с себя авиационные доспехи.

Нам, командирам истребителей, он сказал несколько ободряющих слов, но всё же, видимо сконфуженный, уехал, обещая «хлопотать».

С переходом катеров в Шуньгу, параллельно с практикой для командиров в эволюциях при совместном плавании команда обучалась стрельбе из лёгких наших 57 и 47 м/м пушек и пулемётов по щитам. В конце концов, после трёх выходов на маневрирование Кира остался нами доволен и принялся разрабатывать операцию первого нашего боевого похода к неприятельским берегам.

2 августа закончили ремонт моторов, приняли полный запас бензина, снарядов и патронов к пулемётам. В этот день были собраны на «Светлане» командиры. Вооружась картой Онежского озера, Кира занял председательское место в маленькой уютной кают-компании яхты. Рядом расположились Шульгин и Лисаневич – начальники групп катеров, командиры же, т. е. Державин, Соколов, Шамардин и я, а также наш флагманский механик Шпаковский уселись вокруг стола и начали объяснение задания похода и предположенного выполнения. Сам Кира с Шульгиным у меня на «И№1» совместно с «И№4» – Соколов и Лисаневич и «И№5» – Державин должны были идти в южную часть озера, обойти устья рек и бухты, попробовать разыскать неприятеля и атаковать его. «И№15» – Шамардин и у него на катере Commander Kertis во главе английских катеров идти одновременно в Толвуйскую губу и занять село совместно с наступающими по берегу нашими частями.

«Светлана» должна была держаться в районе Мягострова как госпитальное судно и как буксир на случай, если у одного из истребителей «скиснут» моторы – вещь очень возможная.

Предложено было задать вопросы, если кому-нибудь было не ясно что-либо – надобности в этом не оказалось.

Поход был назначен на 3 часа утра 3 августа, оставалось лишь закончить все работы, приёмки и… выспаться.

Обед, устроенный на открытом воздухе на горе у пристани, носил на этот раз несколько торжественный характер, все бодрились, пили за предстоящий поход, в удаче которого ни у кого сомнений не было.

Вечером о нём сообщили командам, те тоже встретили известие о нём спокойно, даже с оттенком веселья.

Работы на тех «И», которые ещё не совсем были готовы, производились всю ночь, до самой съёмки со швартовов.

Английские катера во главе с «И№15» снялись раньше, ещё в темноте. Меня разбудили в 3 часа. Ещё до полного рассвета оставалось не менее часа. Лёгкая дрожь от холодной ночи, от ожидания похода, первого ещё на озере, притом довольно рискованного, охватила меня, но рюмка виски, стакан горячего чая и – стало спокойно, весело и тепло.

Нарочно испытал себя, нет ли дурных предчувствий – нет, всё хорошо. Я ласково провёл рукой по карману, где всегда находился мой «талисман» и стал ещё увереннее.

На мостике уже появилась фигура лоцмана Филина – плотного человека громадного роста.

– Здравствуйте, Филин, ну что, как?

– Хорошая примета, господин лейтенант, чёрная собака взошла на катер, обнюхала и сошла! – улыбался лоцман.

Кира несколько волновался. Он совершенно не спал и, кроме того, его тревожило, что некоторые моторы ещё не испытаны по окончании ремонта: англичане опоздали выйти, а один из них даже до сей поры ещё бился с моторами у стенки.

– Снимайтесь! – наконец, бросил он мне.

Зазвонил телеграф в машинном отделении, затарахтел пущенный мотор, концы отданы, малый – вперёд, лево руля, и «N1», описав дугу, медленно направился к выходу из губы.

– Алексей Алексеевич, снимайтесь, с Богом! – не выдержал Кира и крикнул на «N4», который слегка задержался: моторы не заводились – обычная история…

«Есть, есть!» – отвечает Алексис и тоже звонит телеграфом.

Точно выстрел гремит в воздухе первая вспышка мотора, гулко отдаваясь в окружающей предрассветной тишине, затем равномерно тарахтит мотор и «N4» вступает в кильватер.

С Державиным вышла задержка. Мы уже вот-вот с «N4» скроемся за выступом берега, а он ещё не отошёл от стенки.

– Подымите «буки»! – сердится Кира.

– Ничего, пойдёт, там Шпаковский, – успокаивает Шульгин, до этого времени разговаривавший с заспанным английским Capt. Little-dayl, присланным к нам на поход для связи.

Взвивается сигнал, «N5» отвечает, но ещё стоит у стенки. Затем видно, как у него заработали моторы, выбрасывая облачко смеси пара и дыма сбоку, он поднял шар на малый ход, отошёл несколько от пристани и снова остановился. Шар на стоп.

