Зима 1919–1920 в Архангельске и эвакуация в Норвегию (стр. 1 )

Дмитрий Астафьев

Зима 1919–1920 в Архангельске

и эвакуация в Норвегию

(Воспоминания белогвардейского лейтенанта флота)

Архангельск

www.doykov.1mcg.ru

2011

63.3(2)612

А91

Астафьев, Дмитрий (1896–1972).

Зима 1919–1920 в Архангельске и эвакуация в Норвегию : (воспоминания белогвардейского лейтенанта флота) / Д. Астафьев ; [публикация, предисл. ]. – Архангельск, 2011. – 83 с.

Фото на обложке:

Дмитрий Астафьев – гардемарин Морского корпуса (18.05.1915)

Предисловие

Рукопись воспоминаний лейтенанта Дмитрия Астафьева (1896, Новоржев, Псковская губерния – 1972, Веллингтон, Новая Зеландия) «Зима 1919–20 в Архангельске и эвакуация» сохранил живущий в Париже историк флота А. В. Плотто.

Выпускник Морского корпуса Астафьев сражался с большевиками в составе Онежской флотилии. В феврале 1920 года на «Минине» покинул Россию. Стал автором исторических работ «Адмирал Колчак» и «Династия Романовых», повести «Жорж» (об однокашнике по Морскому корпусу графе Георгие Гейдене), «День в дебрях» (об обычаях африканских племён на Танганьике) и других. Все они не опубликованы.

После эвакуации из Архангельска в Норвегию Астафьев ненадолго возвращался в Россию, чтобы сражаться с большевиками на Чёрном и Азовском морях. В декабре 1920 года на крейсере «Генерал Корнилов» он навсегда покинул родину. Эскадра русских кораблей пришла в Бизерту (Тунис).

Здесь Астафьев и написал свои воспоминания о последней свободной архангельской зиме. Тетрадь с воспоминаниями (258 страниц) несколько лет назад передал мне московский историк флота .

С 1924 года Астафьев – агент при английском губернаторе Восточной Африки. Затем – во французской дирекции агрокультур и колонизации.

Восемь лет производил съёмку земель.

Далее – гидротехнические изыскания в Сирии и Ливане, постройка порта в Бейруте; эксперт (в течение 8 лет) по орошению в Саудовской Аравии и Иране, сотрудник ООН…

Вышел на пенсию в 1960-ом и жил в Веллингтоне в Новой Зеландии.

Это первая публикация воспоминаний Дмитрия Ивановича на его бывшей родине.

Юрий Дойков

15 апреля 2011

Зима 1919–1920 в Архангельске и эвакуация

– Лево на борт! – скомандовал я рулевому. Тот ответил: «Есть лево на борт». И положил руль. Истребитель метнулся влево и в тот же момент в машинном отделении раздался какой-то, едва донёсшийся до моего слуха, взрыв.

Шпаковский бросился туда, я схватился за ручки телеграфа и, быстро поставив его на «стоп», оглянулся назад: там уже из машины выскакивали мотористы, один из них – Филатов с сожжёнными волосами, испуганно крича:

– Взрыв! Сейчас взорвутся цистерны! Пожар!

Вся команда опрометью бросилась на нос катера, одевая спасательные пояса.

Рулевой старшина, видя, что истребитель остановился, бросил руль, схватил два пояса, один протянул мне.

– Сейчас будет взрыв; в машинном отделении горит бензин, взрыв произошёл уже в картере мотора! – подбегая, сказал Шпаковский.

– Как же погасить пожар? – обратился я к нему. – Ведь, у нас ни одного минимакса, а водой не поможешь, надо спасать людей и что можно из имущества.

– Да, ничего не поделаешь, – схватив ближайший пулемёт, Шпаковский потащил его на бак.

Мимо шёл английский буксир. Я начал давать тревожные свистки сиреной и кричать в рупор: «Fire!». Матросы кричали тоже, собравшись все на баке, но буксир проходил мимо, не понимая, в чём дело: его капитана ввело в заблуждение то обстоятельство, что дым валил из труб: на «N13» вентиляторы были сделаны в форме дымовых труб. Но всё-таки, слыша крики столпившейся в спасательных поясах команды, он приблизился, мы подали конец и люди перебрались на буксир. Тем временем я объяснил происходящее англичанам, и мы со Шпаковским, взяв находящееся поблизости имущество, пулемёты и винтовки, перебрались сами. Горящий истребитель на длинном конце сдали за корму – и своевременно: громадный столб огня, увенчанный короной чёрного дыма, поднялся с глухим раскатистым звуком взрыва над серединой катера, и он начал тонуть – силой взрыва ему вышибло левый борт. К счастью взорвалась одна только из трёх цистерн и огонь не достиг зарядов и патронов, сложенных за переборкой, как катер заполнился водой. С «Пирата» подошёл моторный катер с Лисаневичем, от пристани – два больших буксира с пожарными помпами, таким образом, удалось сберечь катер от окончательной гибели и отбуксировать его на мель, к берегу.

