Зима 1919–1920 в Архангельске и эвакуация в Норвегию (стр. 3 )

Приходилось изготовлять всё своими средствами, строить помосты для истребителей, снимать их с платформы с помощью неисправного крана, с трудом полученного у н-ка дороги инженера Бутаревича, одновременно же разгружались вагоны, нельзя также было и моторы оставлять без внимания – их могли разморозить, словом, работы по горло.

Помещался я в том же здании, дощатой перегородкой отгороженной от общего помещения комнаты команды: из щелей дует, двери закрываются плохо, затопишь печь – жара часа на два такая, что дышать трудно. Печь раскалена докрасна старающимся Мишкой Гагариным, моим вестовым по прозванию «чурбан с глазами», а затем сразу же так холодно становится, что зуб на зуб не попадает. Спать надо в спальном канадском мешке: он меня только и спасал – отличная вещь, на гагажьем пуху – легко, мягко и тепло.

Вставал я рано, часов в 7 уже пил чай, хотя и при свете электричества. Голова свежая, от холода масса энергии – ведь, на ночь вода, оставленная в стакане в моей комнате, покрывалась слоем льда! Сразу же разводил команду на работы и, когда часов в 8 появлялся на горизонте Дараган, я сопровождал его в обходе порта, на ходу делал доклады.

Постепенно мне удалось отвоевать ещё несколько сараев возле, так что образовался целый городок Онежской флотилии с развивающимся над моим домом Андреевским флагом.

До 12 присутствовал на работах, давал инструкции кондуктору Дудареву на послеобеденное время и нёсся в Собрание обедать. Узнавал там от Дилакторского новости с фронта, сплетни и слухи из Архангельска и из заграницы, и в 2 часа шёл или к командиру порта, или к н-ку дороги, или ещё куда-нибудь по делам. Около 2 ч. дня возвращался домой, до 6 – присутствовал при работах, потом опять спешил в Собрание ужинать.

Около 8 ч. я дома. Разбирался в бумагах, подготавливал списки вагонов для завтрашней разгрузки, для отправки в Медвежью Гору. Кира теперь, если ему что-либо требовалось, обращался по телеграфу ко мне, я доставал требуемое в Мурманске, в порту или транспорте-мастерской «Ксения», грузил в вагоны и высылал ему.

Часов в 10 я всё заканчивал, кричал: «Мишка!». В дверях появлялся мальчуган ростом с подростка, но со старообразной физиономией, ибо этому чудовищу на самом деле было 20 с лишним лет, он был, попросту говоря, дегенерат: очень хитрый и развращённый, но способный расплакаться как 10-тилетний мальчишка, которого он напоминал ростом, фигурой и пискливым голосом.

– И на кого ты похож, Мишка! – говорил я. – Ведь, ты рассказывал, что отец у тебя был рослый!

– Прохожий, должно быть, работал, – беззастенчиво, с гнусной улыбкой отвечал Мишка.

Нахал он был страшный, но меня любил и побаивался. Озорничал, рассказывал гадости, а иногда, возвращаясь домой попозже, я заставал его у себя за столом, переписывающим какое-нибудь сентиментальное стихотворение из «Сонника» – его книги для чтения.

Всё же Мишкой я был очень доволен. Чай он всегда вовремя поднесёт, варенье купит, иногда даже испечёт оладьи: матросы воровали белую муку на пристани, обманывая бдительность часовых, и давали Мишке, чтобы тот изготовил что-нибудь и мне, но чтобы не говорил, откуда мука.

Так вот, пока я пил чай, Мишка сидел на корточках перед печкой и, помешивая дрова, излагал свои взгляды на положение вещей, передавал новости дня.

Его же обязанностью было покупать мне билеты на концерт или в театр – в это время здесь подвизалась труппа Зборовского. Я же любил бывать у них, если честно m-me Зборовская в гриме напоминала мне далёкую Лидочку, и приятно было из первого ряда кресел рассматривать эти широко расставленные одна от другой брови, прямой нос, с миндалевидными чёрными блестящими глазами по сторонам его и страстные губы на бледном лице; шорох шёлка – та тоже любила именно шёлк – напоминал мне промелькнувшее увлечение. Андрюша, ты помнишь ли наших Лидочек на Максимилиановском переулке, ведь, твою подругу тоже звали Лидой!