– В чём дело? Он может или не может идти! – нервничает Кира. – Уменьшайте ход! – и добавляет мне: «Надо обождать».

Но вот снова, сначала с правого борта, потом с левого показалось облачко пара у «N5», он держит шар на «малый ход», затем на «средний» и понемногу догоняет нас.

– Спросите семафором, сколько исправных моторов у Державина, ведь, уже 5-й час, надо торопиться!

Сигнальщик семафорит.

– Два действуют, третий пущу после, – отвечает Дружинников.

– Всё равно, два – так два. Идём! – говорит Кира.

Пускаю второй мотор, потом третий. «Шар долой!»

Истребитель вздрагивает, садится кормой глубже в воду и прибавляет ход. Вышли за маяк «Аусен-наволок», зыбь появилась, брызги летят в лицо, заставляя жмурить глаза, подымаю воротник и удобно облокачиваюсь на рубку.

Кира шагает по мостику, недоверчиво взглядывая время от времени на идущие в кильватере истребители, Шульгин осматривает пушку на баке, Литл Дэйл флегматично курит.

«N4» и «N5» сначала идут на указанной дистанции, потом последний начинает отставать, затем догоняет вновь, заставляя Киру раздражаться, хмуриться.

Рядом со мной стоит Филин, он ненавидит большевиков, он первый доброволец из Шуньги – организатор восстания, собственными руками задушивший комиссара. Он рассказывает мне названия островков, о мелях, о фарватерах, ведь, Онежское озеро – в миниатюре Финский залив или Ботнический залив, полный опасностей то у шхерного вида берегов, то вдруг неожиданно на самой середине озера оказывается мель, где её, по-видимому, и ожидать нельзя.

Пять часов утра. Совсем светло, хотя и пасмурно немного, и ветер гонит облака.

Идём по направлению к Мягострову, рассекая волны, катящиеся навстречу, поднимая белую пену.

– А вот посмотрите-ка туда, к Палеострову, – указывает пальцем Филин. – Никак пароход!

Все приложили бинокли, смотрят.

– Да, Филин прав, – говорит Кира. – И не один, а с ним ещё второй большой и третий поменьше!

– Пароходы, – подтверждает Борис Капитонович.

– Ай, да Филин, – говорю я, стараясь быть как можно спокойнее. – Молодчина! Без бинокля увидел.

– Разрешите поднять сигнал, «вижу неприятеля»? – спрашиваю я Киру.

– Подымайте, и боевую тревогу!

Почти одновременно и на «N4», и на «N5» взвиваются сигналы.

– Боевая тревога! – командую я, но команда уже стоит по местам, заряжается единственная 47 м/м пушка, готовятся пулемёты.

– Разрешите поднять стеньговый флаг? – спрашиваю я А. Д.

– Да, подымайте!

Несколько раз двигаю ручки телеграфа, ставлю на «полный вперёд», катер прибавляет ходу и несётся навстречу противнику.

Ощупываю опять карман с «талисманом», поправляю на поясе под пальто револьвер и совсем успокаиваюсь, оглядываю лица – у всех они сосредоточены, но спокойны.

Из машинного люка появляется улыбающаяся запачканная рожа Михреньгина.

– 1 200 оборотов! – радостно говорит он мне. Кира оборачивается – тоже доволен.

«И№4» и «И№5» не отстают, летят полным ходом в атаку.

– Наши гидры! – указывает Шульгин.

Слева высоко в воздухе три штуки. Оттуда летит красная ракета – «вижу неприятеля», затем вторая, третья.

На неприятельских пароходах мелькают три огонька, два снаряда падают недолётами, третий разрывается в воздухе.

– Противоаэропланная шрапнель!

Вспыхивают огоньки на втором, потом на третьем. Чу! Жужжание в воздухе «ж-ж-ж», затем «бах-бах» – падают перелётом снаряды немного впереди, в стороне. Опять мелькают выстрелы, взметаются столбы воды кверху, то близко, совсем рядом, то в стороне.

«Ж-ж-ж» усиливается постепенно, но быстро звук над головою, кажется совсем близко, так близко, что я наклоняю голову машинально, но, чтобы другие не заметили, говорю рулевому: «Немного права руля! ... Так держать!»

«Есть так держать!»

И мы чуть-чуть меняем курс.

– Посмотрите-ка! – восклицает Шульгин, глядя назад: у самого «N4» подымается столб воды, видна фигура Лисаневича, наблюдающая за ним, свесившись с мостика.

– Чуть не влепили! – говорю я. – А как, по-вашему, расстояние?

– Ещё кабельтов 35. Стрелять рано, – говорит он.

Неприятельские пароходы движутся, скрываются за Сал. островом, осыпая совсем близко падающими снарядами. Мы же стрелять ещё не можем, 47 м/м орудие бьёт только на 22 кабельтова. Они видят нас со своих мостиков, нам же закрывает цель выступ острова.