Меня с командой, из которой два моториста получили довольно сильные ожоги, доставили в Соломбалу. Там мы сдали пострадавших в госпиталь, а сам я с Лисаневичем и командой других истребителей отправились к горящему на мели «N13». В течение вечера и части ночи мы проработали, разгружая его и стараясь прекратить пожар, но это случилось лишь тогда, когда выгорел весь бензин.

Усталый, взвинченный случившимся я только часа в 3 ночи вернулся в город домой, и сразу же заснул как мёртвый, несмотря на просьбы приятелей, рассказать подробности: они в общих чертах знали о случившемся, т. к. взрыв произошёл на глазах гуляющей на набережной публики, любовавшейся носящимся по реке истребителем.

На следующий день кап. 2 ранга Бурачек проводил дознание, допрашивая меня, команду и н-ка дивизиона Лисаневича об обстоятельствах происшедшего.

И я, и Лисаневич показали, что причиной почти полной гибели «N13» и едва не всех людей явилось отсутствие огнетушителей, коими единственно и то в самом начале можно было бы прекратить пожар бензина. Ответственным за это я себя не признал, т. к. несколько раз как командир подавал рапорты о необходимости огнетушителей, но н-к Речной флотилии некий старлейт Лиснер – личность очень тёмная, работавшая по разгрузке Архангельска перед занятием его белыми в большевистском «Чрезкорабе» или что-то в этом роде, – видимо, не нашёл нужным достать у англичан, что, однако, было сделано на следующий день после взрыва.

Дело о случившемся было прекращено с резолюцией Викорста, что «поведение командира и команды во время аварии заслуживает похвалы» – видимо, этим он хотел затушевать случай, едва не повлёкший человеческие жертвы.

Прошло несколько дней.

Как-то неожиданно из Березника прибыл Алексис на «N15», нуждавшемся в ремонте. Он передал предложение мне и Кричу от кап. 2 р. Андрея Дмитриевича Кира-Динжана, только что назначенного н-ком флотилии Онежского озера, перейти под его командование. Я, не задумываясь, ответил согласием А. Д. при личной встрече с ним, хотя до сих пор и не был с ним знаком. Крич же сначала, видимо, колебался, не желая далеко уезжать от Архангельска, где жила Вера Васильевна, а затем отказался вовсе: он получил назначение состоять «по морским делам» при Штабе Двинского фронта. На Онежское же озеро не один я оказался желающим: Алексис, Шамардин, Державин, Вуич – все мы решили отправиться туда. Задержка была лишь со стороны Штаба флотилии, он не хотел отпустить нас сразу всех, ибо дивизион истребителей оставался без командиров. Кира-Динжан тогда обратился перед своим отъездом на место новой службы к самому ген. Миллеру, и тот обещал это устроить так или иначе, мы же, довольные избавлением от Архангельской «лавочки», бродили по городу, просиживали в Собрании почти целые дни в ожидании предписаний.

Еженедельно 2 раза, по воскресеньям и четвергам, в Собрании играл оркестр музыки Экипажа за ужином, который собравшиеся господа умудрились растянуть с 7 до 12 вечера.

Особенно первый раз я с удовольствием слушал оркестр и не так из-за самой музыки – я не люблю духовную, – как просто по причине самого факта: матросы, в настоящей старой форме, те самые, которые ещё недавно были заклятыми врагами офицерства, теперь развлекали нас своей игрой во время ужина.

– Оседлали, оседлали, – радостно стучало у меня в голове в такт оркестру. Я поделился своими мыслями с Кричем.

– Представь себе, у меня такое же чувство! Чувство странного удовлетворения победы над диким зверем, который вырвался, набросился на хозяина, а теперь снова посажен на цепь…

– Однако сколь многому научила нас за это время жизнь, – заметил я. – Когда раньше, в доброе старое время, оркестр играл за ужином, я не обращал на него никакого внимания, я принимал это как должное, обычное. А теперь, когда мы достигли этого путём борьбы, в которой я сам лично принимал участие, о, теперь этот факт льстит мне! Я, знаешь ли, даже с удовольствием рассматриваю физиономии всех этих матросов, усмиренных, «оседланных»!