Помнишь ли, как приехали однажды на Маслянную неделю из Гельсингфорса, а домой ни ты, ни я так и не показались, и ещё не раз, приезжая в Петроград, мчались мы на извозчиках с вокзала, прежде всего, на Максимилиановский?

Да, хорошее было времечко, ушло оно, должно быть, навсегда…

Так вот иногда, возвращаясь домой, мне приходилось считаться с фактом: купленный билет и обязательно кресло первого ряда лежал на столе – это Мишка проявлял собственную инициативу, волей-неволей приходилось идти смотреть очередной фарс.

Меня, не стесняясь, публика рассматривала в театре: я был новый человек здесь, в Мурманске, где все знали друг друга до мельчайших подробностей, а жил я замкнуто, ни с кем не знакомился. Кроме того, меня рекламировал дом с развивающимся над ним Андреевским флагом, живущие там же матросы, коих все почему-то считали скрытыми большевиками, замышляющими переворот, о чём функционировали различные не имеющие оснований легенды.

Я особенно жаловаться на поведение своей команды не мог, она вела себя вполне благопристойно и, если бывали скандалы, то обычно на почве «что вот де мы с фронта, а вы – в тылу отсиживались». Столкновения у них происходили с милиционерами и солдатами комендантской команды, у которых мои отбивали «нежный пол», устраивая каждую субботу «балы» с женщинами.

Так проходили дни за днями. Скучно бывало лишь по вечерам да по праздникам.

Зима стояла самая свирепая. Снегом завалило всё кругом, и днём небо сверкало самыми нежными тонами красок: от бледно-розового переходя к голубому. Очень красиво небо зимой на свету!

И ночью красиво: северное сияние охватывает добрую часть тёмно-синего бесконечным количеством ярких звёзд усыпанного свода, перекатываются, догоняя одна другую, волны света; если задумаешься, взглянешь вдруг на небо и – страшно становится от величественности этой картины, точно кто-то живой, могущественный светит оттуда, из бесконечной дали колоссальнейшим прожектором, преодолевая темноту ночи.

А сидишь у себя в комнате – мысли, мечты, воспоминания – одно за другим толпятся в мозгу, начнёшь писать – останавливается рука, перо выпадает, и так, не шевелясь, сижу долго-долго, пока «чурбан с глазами» не начнёт греметь перед самым лицом посудой, готовя чай.

Чудесный климат зимой в Мурманске, до – 40о морозы доходят, а не холодно, должно быть, вследствие отсутствия ветра, городок закрыт отовсюду высокими горами, усеянными по склонам хвойным лесом и кустарниками, тёмными пятнами, отчётливо выделяющимися на безукоризненно белом снегу.

В темноте вечера огоньки домиков на склоне горы, грея подошвы, манят своим тихим поблескиванием к уюту, к камину, где пылали бы мягким тёплым светом уголья, а бледный резкий свет вокзальных фонарей зовёт туда, в Петроград, домой!..

Смешно сказать: «Домой». А где мой дом, где приют?

Разве есть хоть какая надежда, что сохранилась моя семья, ещё до моего отъезда на Север, начавшая разъезжаться кто куда, в поисках покоя, возможности существовать…

А всё же по вечерам забываешь все эти обстоятельства, обманываешься, мечтая, что и меня ожидает отдых, очаг.

Проходят дни, недели…

Сначала вспыхнула надежда, когда армия Юденича наступала на Петроград. Ещё бы! Ведь, даже благодарственные молебны служили в Мурманске, а затем все упования рассеялись и наоборот, одна за другой скверные вести стали получаться с фронта: гибель взорванного «Сильного» при подходе противника к Медвежьей Горе, сожжённый dsот (?), недостатки на позициях тёплого обмундирования, табака, сахара – всего того, что нам в тылу кажется мелочью и что очень ценно на фронте.