– Ворочайте обратно! – говорит Кира.

Повернули, описав циркуляцию, отошли прочь от падений снарядов, они уже падают недолётами.

Гидры производят атаку, бросают бомбы, высокие столбы разрывов их поднимаются у бортов противника, направившегося в узкий проход у Мягострова, чтобы выйти в озеро.

Мы снова поворачиваем и с сигналом «атака» летим за уходящими пароходами.

Кира рассчитывал воспользоваться для приближения на дистанцию нашего огня тем промежутком времени, когда, войдя в пролив у полуострова Клим, не все суда противника будут иметь возможность стрелять по нам, а только один концевой. Но на деле вышло небольшое опоздание. Едва мы снова пошли в атаку, как неприятель успел уже выйти на широкое место и открыл по проливу беглый огонь. Нам ничего не оставалось делать, как или же продолжать атаку, или же отступить окончательно.

Без лишних слов Кира принял первое решение: среди частных всплесков и разрывов снарядов мы приблизились на необходимую дистанцию, и вот первый снаряд моей 47 м/м пушки упал у борта одного из пароходов, как оказалось впоследствии кан. л. «Сильный».

Немного выйдя из кильватера, открыли сразу же огонь «N4», «N5», продолжая догонять отряд противника, который почему-то разделился: к. л. «Восток» пошёл по среднему фарватеру, ближе к Заячьим о-вам, «Сильный» же и к. л. «N9» – бронированная речная канонерка – по правому, ближе к селу Кузаранда.

Мы открыли беглый огонь. Я с восторгом увидел, как после одного из выстрелов моей 47 м/м пушки, стоя возле которой Шульгин «на глаз» исправлял прицелы, всплеска не последовало, а вскоре на доте «Сильного» поднялся чёрный дым. «Попадение, загорелся!» – воскликнул я, таща за рукав Little-dayl'а помогать подавать патроны, т. к. подносчик ободрал себе руки и не мог вскрыть ящик со снарядами.

– Куда они идут?! Правее! – кричал в мегафон Кира на «N4»-й, но было уже поздно: сначала «N4», затем «N5» с полного хода перескочили каменную гряду – мель. К счастью, моторы не остановились, бой продолжался, мы подошли на короткую дистанцию к «Сильному», и «N9», и 9 пулемётов забарабанили по мостикам, по палубам. Неприятель не выдержал и бросился к берегу.

– Ур-р-а! – загремело у нас.

– «Ура! – кричал и Кира, и Шульгин, и я, и лоцман Филин, размахивая фуражками. Я в жизни своей не испытывал такого восторга, такой радости! Стоявший на руле Орлов (тот самый, что был у меня на «N13» во время взрыва на Двине) повернулся назад и… бросился на шею Наонфлоту!

Несмотря на общие крики радости, стрельба из орудий интенсивно продолжалась, пулемёты вовсю трещали. Красные выбросились на берег, и видно было, как соскакивали они в воду, исчезая в кустарниках на берегу.

Оставшийся один «Восток», шуруя полным ходом, удирал от нас прочь, продолжая из всех орудий крыть нас, но безрезультатно, с «Сильного» же и «N9» огонь прекратился.

Охрипший Кира-Динжан изо всей силы кричал мне вплотную в оглохшие от стрельбы уши: «Уменьшайте ход!»

Я понял его, скорее, по жестикуляции, чем расслышав. «N4» и «N5» тотчас же поравнялись с нами. Кое-как Кире удалось под шум девяти моторов передать Лисаневичу, «остаться у неприятельских кораблей, осмотреть, сторожить».

– Разрешите… – что-то кричал Лисаневич, проходя возле на «N4».

– Идите к чёрту! Не задерживайте, мы идём догонять «Восток»! – сердился Кира.

Я дал полный ход, и «N1» понёсся вдогонку за сильно уже ушедшим вперёд «Востоком».

– Сколько снарядов? – спросил я.

– Семнадцать! – ответил комендор.

– Да, маловато, – проговорил Шульгин, подымаясь на мостик.

Через 15–20 минут мы уже догнали противника настолько, что первыми дали выстрел; последовало падение у борта «Востока». В тот же момент тот слегка развернулся, блеснули вспышки, и снаряды снова зажужжали над головой.

Мы подошли настолько близко, что шрапнель какой-то небольшой пущенки с «Востока» всё время рвалась над головой.

– Сколько осталось снарядов? – спросил Кира у Шульгина.

– Три, – показал тот пальцами.

– Жаль, ну ничего не поделаешь, ворочайте! – приказал он мне.