Но вообще-то, надо сказать, что чувство неприязни и недоверия к «человеку в матросской форме» постепенно у меня сгладилось. Я думаю, вероятно, от того, что, находясь на службе в экипаже и затем на дивизионе, я убедился, что, если поставить его на своё место, он становится вполне нормальным существом, способным даже на симпатии к нам, офицерам. А, ведь, матросы в дивизионе преимущественно были старослужащие, т. е. те, коим довелось видеть и старый режим, и революцию, и большевизм.

И эти самые матросы, между прочим, ходили на обыски, ходили арестовывать большевистских агитаторов, что пришлось одно время чуть ли не каждую ночь вылавливать в Соломбале – это был тревожный период в Северной области, когда ожидалась попытка восстановления путём внутреннего переворота Советской власти; положение было тогда так серьёзно, что офицерам экипажа и мне в их числе приходилось даже ночевать в канцелярии формируемых команд в течение двух недель, пока не удалось переловить всех агитаторов и организаторов предполагаемого восстания, коим на «Мхах» – за чертой города – пришлось проститься с этим лучшим из миров.

Жизнь области наладилась. Установились определённые закономерные порядки, причём все, за исключением, конечно, крайних левых, признавали, что в такой административной, так сказать, работе генерал Миллер незаменим и помощников себе (полк. Драшусов и др.) он сумел себе подобрать.

Однако в мире политической жизни ему всё же пришлось бороться с некоторыми членами коалиционного Правительства. Так, например, когда требовалось признать Колчака «Верховным Правителем всея Руси», генерал-губернатору понадобилось зажать протестующие социалистические голоса, ратовавшие за что-то вроде «независимой Северной области». Как всегда у эсеров всё это было мало определено и не ясно, но они были принуждены умолкнуть, тем более что армия Колчака двигалась вперёд, и в Усть-Сысольске произошёл даже контакт с нашей Северной армией.

Приблизительно в эти же дни прибыла английская добровольческая бригада генерала Грогана.

Помню этот тёплый солнечный день. Толпа народа запруживала улицы, по которым с музыкой проходили высадившиеся с транспортов «Царь» и «Царица» два полка добровольцев. После официальных речей на пристани их не менее радушно встретила и толпа. Всюду были развешаны плакаты с надписями: «Wellcome» – «Добро пожаловать».

Горожанки в лучших платьях махали с тротуаров и балконов платками, взлетали на воздух шапки мужчин, парадировали наши регулярные части войск, а также роты «Национального ополчения», состоящие из пожилых горожан, чиновников, рабочих, равно и молодёжи – гимназистов и реалистов. Бодрёж был у всех, наблюдался подъём: прибытие англичан свидетельствовало о помощи из-за границы – это было важно, служило залогом материального благополучия нашего фронта.

Эти дни я, да и остальные члены «Шайки» были свободны, гуляли по городу, посещали только что открывшийся летний театр, по вечерам, возвратясь из Собрания, долго просиживали у открытых окон, переговариваясь через улицу с нашей vis-à-vis – бойкими, весёлыми барышнями, одну из которых за подстриженные курчавые волосы мы прозвали «Стёпкой», хотя имя её было Тамара.

– Тамара Александровна! – кричал Дружинников. – Заходите пить чай!

– Нет, вы к нам, – отвечала она. – Мне неудобно.

И вот компания отправлялась через улицу в гости. Я, правда, предпочитал оставаться дома: хорошо было сидеть у окна, думать, глядя на засыпающий при свете бледной северной ночи город.

Но вот однажды, когда мы все сидели за обеденным столом в Собрании, распространился слух, что приехал в город вновь назначенный командир Мурманского порта капитан 2-го ранга Дмитрий Осипович Дараган. И действительно в этот же день он зашёл в Собрание переговорить с нами: ему удалось выхлопотать у генерал-губернатора отправку всего нашего дивизиона в Онежское озеро и дело оставалось только за тем, чтобы выяснить, возможен ли провоз истребителей по железной дороге.

На следующий день он вместе с приехавшим лейтенантом Борисом Капитонычем Шульгиным осмотрели истребители, смерили, подрасчитали возможность провозки их на платформах, и наше отбытие было назначено на 1 июля.

Закипела работа. Моторы катеров Шпаковский уже привёл более или менее в порядок, командиры начали срочные работы для подготовки всех необходимых приспособлений при буксировке истребителей по Белому морю, т. к. до Кеми нас должны были тащить тральщиком «Т15» под командой лей-та Залевского.

Оставалось в нашем распоряжении 2–3 дня, не больше, требовалось спешить.

Крич окончательно решил остаться на Архангельском фронте и, быстро собравшись, уехал с Зеховым вверх по Двине для «связи флота с Армией» (?!). Распрощался и я с Пинежской–10. Вся наша компания перебралась на пароход «Пират» в Соломбалу, а я прямо к себе на «И№1».