У кого язык подлиннее, те стали уже шептаться о возможности продержаться до весны, правда, потихоньку, но это шептание имело своё действие: открылись даже кое-какие большевистские организации среди матросов (не моих) и рабочих Мурманска. Одно время мне даже пришлось высиживать день и ночь дома при команде, не увольняя людей в город, где производились аресты.

– Что это г-н лейтенант кругом нашего дома (1 слово неразборчиво) стоять? – спрашивали меня мои мотористы. – Разве, что случилось в городе?

– Нет, должно быть, боятся, что вы участие примете. Ловят большевистских агитаторов, – не стесняясь, говорил я, считая, что лучше избегать всякой лжи.

Может, потому и прошли эти дни спокойно среди моей команды, что я ничего не скрывал от людей и честно высиживал вместе же с ними в бараке, пока, наконец, комендантская команда не удалилась, сняв оцепление, а то, ведь, онежцы наши были народом отчаянным и пулемётов имели много – туго пришлось бы тем, кто вздумал бы их арестовывать.

Маленькое разнообразие наступило, когда в одно прекрасное морозное утро в мою каморку ввалил прибывший из Медв. Горы лейт[енант] Пал Палыч Аннин – готовить бронепоезд приехал. Поселился он у меня же, на верхней койке, и теперь перед сном я имел удовольствие прослушивать мою любимейшую оперу – «Пиковую даму», которую всю подряд, по моей просьбе, вполголоса Пал Палыч исполнял почти ежедневно.

Затем приехали – как-то в самом начале декабря – Кира и Шамардин. Первый пробыл дня три и уехал обратно в Медвежью Гору, а Миша отправился на ледоколе в отпуск в Архангельск с категорическим наказом Киры – извлечь оттуда Державина, вот уже месяц околачивавшегося там. Вместе с Кирой, когда он уезжал в Медвежью Гору, и я выехал прокатиться в Кемь, к Минторовичу в гости. Вместе, в одном поезде отправлялся и эшелон матросов команды тральщиков, отправляемый под начальством Бруно Садовинского, на фронт на зимнее время. Путешествие было весьма не из приятных: перепившиеся денатуратом матросы вели себя шумно и скандалили.

Особенно дал им повод пошуметь случай с одной из теплушек, которая сошла с рельсов и версты три прыгала по шпалам, пока, наконец, не остановили поезд и к тому же очень удачно – в десяти саженях от моста. Остановись он на несколько минут позже, часть поезда спрыгнула бы в бурливую среди замёрзших берёзок быструю речку.

В Кеми я провёл дня 2–3.

Успел за это время познакомиться с чрезвычайно милой дамой, полькой по происхождению – m-me Ворожейкиной. Бывал на любительских спектаклях, в гостях, вместе с Минторовичами, отдохнул и развеялся, а когда вернулся в Мурманск, снова потекла обыденная работа, обеды и ужины в Собрании с тою лишь разницей, что теперь я ходил туда не один, а с Анниным. Иногда вечера проводил [в обществе] некоего Ляуданского – очень интересного и порядочного человека, несмотря на то, что когда-то в начале революции он был представителем Мурм. Совета. Но теперь эта его деятельность не оставила в нём ничего, кроме разочарования в революции, в российской демократии.

Из Архангельска то и дело стали прибывать грузы от Шпаковского, добывающего разное имущество для флотилии. Я принимал их и складывал пока на хранение в своих бараках.

Однажды с пароходом прибыл, наконец, и Державин. Дня два подряд он рассказывал мне архангельские новости, советовал также съездить в отпуск повидать Крича, женившегося как раз 3 августа, то есть в день нашего первого и самого главного боя на Онежском озере, а также и других приятелей – Вейсенгофа, барона Рооп – все они подвизались сейчас в Архангельск. Обратился я за разрешением к Кире, тот благословил, и мой отъезд был решён. Оставалось только дождаться ледокола.

Наконец, выяснилось, что идут «Канада» и «Соловей Будимирович», и на втором я получил место. Уходили они одновременно – оба 8-го января, днём. За 2–3 дня прибыл в Павловский; он тоже намеревался ехать в Архангельск, но билет получил на «Канаду» – ехать вместе не пришлось.