Повернули. Ещё некоторое время противник обстреливал нас, продолжая полным ходом удирать: бой окончился.

Что это была за радость, когда после часовой работы Борису Капитоновичу удалось снять «Сильный», оставленный командой, и под крики «ура» он вполне благополучно двинулся в Шуньгу, где на пристани толпа народа уже собралась встречать победителей, конвоирующих взятые в плен неприятельские корабли. Шамардин привёл одновременно захваченный в Толвуе буксирный пароход «Азот», правда, не вооружённый, но очень ценный для флотилии, на обязанности которой лежала и доставка снабжения сухопутным частям по побережью, а до сей поры мы почти не имели для этого плавучих средств.

В Толвуе был бой с батальоном красных, засевших в деревне. «N15» побил повозку, на которой удирали комиссар и командир этого батальона. Они оба теперь находились в толпе среди около сотни захваченных пленных красноармейцев.

Англичане нам завидовали, говорили комплименты. Даже Cap. Kertis, поздравляя Киру с победой, сказал:

– Английский флот не мог бы сражаться лучше!

А это очень большая похвала из уст англичанина.

На следующий день я на «N1» с Наонфлотом и Шульгиным ходили к месту боя снимать второй приз – к. л. «N9», стащенную «Азотом». А вечером все вместе, сопровождая захваченные корабли, торжественно, в присутствии большого количества публики, солдат разных национальностей, столпившихся на молу, мы вошли в Медвежью Гору.

Целую неделю, по крайне мере, продолжалось наше торжество; сухопутные сразу же почувствовали к нам чрезвычайное уважение.

За это дело мы все были награждены. Кира получил даже три награды: чин капитана 1 ранга, орден Георгия 4-й степени и от англичан орден ДСО. Мы же, командиры истребителей, и Шпаковский – по ордену Владимира 4 степени с мечами.

Не буду описывать дальнейших операций на Онежском озере, скажу только, что их было много, и что проходили они у нас блестящим образом. Мне c моим «N1», переименованным после боя 3 августа в «Безжалостного», как самым исправным катером, пришлось побывать во всех десантах, в разведках, обстрелах побережья. Два раза я видел сам Петрозаводск, причём во втором случае я ходил самостоятельно. Вместе с «N4» или «Безрассудным», как он теперь назывался за то, что сел 3 авг. на камни, ходили мы обстреливать с 10-й части Клименецкий о[стро]в, обойдя его до видимости главной базы красных – Петрозаводска.

Может быть, будет когда-либо время, и я подробнее остановлюсь на жизни и боевой деятельности в Онежском озере нашей флотилии*. Сейчас же я опускаю все эти подробности и перехожу к тому времени, когда красные довели свои силы до 16 вооружённых 100, 120 м/м и 6-дюйм[овыми] орудиями пароходов, привели из Балтики 2 миноносца.

Энергичной работе петрозаводских моряков нельзя не сказать комплимента, они превзошли себя, перевооружая всё, что можно, тяжёлой артиллерией, накачивая и накачивая суда на озеро.

Мы всё более и более чувствовали свою слабость. Успех 3 августа не вскружил голову Наонфлоту. Он посылал телеграмму за телеграммой, требуя из тыла крупного орудия, но нам оттуда так ничего и не прислали, пока, наконец, не случилась катастрофа.

Нас едва не отрезали от Медвежьей Горы: в то время, как мы всей флотилией находились в Великой губе, очищая от противника острова. Пользуясь ночью, нам пришлось покинуть, в конце концов, Великую губу и уйти под защиту Мягостровской позиции, правда, очень ненадёжной, т. к. артиллерия составляла пять пушек не превышающих трёх.

Базой для истребителей теперь было село Толвуй. Там мы, командиры катеров, имели отличное «Собрание», частную квартиру в богатом доме, с пианино, кушетками, симпатичной хозяйкой (не правда ли, Миша?!)*, готовившей нам отличные обеды, завтраки, ужины. Собравшись вместе в тесной своей компании, проводили мы долгие вечера наступающей осени. Кто-нибудь пел, играл на пианино, иногда в гости к нам собирались местные интеллигентные дамы: учительницы, беженки из городов, оказавшиеся в сёлах поблизости, – тогда устраивались чаепития, был лёгкий флирт, игры.

Конечно, такие господа, как Шпаковский и Шамардин, легко флиртовать не умели… Ну, да об этом говорить не буду…

Бывали вечера и такие, что мы отправлялись на «посиделки» или, как здесь ещё называют эти увеселительные вечера деревенской молодёжи, «сидеть за котомками». На этих вечерах мы сумели держать себя настолько наравне с хозяевами, устраивавшими их, что заслужили общую любовь и доверие, и нам даже не было очень скучно играть в «фанты» или ещё какую-нибудь несложную игру с деревенскими «барышнями» и «кавалерами».