Дружная работа увенчалась успехом, к назначенному сроку всё было готово.

Накануне дня выхода в море, утром, Алексис отбыл на эск. мин-це «Бесстрашный» в Кемь готовить платформы и необходимый материал для установки на них катеров. Вечером мы уже решили устроить «отвальную» и действительно уж устроили!

Количество выпитого коньяку и сказанных речей и тостов неисчислимо! Общество, собравшееся в кают-компании «Пирата», было большое; кроме нас, отбывающих, были гости, большинство из артистов театра.

Был и Давыдов, со слезами благословлявший своих «внуков» в путь. В результате «проворота», происходившего на «Пирате», вышел анекдот: кому-то пришло в голову отвозить гостей в город на истребителях.

Более благоразумный Лисаневич усадил их на яхту «Светлана», но на руль почему-то взгромоздился Володя Дружинников и так пристал к пристани, что едва не разбил яхту вдребезги. Он был за это наказан: Миша Шамардин решил конвоировать «Светлану» на своём катере, но забыл отдать швартовы и … снёс катеру Дружинникова мачту. Только, когда уже заработали моторы и истребитель понёсся по реке, он заметил, что нет рулевого и окна в ходовой рубке забиты досками, так что бедняге пришлось слегка протрезветь и, стоя одной ногой на палубе, другой  править рулём.

Тарарам получился страшный. Я доволен, что не принял участия в этом предприятии, предпочтя, глядя на «хладный труп» сложившегося «перочинным ножичком – провожать изволи придти! – выпить ещё коньяку, а затем, оттянув свой «И№1» за тральщик, чтобы никто меня не беспокоил, улёгся спать. Это обстоятельство спасло меня от выговора, доставшегося Дружинникову и Шамардину, т. к. утром зашёл на дивизион командующий флотилией делать прощальный смотр, посетил «N5» – Дружинникова и «N15» – Шамардина и не застал там ни одной живой души: всё спало мёртвым сном, несмотря на 10-й час утра.

«Тогда, – говорилось в приказе, – я зашёл к базе «Пират», навстречу мне показалась какая-то полураздетая фигура (это был, между прочим, Сергей Павлович Павловский, направляющийся мыться!), но, увидя меня, скрылась».

Дальше всё это «ставилось на вид» н-ку дивизиона, а командирам «И№5» и «И№15» объявлялся выговор. Я лично спасся благодаря тому, что спрятал свой катер за тральщик.

Копии этого приказа, по-видимому, «на прощанье» были присланы в тот момент, когда мы уже, подав буксиры на «Т15» и друг другу, провожаемые толпой любопытных на стенке, отдавали швартовы.

Онежская флотилия

Замелькали лесопильные заводы по обеим сторонам Маймаксы; тральщик «Т15», давая свистки на поворотах, буксировал нас в составе «И№1», «И№4», «И№5», «И№15» и яхты «Светлана», уведённой Лисаневичем вопреки распоряжению адмирала Викорста.

Поздно ночью прошли мимо только что пришедшего из Мурманска лин. корабля «Чесма», который вследствие 28-футовой осадки никак не мог переползти бар и потому дожидался разгрузки, а равно и подъёма уровня воды. От Северо-Двинского маяка повернули мы в открытое море, оставив одного лишь рулевого в рубке да вахтенного, я спустился к себе в каюту.

Плавание наше по Белому морю продолжалось двое суток. Погода была сравнительно тихая и, благодаря этому, поход, довольно рискованный, так как случись шторм, нам бы его было не выдержать на хрупких истребителях, прошёл благополучно. Мы миновали виднеющиеся в отдалении Соловецкие острова с целым городом белых монастырских построек и вошли в Кемь, вернее, в гавань, носящую название «Попова о[стро]ва», верстах в пяти от самого города, ошвартовались у стенки.

Не обошлось всё же без маленького инцидента: в самой уже гавани вследствие плохого обвехования «Т15» выкатил на камни, но через 2–3 часа во время прилива он самостоятельно, без всяких повреждений снялся.

В этот же день мы начали работы по приготовлению всего, что нужно для перевозки катеров по железной дороге. От командира Торгового порта инженера Рихтера получили шпалы, доски, инструменты и приступили к постройке «блоков», а на следующий день, когда нам подали ж. д. состав из американских и простых платформ, установили блоки на них и с помощью портового плавучего крана поставили на блоки истребители, мой и Алексиса. Ещё один день ушёл на подкрепления катеров, чтобы они не свалились по пути под откос, ведь Мурманская ж. д., в особенности на перегоне Кемь–Медвежья Гора – это сплошные «Американские горы», с крутыми откосами и стремительными поворотами.