Наступили последние числа декабря. 31-го я уложил все свои вещи: которые не брал с собою, – а накопилось разного имущества у меня много, – в громадный, мною же самим сооружённый сундук, сделанный специально, чтобы избежать большого числа мелких чемоданов, мешков и т. п., чего я страшно не люблю, были уложены все мои книги, трофеи Онежского озера*, одежда, бельё. Всё это оставалось в Мурманске на попечении Дружинникова, с собою я взял только самое необходимое, что Мишка Гагарин и рулевой с «Безжалостного» Яковлев, которые ехали со мною в отпуск, могли помочь мне нести в случае надобности.

Встречу Нового года решено было устроить втроём: я, Державин и Павловский. Державин помещался в доме рядом с Управлением порта; вечером, часов около 10 собрались мы в его комнате, украсили её флагами, наладили освещение – вообще придали вид, соответствующий торжественному случаю. Мишка принёс из Собрания посуду, рябчиков, закуску, заказанный там специально сладкий пирог, расставил всё это на столе и ½ 12 доложил:

– Кушать готово!

С его стороны были приложены все усилия, чтобы всё выглядело «как в лучших английских семействах». Он даже приоделся почище и против обыкновения причесал свои вихры, неизменно торчащие на затылке.

– Начнём! – пригласил Владимир Дмитриевич как хозяин дома. На более красноречивое приглашение был скуп Володя!

Обычный разговор, подробно на котором я останавливаться не буду – его знают все, кто любит в зимний вечер, собравшись в тёплой компании за столом с такими закусками, что невольно тянется рука к графину с водкой, продолжался в течение получаса, пока мы предварительно проводили Старый, 1919-й год.

В 12 часов, крепко расцеловавшись друг с другом, пожав руки с искренними пожеланиями добра и счастья, уже весёлые и радостные, начали мы 1920-й год.

Друзья мои! Испытывали ль вы когда-нибудь желание поделиться своими чувствами и мыслями с искренними друзьями, понимающими вас с полуслова, друзьями, которые выслушают вас и взамен выложат и то, что сами на душе имеют, всё без утайки, все сокровенные свои мечты?

Если да, то кто из вас может отрицать, что это были лучшие моменты вашей жизни, моменты, когда тяжёлые невзгоды забываются, снимаются с ваших плеч, и нет уже той тяжести, что только что давила грудь.

Такие моменты часто бывали у меня по вечерам, в тесной компании друзей и с бутылкой вина на столе.

Загораются взгляды, кипит речь, смех искрится беззаботный, шутка так добродушна, хотя в другое время и из других уст она была бы оскорбительна и дерзка, а в этот час – всё говори, всё можно: и тебя поймут, и ты поймёшь.

Но вот выпита добрая половина бутылок, уж Мишка, которому то и дело перепадало по рюмке, дремлет в углу, иногда вскакивая и стараясь понять, что ему говорят.

Накурено в комнате и с «dry djin»ом сидим мы за чашкой кофе.

Разговор идёт о предчувствиях.

– Глупости это, конечно, – говорю я.

– Но, что касается встречи Нового года – я суеверен. Почему я носился сегодня, чтобы раздобыть вина? Потому что, Боже, сохрани, встретить Новый год скучно – таким он и будет. Вот, например, прошлый раз встретил я его спящим, т. к. Крич уезжал тогда, а я оставался один в Шенкурске – и весь год прошёл в отношении моей личной жизни точно в спячке, ведь, у меня не было ничего, пусто так и грустно… Этот же год мы встретили, слава Богу, хорошо, значит и дальше будет жизнь и веселье…

– Ну, а как же по твоей теории придётся считать завтрашний наш с тобой отъезд? – заметил Павловский. – В 1-й же день и – в дорогу.

– Неизвестно ещё, не шути, может быть, и действительно придётся путешествовать; почём знать, вдруг эвакуация будет?

Разговор перешёл на эту тему.

– Знаешь ли, признаков серьёзных нет никаких, – сказал Дружинников, – а у меня что-то подсказывает внутри, что дело – дрянь… Сны, опять же – всё большевики снятся…

Мы засмеялись.

– Ну, брат, что касается снов, то я им не верю! – сказал я. – Не пришлось мне ни разу наблюдать, чтобы они напророчествовали верно.