Хорошее это было время.

Но вот разразилась гроза.

Помню, это было 9 октября утром. Меня разбудил Миша Шамардин, прислав матроса.

– Чай пить? – спросил я.

– Никак нет! Какое-то важное дело.

Одеваюсь. Иду в наше «Собрание».

– Так вот, Митенька, читай! – с горькой усмешкой протянул мне Шамардин телефонограмму.

В ней сообщалось, что красный флот числом до 18 кораблей направляется к Мягострову. Передано из Кузаранды.

– Чёрт возьми, дело – дрянь! Надо идти к Мягострову! – сказал я Шамардину. – Посылай будить Алексиса. Сейчас же готовиться сниматься!

– Я готов! Вот только вопрос, пойдут ли моторы? – неуверенно ответил Шамардин.

Дело-то в том, что за это время наши истребители поистрепались и в данный момент были в плачевом состоянии в отношении главного их качества – хода. Своего «Безжалостного» я только что, неделю тому назад, посадил на камень в Шуньгской губе. Случилось это по моей оплошности – я в том чистосердечно покаялся в своё время Кире: просто я обманулся в расстоянии до берега, вехи одной не было (её нашли впоследствии сломанной) и я на малом ходу, всего лишь при 700 оборотах, перескочил через камень. Теперь у меня можно было, в лучшем случае, пустить два мотора, если же пустить третий – сразу же появлялась сильная течь. У Алексиса на «Безрассудном» работали два мотора, у Шамардина – полная неопределённость: то все три, то ни одного.

Шамардин, разбудив Соколова, направился на колокольню церкви посмотреть, что видно на озере. Пока я с большим трудом через единственную на всём Шуньгском полуострове Центральную станцию передавал телефонограмму с донесением в Медвежью Гору Наонфлоту, он вернулся обратно и сообщил, что несколько судов противника у Мягострова. И действительно послышались раскаты залпов тяжёлых орудий. Телефонограмма из дер. Лебещино, vis-à-vis Мягострова добавляли ещё, что два парохода направились к Кузаранде, вероятно, с десантом.

Я наскоро распорядился с приготовлением всего имущества флотилии к взрыву. После совещания со Шпаковским исполнителем должен был остаться кондуктор Дударев. В случае, если бы по берегу начали от Кузаранды красноармейцы наступать на Толвуй или, если подойдя ко входу в губу один из наших истребителей сделает пушечный выстрел, что означало бы прорыв противником Мягостровской позиции, Дударев должен был поджечь склады бензина и снарядов возле пристани и удирать на оставленном ему небольшом английском катере или пешком по берегу – в зависимости от положения вещей.

Пулемёты же и часть имущества я захватил на всякий случай на истребители.

С большим трудом я, потом Алексис, потом через добрых полчаса Шамардин отошли от стенки и, обогнув остров Речной, пошли к Сал. острову. Там оказался «Сильный», который только что привёз брёвна для установки 120 м/м батареи на Мягострове, но было уже поздно! Замков к этим орудиям ещё не дослали из Мурманска, как неприятель начал операции на озере с одновременным наступлением по берегу.

Вместе с «Сильным» мы попробовали приблизиться к Мягострову, но едва мы подходили к проливу, как противник переносил свой огонь на нас.

Несколько тяжёлых снарядов упали поблизости «Сильного». Он отошёл прочь, мы также.

Проходя мимо меня, Шамардин сообщил, что у него исправен всего лишь один мотор, что делать? Я сказал ему, чтобы он шёл в Медвежью Гору. Неприятель, между тем, закончил почему-то бомбардировку наших позиций и удалился. «Сильный», зайдя с наветра, начал сбрасывать брёвна в воду с расчётом, чтобы их прибило к о[стро]ву. И я, и Алексис тотчас же ошвартовались к нему. Я спросил Лемана – командира «Сильного» – как старшего распоряжений, передав о положении в Толвуе. Последний ответил, что исполняет своё задание, а к нам не имеет никакого отношения. «Делайте, что хотите», – были его последние слова.

Ввиду того, что идти на ночёвку в Толвуй было рискованно: там, у пристани, нас могли бы захватить красные – я пошёл в Медвежью Гору. На озере начался шторм. Уже дело близилось к темноте, надо было спешить. Едва не захлебнувшись один раз волной, катер врезался в неё и начал, было, погружаться, так что пришлось стопорить моторы. Я пришёл часов около 11 вечера в Медвежью Гору. Алексис уже был там: он обогнал меня в темноте.

Шамардин, бедняга, провёл ночь в Шуньге, куда из-за порчи всех моторов добрался уже под парусом, приспособив для этой цели брезент. Его только на утро привёл оттуда на буксире «Азот».