Радушный Рихтер устроил нам обед, предоставил даже часть своей квартиры в наше распоряжение, но мне лично не пришлось воспользоваться этой любезностью, так как состав поезда приготовили уже, вывели на станцию и в вечер третьего дня после прибытия на Попов остров мы двинулись в путь.

Массу сильных ощущений даёт путешествие наверху взгромождённого на платформу истребителя, в особенности первое время, когда мне казалось, что при сильном толчке всё это сооружение окажется под откосом. Этого же мнения были почти все железнодорожники настолько, что инженеры отказались принимать участие в перевозке дивизиона, и тогда нам пришлось способ установки и конструкции креплений придумывать самим, под руководством лей-та Бориса Капитоновича Шульгина, обладавшего, помимо доброго запаса энергии, отличным глазомером и голосом, который мог заставить работать мёртвых.

Таким образом, по окончании двухдневной работы при усмешках и недоверчивых покачиваниях головою железнодорожных служащих, мы вышли со станции Попов остров. Сперва пребывание наверху катера мне казалось настолько страшным, что я пользовался всяким подходящим случаем, чтобы спуститься на предохранительные платформы впереди и позади той, на которой стоит катер, в надежде в случае крушения поезда соскочить на землю. Но по прошествии нескольких часов езды освоился со своим положением, решив положиться волю судьбы, уселся на самом верху. На «N4» также расположились Алексис и Шульгин.

Однако, когда потянуло на сон и я попробовал улечься внутри каюты на койке, нервы так и не дали уснуть, трясло и раскачивало настолько сильно, что, задремав, я вскакивал вдруг с чувством будто уже лечу под откос – пришлось взять подушку и одеяла и укладываться на мостике, под открытым небом.

Едва отъехали две или три станции, как появились новые заботы: то и дело на остановках надо было «подклинивать» блоки, выбирать и обтягивать ослабевшие оттяжки, охлаждать и густо смазывать буксы платформы, ибо от такой тяжести они горели – была опасность сжечь весь состав, т. к., попади искра в катер, пожар обеспечен, ведь, он, что называется, пропитан бензином.

От сыпавших с паровоза искр мы закрыли наши «корабли» намоченной парусиной и, кроме того, по нашему требованию нам обязательно давали угольные паровозы, но не дровяные.

В Сороках всё же пришлось задержаться: буксы оказались совершенно испорченными, белый металл у них расплавился и надо было менять целые скаты колёс, однако, не сгружая истребителей, а подымая их домкратами вместе с верхней частью платформы. Железнодорожники работали вяло, при каждой недостаче инструмента или материала пытались прекратить работу, много пришлось похлопотать Капитонычу, зычно прикрикивающему на них и руководящему всем.

Мы с Алексисом помогали ему, приспособили и своих матросов к делу, так что добились своего, вышли благополучно из Сорок, но на одной из станций, названия которой сейчас не помню, повторилась точно такая же история.

Я уже успел свыкнуться со своим воздушным жилищем. Но, когда поезд нёсся под уклон со скоростью вёрст пятьдесят в час вместо заказанных десяти, беспомощно контропарил и давал тревожные свистки паровоз, у меня захватывало дух от скорости, и я под свист рассекаемого воздуха кричал своим матросам, стоящим у тормозов, чтобы не зевали.

Кажется, на четвертые или на пятые сутки к вечеру открылась синеющая даль Онежского озера.

– Смотрите, смотрите, как красиво! – кричал мне с задней платформы Шульгин.

Действительно, с идущего по высокому откосу поезда панорама кругом могла восхитить кого угодно. Местность возле Медвежьей Горы холмистая, сплошь испещрённая долинами и покрытыми лесом скалами; она в соединении с голубой далью озера была чрезвычайно красива!

Ещё несколько уклонов, и наш поезд, тормозя и скрипя, подлетел к станции, на которую со всех сторон из раскинувшихся возле лагерей сбегались солдаты самых разнообразных национальностей: здесь были и французы, и англичане, и итальянцы. Мы приехали в передовое расположение резервов Мурманского флота.

– Вы обождите здесь, я пойду в наш Штаб за распоряжениями, – сказал Шульгин, соскакивая с поезда.

– А где же штаб?

– Вон видите на самом берегу домик с Андреевским флагом?

Через десяток минут он вернулся в сопровождении -Динжана. После первых расспросов и приветствий мы двинулись по маневренным путям, стуча колёсами на соединениях рельс, к береговой черте озера, остановились у входа на мол, отгораживающего небольшую гавань.