– Да уж тебе-то, Дружинников, эвакуации чего бояться? Сел на оленей и айда в Норвегию или в Финляндию – куда хочешь. А вот мы – нам хуже: случись что, прорвут красные фронт на железной дороге, так в Архангельске и останешься, съездили, значит, в отпуск! – засмеялся Сергей Павлович.

– Да, ни один пароход в таком льду не выйдет, да и угля, говорят, мало у нас, добро, если хоть на ледоколы хватит, – согласился я.

Опять разговор перешёл на другие темы, но Державина никак было не развеселить и даже когда, уничтожив всё спиртное, отправились из дому к миноносцам поздравлять знакомых – мы с «Собакой» тарахтели, стреляли в воздух из револьверов, а он, молча, шёл сзади, подгоняя засыпающего на ходу Мишку (мы зачем-то захватили и этого последнего с собой, так, в голову пришло). По пути встретили Аннина – он шёл от знакомых поздравлять нас.

– Так, уезжаете завтра?

– Да, завтра, около часу дня, – ответил я.

– Ну, так, так, поезжайте, а мы с Владимиром Дмитриевичем останемся, значит, вдвоём…

Распрощались, пошли дальше, проваливаясь в глубокий снег.

Обойдя миноносцы и тральщики, вернулись усталые домой; плакал Мишка, который в темноте упал в угольную яму на «Кап. Юрасовском», где мы посетили нашего знакомого командира – лей-та Милевского.

Измученные, полураздетые улеглись мы спать, и я проспал бы, может быть, отход ледокола, если бы утром меня не растолкал мой рулевой Яковлев.

– Вставайте, г-н лейтенант, не опоздать бы, я Вас уже целый час разбудить не могу!

Пришлось подыматься и, захватив вещи, поспешил на «Соловья», занял своё место и мрачно прогуливался по курительному салону, хотелось выпить чего-нибудь особенного, такого, чтобы перестали разбегаться мысли и не мучила бы жажда.

– Ну, вот и я, пришёл тебя провожать, – раздался за спиной голос Державина.

Я обернулся удивлённый: ведь, он остался ещё спать, когда я уходил; такая любезность меня удивила.

– Что это ты встал? – осведомился я.

– Эх, хотелось бы мне с тобой поехать в Архангельск!

– Поедем! – пошутил я.

– Да, с удовольствием бы. Ну, прощай, кланяйся Кричу!

Мы поцеловались, и он ушёл.

Я его видел тогда, сам того не предполагая, в последний раз…

Засуетились на палубе, забегали, послышались команды: должно быть, отходили от пристани, несмотря на окутывающий Кольскую губу туман. Послышался шум винтов, раздались свистки – это мы переговаривались с «Канадой», тоже отходящей от стенки.

Я спустился в кают-компанию, там было несколько знакомых, у всех настроение повышенное, праздничное. «Ведь, сегодня 1-й день Нового года!» – вспомнил я. Голова варила туго.

Комфортабельны и уютны помещения на ледоколах; я с наслаждением полулежал в кресле, шёл в один салон, в другой, одевшись, выходил на верхнюю палубу, и тогда резкий контраст подчёркивал разницу между светлой и тёплой кают-компанией и неприглядной тьмою зимнего вечера с моросящим не то дождём, не то мокрым снегом. Такое плавание продолжалось четверо с лишним суток. Надо только добавить, что у горла Белого моря начался сначала мелкий лёд, а затем сплошной, и «Соловей» с «Канадой», разбегаясь, помогали друг другу пробиваться в его толщине.

Однако дело это подвигалось чрезвычайно медленно и служило причиной нашего столь долгого путешествия. Несмотря на комфорт и всякие удобства, мне наскучило это плавание. Но вот, наконец, как-то утром показался город, а днём, в 4 часа, мы подошли к стенке Экономии – таково название морского порта Архангельска.

Встретились с Сергеем Павловичем на пристани, команда погрузила наш багаж в поезд, и мы выехали в город, до которого было ещё вёрст 60. Потом, по прибытии, направились прямо в гостиницу под названием «Троицкие номера» – это считается, во-первых, лучшим hotel’ем для прибывающих, а во-вторых, «номера» расположены vis-à-vis Собрания, на противоположной стороне Троицкого проспекта.