Через час после меня пришёл и «Сильный» с сообщением находящегося на Мягострове , что дело – дрянь, что у команды после бомбардировки красными, выпустившими 700 тяжёлых снарядов по сравнительно небольшому острову, настроение плохое и некоторая часть намерена даже перейти к красным, предложившим по радио условия сдачи: перебить офицеров, остальным же за это – гарантия неприкосновенности.

Наонфлот собрал на совещание всех офицеров, сообщил, что по имеющимся сведениям среди железнодорожных служащих и других рабочих подготовляется выступление одновременно с нажимом на фронте. Кроме того, что он считает необходимым эвакуацию истребителей и моторных катеров в Мурманск на ремонт, которые оставили нам ушедшие в конце сентября с Мурмана англичане. К тому же вследствие неисправного своего состояния все эти катера не годятся для боевой деятельности, особенно при наступившей осенней погоде и связанных с нею свежих ветрах и холодах, когда является очень трудным даже попросту лишь запустить моторы.

Задача эвакуации всех катеров была возложена на меня. Остаться должны были на воде лишь «Сильный», «Азот», катер «Чесма» и 2–3 моторных катера на всякий случай.

Весь состав флотилии теперь сосредотачивался для сухопутных операций, выделялась пехотная десантная рота. Затем предполагалась организация на зиму бронепоезда. В данный же момент «Сильный» должен был ставить минное заграждение, но т. к. мины были присланы крепостного типа, без ударных приспособлений, то необходимо было их срочно приспособить, переделать для действия на удар.

Дружинников сначала ходил на постановку заграждения, а затем вместе с Соколовым и Шамардиным были назначены в десантную роту.

Лисаневич отправился с небольшой партией ставить со шлюпок мины в Лижемской губе, затем с этими же людьми принимал впоследствии участие в отражении наступления красных на Повенец, имея в своём распоряжении пачку в 5–7 человек матросов и полевую 75 м/м пушку. Он с ними показывал прямо-таки чудеса изобретательности и храбрости.

На следующее утро после совещания (о котором я упоминал выше) я приступил к подъёму на платформы истребителей, но известие о падении Мягострова, пожар Толвуя, видимый, несмотря на 40-вёрстное расстояние, из Медвежьей Горы (там Дударев взорвал и сжёг все склады с имуществом флотилии) и, наконец, донесение воздушной разведки, что красный флот прошёл уже по эту сторону Мягострова, т. е. каждую минуту можно было ожидать его появления на горизонте, – всё это вместе взятое привело к необходимости приготовить все катера к сожжению. Я, временно прекратив работы по их подъёму, занялся привязыванием всего, что только было на воде к стенке стальными тросами и цепями, предположено было, разнеся по молу бензин, сжечь всё до основания в случае высадки неприятелем десанта в Медвежью Гору. После массы приключений вернулись с Мягострова Шульгин, Вуич, остальные офицеры, гардемарины и часть команды, оставшаяся нам верной. Из Толвуя появился Дударев со своими людьми: они бежали после подожжения складов, уже когда неприятель вступал в село.

Противник почему-то медлил, и это дало возможность снова возобновить подъём катеров. В течение двух суток, работая с утра до позднего вечера, иной раз уже в полной темноте, я поднял и отправил все истребители и мелкие катера общим числом 23 штуки и всё имущество, имеющее то или иное отношение к моторам. До двухсот пленных было в моём распоряжении, не считая команды катеров. Работали действительно на скорость – эшелон за эшелоном отправлялись в Мурманск. Совершенно опустела гавань, на воде остались лишь «Сильный» да «Азот», которые должны были разделить участь самой Медвежьей Горы, в попытке овладеть которой красными все были уверены.

Когда вышел последний эшелон на Север, я получил от Киры предписание, отправиться в Мурманск. Н-ком команды истребителей и совместно со Шпаковским организовать их зимовку там, найти соответствующие помещения, разгрузить вагоны, определить количество вывезенного имущества, наладить и пустить в ход мастерскую для ремонта истребителей к весне. Вообще я должен был состоять «агентом» Онежской флотилии в Мурманске, воздействовать в случае надобности на Дарагана, которому Кира после случая с присылкой 120 м/м пушек без замков и негодных мин заграждения больше не доверял.

Распрощавшись с онежцами, мы с погрузились в теплушку и выехали на Север.

Едва мы отъехали две–три станции, миновали скопления воинских поездов, гружёные орудиями и припасами платформы, одним словом, всю ту железнодорожную суматоху, что характеризует близкий к фронту район, как и нас самих охватило желание пожить спокойной, беззаботной жизнью тыла, отдохнуть, на некоторое время отбросить от себя всё, напоминающее войну.