«Вот оно Онежское озеро, по которому год назад я пробирался на Север, неужели суждено по нему же и обратно в Петроград вернуться?» Радостно забилось сердце, стало весело и спокойно глядеть на подбегающие с озера волны, лижущие чистый мелкий прибрежный песок и с лёгким шумом убегающие назад.

В этот же вечер в помещении штаба был устроен маленький фестиваль: пили вино, говорились тосты простые, но уверенные. Особенно рад был Андрей Дмитриевич:

– Вы привезли мне флотилию; до сей поры я имел здесь только 3 небольших моторных катера да неходящие истребители! Я был в панике – меня назначили начальником Онежской флотии, – а флотии-то, собственно говоря, и нет.

Что хорошо, так это сразу же, с первого дня установившиеся тёплые отношения между всеми онежцами. Этому в значительной степени способствовал авторитет и характер Кира-Динжана, сумевшего одновременно быть и начальником, и старшим всеми уважаемым товарищем. Кроме этого, из Архангельска нас прибыло шесть или семь человек, уже сплотившихся в дружное ядро, к которому находящимся здесь, в Медвежьей Горе, морским офицерам оставалось лишь присоединиться. Таким образом, получилась тесная и сплочённая семья.

Сейчас, когда мне пришло в голову писать эти свои воспоминания, образы недавних дней будят в душе грустную думу, встают они один за другим, напоминая друзей, иные из которых далеко, других уже нет в живых: они пали жертвами палачей-большевиков, – и выпадает из рук перо, чтобы заставить себя писать, нанизывая одно за другим свои ещё свежие впечатления в нескладных, торопливых фразах, изображая прожитое и пережитое.

Как будто бы это было вчера. Помню я встречу нас, приехавших из Архангельска, в небольшом, в 3 комнаты, новеньком бревенчатом домике в Медвежьей Горе, носящей название «Штаба», но никогда ни до, ни после мне не приходилось встречать подобных «штабов». Это была не официальная канцелярия, дающая предписания и приказы, это был свой дом, своя семья, куда собирались мы вечером по окончании работ отдохнуть, где мы получали дружелюбные и толковые указания и советы «Наонфлота», называемого нами за глаза, между собою попросту «Кирой», а не сухим, основанным на «палочном» авторитете распоряжения начальника-канцеляриста. Правда, бывали здесь и головомойки, но совсем иного характера, чем это обычно делается на «приёмах» начальства.

Бедно и некомфортабельно жили в это время в Медвежьей Горе: деревянный не крашеный, но чистый стол, такие же скамейки вокруг него, две пустые бутылки на столе с воткнутыми в горлышке свечами, освещающими бревенчатые конопаченные стены, у входной двери – телефон, а с другой стороны её – вешалка для фуражек и пальто. Вот и всё, больше никаких украшений, всё просто, чисто и скромно. Да, Кира-Динжан и не любил, и не нуждался в комфорте и в удобствах в боевой, походной обстановке. Он даже и в этом доме не спал, а помещался рядом в палатке, в одной из трёх раскинутых на обтянутой проволокой площадке. Одна ещё занималась Вуичем и двумя офицерами «базы», а третья, очень большая, служила нам всем столовой.

Эта столовая памятна многим из онежцев. Почти каждый вечер до поздней ночи под председательством Бориса Капитоныча Шульгина глушили мы сначала его винные запасы, а когда иссякли присылаемые в подарок или продаваемые англичанами виски, и джин истребили мы здесь достаточно!

Через 2 или 3 месяца после нас прибыла и вторая партия дивизиона из Кеми.

Началась живая энергичная работа по приведению в порядок, окраске и снабжению истребителей, по приготовлению моторов. Работали все, начиная от самого Киры и кончая вестовым – мальчишкой Мишкой Гагариным, возвещавшим время обеда по стоящим у стенки с внутренней стороны мола истребителям. Отдыхали только лишь во время еды и сна. Зато с каким аппетитом обедаешь после того, как, кончив работы, выкупаешься в озере, а затем с ещё мокрыми волосами и расстёгнутым воротом рубахи принимаешься уплетать пироги с «corned beef»’ом – изделие, захваченного с собой из Архангельска повара Пал Палыча.

Весёлый живой разговор на темы о текущих работах, придуманные здесь же анекдоты и остроты по адресу «Лукича» – Ячиновского, флаг-офицера, и к тому же единственного женатого члена нашей компании, ежедневно вечером марширующего за пять вёрст в дер. Лумбуши к супруге, – смех, шутки, небольшой послеобеденный отдых и … снова работа до вечера.

В результате, 18 июля во главе с «И№15», на котором развевался брейд-вымпел Наонфлота, а у рубки стояла фигура Киры, приготовившегося вставить неисправному «фитиль», мы в стройной кильватерной колонне покинули Медвежью Гору при собравшейся на молу толпе «сухопутных» зрителей и ушли в село Шуньгу, за Аусепским маяком, в предназначенную нам там передовую базу.

По пути производили эволюции, различные перестроения, примерные атаки воображаемого неприятеля, которого изображала яхта «Светлана». В общем, Кира остался доволен, тем более что англичане, имеющие тоже несколько своих моторных катеров здесь на озере, под командой Commander’a Kertis’a не могли с нами сравниться ни по исправному состоянию машин, ни по умению управляться, ни по красоте несущихся с 25-узловой скоростью истребителей. У них тоже имелся один такого же типа, как мой «И№1», называвшийся «Dolly Rodger» в честь какого-то их знаменитого разбойника, но за несколько дней до нашего прибытия он на виду Медвежьей Горы взорвался вследствие неумелого обращения с моторами и затонул, имея 40 человек на борту: погибло тогда человек 10, остальные же или сами выплыли на берег, или же были подобраны прилетевшими гидроаэропланами.

Село Шуньга, расположенное верстах в 25 от Медвежьей Горы в глубине узкой губы, имеет пароходную пристань и небольшие склады-сараи возле неё – в них была устроена наша база, склад и летучая мастерская.

Прямо от пристани дорога идёт вверх, в гору, через поле по мосту и упирается в самое село, большое, торговое и богатое, как и все селения Шуньгского полуострова, одного из самых хлебных мест побережья Онежского озера.

Крестьяне здесь сами способствовали изгнанию большевиков: они помогли кап. Дедову, начальнику партизанского отряда, оперировавшему в районе Повенца, переправиться на эту сторону озера через Повенецкий залив и дали ему много добровольцев.

Теперь штаб-квартира Дедова находилась в Шуньге, где он формировал батальон, впоследствии разросшийся в полк. Население очень его любило, солдаты тоже. Здесь на каждом шагу только и слышно было: «Дедов делает то-то, Дедов предполагает это».

Этот край Олонецкой губернии воспет во многих русских песнях, даже обрядовых. Так, например, знаменитый «Добрый молодец Захарьин» ни кто иной как богатый крестьянин из близлежащего села Толвуй, где и до настоящего времени живут его потомки Захарьины, но уже, конечно, не такие богатые, как их прадед, гарцевавший в молодости «на борзом коне» и в «меховой шапке», как поётся в песнях.

Против села Толвуй, на о-ве, расположен старинный Палеостровский монастырь, теперь, правда, тоже в загоне. А когда-то здесь была, например, заключена инокиня Марфа в смутное время, и деревня на Повенецком берегу «Боярщина» носит это название потому, что все мужики там – потомственные дворяне, это была им награда за поддержание сношений между митрополитом Филаретом и заключённой царственной инокиней, матерью первого Государя из дома Романовых. Правда, какой-то приезжий изыскатель выклянчил у них боярскую грамоту и исчез бесследно, но, тем не менее, крестьяне этой деревни никогда никаких податей не платили и, хотя живут они по-простому, по-мужицки, но своим дворянским достоинством гордятся.

Мне особенно приятно было в первый же день нашего прибытия в Шуньгу, вечером, когда небо уже загоралось яркими звёздами, пройтись по дороге к селу. Мы с Шамардиным и Алексисом дошли до моста и сели на его перила, дальше не пошли. Тишина кругом… Из села доносится глухой лай собак, изредка – мычание коров или топот пасущейся поблизости стреноженной лошади. В воздухе – ни дуновения; замерла и речка под нами, соединяющая два небольших озера, – она уснула, отражая в своей поверхности далёкие звёзды.

Хороший, чудный вечер!

Бывает же такое состояние в природе, такая гармония, что даже крики лягушек из болота не нарушают общего впечатления. Так было и на этот раз.

Ещё рад я был от того, что, начиная отсюда, где по сторонам дороги высятся стены золотистой ржи, начиналась и та близкая моей душе Россия, раскинувшаяся по таким же долинам и холмам; дикая тундра, скалы, Северное море – всё осталось позади, начиналась подлинная моя Родина!

Мы молча сидели втроём на мосту, не разговаривая, а лишь прислушиваясь к ночным звукам, но я знал, что мои молчащие спутники в эти минуты были полны того же настроения, той же тишины и ласковой задумчивости, невидимо излучаемой природой кругом.