В Кеми находился в эту пору добрый мой знакомый и друг – Владимир Иваныч Минторович. Он жил по-семейному, не женат, но с женой, служил в одном из учреждений тыла.

Новая его супруга (пока осталась в Совдепии) была милая, хозяйственная, очень сердечная женщина, моя знакомая по Архангельску, т. к. часто бывала в том доме на Финляндской–11, где снимал комнату Минторович.

Мелькнула мысль погостить у них денёк, я сообщил её Шпаковскому.

– Но я с ним не знаком!

– Я вас познакомлю, – ответил я.

– Будет ли удобно приехать к ним чужому человеку?..

– Глупости; мы отлично проведём день–два, нас будут хорошо кормить, будем спать на чистом белье, наконец, дамское общество, чёрт возьми!

– Всё это заманчиво и… well – я согласен! – заявил мой спутник тоном, определённо выражающим принятое решение – это была его черта, ставить точки при принятии того или иного намерения.

Вылезли на станции «Кемь».

Комендант, старлейт Ризнич, конечно, не мог сообщить нам адрес Минторовича, пришлось идти в город, где необходимо было разыскивать его с помощью Управления н[ачальни]ка гарнизона.

Наконец, получили требуемый адрес, и через полчаса сначала я, а затем и Шпаковский отмывали с себя грязь, согнувшись над тазом, а Елизавета Максимовна, с ужасом глядя на наши грязные шеи, из кувшина обливала нас горячей водой, предупредительно указывая, где ещё осталось мыло.

Минторовичи встретили нас очень радушно и, спустя десяток минут, мы уже сидели за столом, обедая «чем Бог послал». А Бог посылал на сей раз превкусных рябчиков с брусникой, пироги рыбные и с вареньем, молоко – одним словом, многое.

С наслаждением испытывали мы чувство отдыха, чистоту, уют, ощущая полную свободу пожить здесь неделю или же завтра уехать дальше, лечь спать или пойти гулять… Я потому останавливаюсь подробно на нашем пребывании в Кеми, что это – один из немногих моментов моей жизни во время войны, когда после чрезвычайно интенсивной боевой деятельности, на смену приходил контраст: тишина, свобода, беззаботность – и не мудрено, что те две–три дамы, в обществе которых в этот вечер мы, болтая немудрёные вещи, пили чай, показались милыми, сердечными и ласковыми; разговор был таким оживлённым и весёлым, хозяева радушны и гостеприимны.

Погостив дня два, тронулись дальше, в Мурманск. Теперь мы уже ехали в купе 1 класса. Наш ручной багаж покоился на полке – иного мы не признавали, отправили вперёд с эшелоном. Полулежа на мягком диване, мы курили отличнейшие английские сигареты и философствовали.

– Не правда ли, милые люди? – начал я разговор.

– Да, конечно, если смотреть с точки зрения данного момента, – говорил Шпаковский. – Вот мы сейчас с фронта, не видели давно женщин, не сидели за столом, накрытым чистой скатертью, и нам кажется, что едва ли не в самый рай попали. Поживём месяц, другой, всё надоест, наскучит – сделается будничным, обыкновенным, тогда весь этот домашний уют и тишина начнут отравлять существование…

– Значит, по Вашему, счастье лишь в переходе от одного контраста к другому?

– Не совсем так, но сейчас, раз мы молоды, мы обладаем жадностью к переживаниям и переменам, и, чем они резче, тем мы более довольны.

– Но это зато и старит нас? Не правда ли, такая жизнь требует расходования сил, запас которых у каждого человека ограничен.

– Согласен; быть может, наступит время, и мы, израсходовав запас энергии, замкнёмся в кругу обыденной жизни, но только не сейчас – сейчас мы живём и хотим жить! – закончил С. А. с подъёмом.

Он потянулся, хрустнул пальцами, как бы расправляя своё мускулистое, сильное тело.

– И когда Вы успокоитесь, ведь, Вам около 30-ти? – улыбнулся я. – Я, кажется, чувствую себя более усталым в жизни, чем Вы, хотя я на шесть лет моложе Вас!

– Бодрее надо быть! – воскликнул он. – И у меня бывает хандра, да ещё какая! До головной боли включительно, но я побеждаю себя, а Вы, значит, не боретесь.

Так беседовали мы весь вечер, спали затем чуть ли не целые сутки, а потом жизнерадостные оба и готовые к новой работе вышли из вагона в Мурманске.

Я не узнал теперь этого городка: он разросся, появились вокзал, магазины, частные постройки. Проведены тротуары, гладкие улицы, хотя часто и без домов вовсе, но с намеченными кварталами, площадями и даже с городским общественным садом.