Но вот от села послышались шаги и голоса нескольких человек, поравнялись с нами – шли Кира и ещё кто-то, поздоровались, оказался знаменитый Дедов. С хозяйским радушием пригласил он нас на следующий день быть у него, обедать. Конечно, мы с удовольствием приняли приглашение, тем более что Дедов, хотя, видимо, и избалованный немного всеобщим поклонением, но производил самое приятное впечатление непринуждённости, смешанной с лёгкой застенчивостью. Он был ещё совсем молодой человек, но не того типа выскочек, что высокомерно звякают в штабах шпорами, стараясь всем и каждому показать свою молодцеватость и выправку.

Весело болтая, вернулись мы на свои катера. Кира поместился на «Светлане» у Лисаневича, там же и Шульгин, и прикомандированный от англичан для связи с нами лейт. Куш, «Иван Иваныч», как звали мы этого простодушного, неумного, но симпатичного англичанина.

Мне на истребитель назначили мичмана Ямылина-Вдовиковского, меланхоличного и «шляповидного», только что произведённого в офицеры гардемарина. Команду на «И№1» составляли три гардемарина-пулемётчика по фамилиям Смирнов, Пеленкин и Юркевич и ещё 10 человек матросов – все славные ребята, привезённые мною из Архангельска, где в своё время, быв в экипаже, я имел возможность выбрать лучших. Особенно мне нравился среди них Михреньгин – старший моторист, находчивый, работящий и всегда весёлый: с некоторых пор я не люблю матросов с мрачными физиономиями, они внушают мне недоверие, напоминают мне тех убийц или, как А. Ф. Керенский называл их «краса и гордость революции», которых я имел счастье видеть весной 17-го года в Балтике.

От матроса нужна не только одна лишь дисциплина, в смысле выправки, но и хорошая, что называется, «лихая» работа. Особенно это важно на небольших кораблях, и это именно качество имелось у моей команды. Выправки военной у них, правда, было мало, они все, за исключением комендора Томилова, служившего в Або-Оландской шхерной позиции, плавали только в коммерческом флоте, но зато в Северном море, где проворство, ловкость и выносливость самые необходимые качества. Воинский вид мне всё же удалось им придать, мой авторитет служил залогом их послушания. Вообще люди у меня на «N1» были хорошие.

Кормились мы хорошо, и я всегда пользовался случаем урвать для своей команды лишнее.

Помещение было очень неважное, стоять нельзя, только лежать в койках или сидеть, но, ведь, было лето, погода стояла отличная.

Моя каюта имела вполне пригодный для жизни вид; три иллюминатора на оба борта, два стола, койка и возле неё обеденный откидной стол, так что в ненастную погоду у меня собиралось до пяти человек гостей, тем более что в шкапчике стола у меня имелся ящик виски…

Последнее время ко мне в каюту поселился ещё мичман Вдовиковский, назначенный вахтенным начальником, он спал на подвесной койке надо мной.

– Для чего он мне? – говорил я Кире. – Я и один справлюсь.

– Ну, всё-таки пусть обучается, может и помочь, если большой поход будет.

– Разве что я на тот свет поход совершать буду, то он меня заменит; да и то сказать, если меня угробят, то и катер погибнет, – шутил я.

– Глупости вы говорите, – слегка сердился Кира. – Вот я вам ещё работу дам.

И он добавлял ещё какие-нибудь обязанности, назначил, например, меня флагманским штурманом и начальником службы связи – пришлось составлять сигнальный свод, перечерчивать карты, имеющиеся всего в одном лишь экземпляре, а также устанавливать наблюдательные посты, писать для них инструкции.

Первый такой пост я поставил на Майской горе, возвышавшейся над пристанью, соединённой с ним телефоном, а оттуда была видна порядочная часть озера, и о всяком появившемся дымке или пароходе мне сейчас же сообщалось.

На Онежском озере красные были несравнимо сильнее нас; они имели пароходы, вооружённые и ещё вооружаемые крупной артиллерией, из тыла к ним безостановочно прибывали подкрепления, даже были, например, приведены в их главную базу – в Петрозаводск – два миноносца из Балтийского моря.

Наши же силы ограничивались привезёнными истребителями. Рассчитывать ещё на что-либо мы не могли. Однако Кира не переставал надеяться получить хотя бы тяжёлую артиллерию для установки на берегу с целью обеспечения владения хотя бы Повенецким заливом. Он без конца писал рапорты то в Архангельск, то мурманскому к-ру порта Дм. Ос. Дарагану, коему в отношении снабжения флотилии Андрей Дмитриевич был подчинён.

Однажды, когда наши истребители только ещё готовились к плаванию, Дараган сам приехал в Медвежью Гору. Здесь ему пришло в голову самому полететь на разведку на одном из гидроаэропланов.

Неприятельские корабли были обнаружены совсем близко от нашей базы, стоящими на якоре у Мягострова.