Будущность огромная ждёт Мурманск; нет сомнения, что этот единственный на севере России круглый год не замерзающий порт расширится, разрастётся и по новой железной дороге к Петрограду и к Москве в недалёком будущем потекут вереницы поездов – край оживится, тундра оживёт.

Но сейчас… Сейчас мы сидели в кабинете командира порта, повергнутые в уныние: не хватает помещений для людей и мастерских, нет средств, нет материалов для тщательного ремонта истребителей. А мы-то надеялись быстро и хорошо поставить это дело, чтобы весной во всеоружии вернуться на Озеро.

Очень тяжело и хлопотливо пришлось мне в эти дни: работы навалилось – бездна, о собственном отдыхе нечего было и думать, тем более что Шпаковский получил от Киры инструкции – ехать в Архангельск налаживать там доставку в разобранном виде вооружённых барж и орудий для флотилии и бронепоезда, а я оставался один с людьми, которых некуда поместить с мастерской, которую нужно развернуть, с 23-мя катерами, загнанными по железнодорожным тупикам на платформах и с двумя сотнями вагонов и платформ, которые железнодорожное начальство и требовало, и умоляло разгрузить.

Уехал Шпаковский, а я принялся за работу, на каждом шагу встречая препятствия, ссорясь со всеми ведомствами и учреждениями.

Началось скандалом с местной милицией. Командир порта не мог мне предоставить помещение для дивизиона. Тогда я сам высмотрел подходящее здание на берегу, у самой пристани, очень удобное, в смысле подъездных жел. дор. путей и, открыв двери, благо дом был пустой, приказал команде привести его в порядок и поселиться. В этом доме помещалась ранее английская почта. Дом был построен не для зимнего времени, но печи имелись, была и кухня с плитой. Эта плита – очень хорошая, в смысле своей компактности, удобства переноски – и послужила причиной столкновения с милицией, имевшей на неё виды…

Едва мои люди начали устраиваться, как явился какой-то субъект типа старорежимного городового, но в офицерской форме, и заявил, что он с рабочими пришёл взять плиту.

Такая наглость меня возмутила, я разорался на него:

– Мало того, что вы приходите сюда без моего разрешения, вы ещё хотите нас без плиты оставить! Уходите вон!

– Я не уйду без плиты! Меня прислал за ней начальник милиции.

– Убирайтесь вон!

– Вы не имеете даже права занимать этот дом без ведома и разрешения милиции. Я буду жаловаться помощнику генерал-губернатора!

– Жалуйтесь кому угодно, а сейчас немедленно – вон!

Милицейский стоял, не уходил.

– Плотников! – крикнул я бравого моториста, исполнявшего у меня обязанности фельдфебеля. – Поставить часового с винтовками у двери и без моего разрешения никого не впускать, а этих субъектов вывести вон!

Матросы, конечно, были довольны случаю поссориться с милицией. Когда доблестный представитель её выходил с угрозами, оказать вооружённое воздействие, его провожали усмешками уже стоящие у дверей часовые.

«Субъект» оказался помощником н-ка милиции. Он составил протокол, нажаловался своему патрону – есаулу Сокольникову, тот – Погенгубу.

Прихожу я как-то обедать в гарнизонное Собрание, ко мне подходит н-к гарнизона – старый знакомый – полковник Дилакторский.

– На Вас, Астафьев, жаловался мне Ермолов (Погенгуб), просил наложить взыскание. Расскажите, в чём дело.

Я рассказал.

– Так вот, – заключил Дилакторский, – я бы на Вашем месте этому сукину сыну, что хотел взять плиту, ещё и морду побил бы, но всё же, раз уж вышел скандал, я объявляю Вам замечание.

И затем мы мирно сели обедать, вспоминая о Шенкурске, об общих знакомых. Тем и закончился скандал, но за ним последовала целая серия других. Стоит только вагон вблизи помещения команд, с рельс сошёл – железная дорога обвиняет матросов, что они подложили доски или перевели стрелу. Милиция, конечно, раздувает это дело. Торговый порт, к которому должно было отойти это здание под таможню, начинает требовать его себе. Вся эта компания, спевшись, бросается к Погенгубу. Тот вызывает Дарагана. Последний начинает приставать ко мне, что вот Вы заняли вагоны, не разгружаете их, а Морскому ведомству приходится платить за них, что надо с местными властями считаться, надо их подмаслить, сделать соответствующие винты.

– Никуда и ни к кому я не пойду! – упорствовал я.

– Ну, вот хоть к Марии Семёновне (супруга комфлота Иванова, «скучающая» в Мурманске), она так интересуется вашей флотилией.

– Увольте, Дмитрий Осипович, не хочется мне обзаводиться знакомствами, – отнекивался я, да, по правде говоря, и времени у меня было мало.