К нашей удаче оказался незанятым один двойной номер, в нём мы и обосновались; это было около 8 ч. вечера, а в 8 ½ мы уже входили в двери Собрания – ужинать.

– А, Дмитрий Иванович! – раздался голос возле – меня приветствовал Шпаковский. – В отпуск приехали?

– И в отпуск, и по делу: буду покупать кантину для Онежской флотилии, – отвечал я. – А как идут у Вас дела?

– О, очень хорошо, полным ходом. Вы привезли людей?

– Привёз несколько человек.

– Я их тотчас же поставлю на работу. Ну, пока до свидания, поговорим после.

Подымаюсь по лестнице, встречаю кого-то из знакомых.

– Крич здесь?

– Крич теперь целыми днями напролёт дуется в карты, и сейчас он в карточной комнате.

Зашёл туда. Николай обрадованно бросился навстречу. Обнялись, поцеловались.

– Сейчас кончу и – прибегу.

Уселись ужинать с Сергеем Павловичем. Через пять минут у нашего столика собралось множество приятелей, по обыкновению «обросли».

Пришёл Шамардин, Петя Вейсенгоф, Рооп.

Пришлось подробно рассказывать новости, что делали на озере в Мурманске. Случайно взглянув на лежащую на столе газету, я как будто заметил свою фамилию, смотрю – приказ о награждении меня, Соколова, Державина и Шпаковского орденом Владимира 4 ст.

– Совпадение-то какое с приездом, – показал я присутствующим.

Начались поздравления, пожатия рук.

– И спрыснуть бы надо!

– Нечем.

– Ну, как-нибудь на днях.

– Хорошо, идёт!

Уже только около 11 часов возвращались мы с Сергеем Павловичем и Шамардиным в гостиницу, нас провожал Крич.

– А у меня вино есть! – как всегда чрезвычайно хитро заявил Павловский. – По случаю, значит, приезда…

Согласились, нас, ведь, уговаривать не приходится!

Разговор вращался на тему о пережитом за время расставания.

– Тебе, вероятно, Державин уже рассказывал подробности нашей жизни на озере, o bon 3 августа…

– Да, рассказывал. День 3 августа знаменателен и для меня – ведь, это день моей свадьбы!

– Забавное совпадение; однако, ты плохо сделал, что не известил нас. Получилось такое впечатление, что ты потихоньку от нас женился. Ведь, теперь ты отрезанный ломоть для «шайки», женатик!

– Горе-женатик, добавь, по крайне мере, – с усмешкой поправил Крич.

– Отчего?

– Я сделал страшную глупость, а теперь чуть не плачу, да поздно. Всего, ведь, недели три прошло после свадьбы, как я жену на юг отправил, испугали нас англичане, уходя из Архангельска, уверили, что всё равно нам эвакуироваться придётся, ну я и отправил Веру. А после – такая тоска стала, так грустно, хоть пулю в лоб пускай. И от неё ни писем, никаких известий, добро ещё, если всё у неё благополучно… Вот и начал я с той поры все дни за картами проводить, иначе места себе найти не могу!

– Ну, ничего, увидитесь ещё…

– Думается мне, что и женился я напрасно, пожалуй. Убьют раньше, чем доведётся встретиться.

– Ерунда, брат, поедем к нам во флотилию. Я, ведь, между прочим, уполномочен Кирой добывать тебя к нам, будешь налаживать подводную лодку. Ну, да об этом ещё поговорим после. А хочешь, я расскажу, как твою свадьбу праздновали. Слушай. Стояли, видишь ли, мы в Шуньге, когда получили от «Собаки» письмо: он сообщал о том, что ты, мол, теперь человек женатый, для нас чужой. Ну, разумеется, собрались мы вечером у Державина на «Беззаветном» и давай виски глушить, разговаривали о тебе, заочно желали всяких благ и тому подобное, прочувствованные тосты говорили: что вот, де мол, мы осиротели, что ещё одним холостяком меньше стало… И Алексис принимал участие, чуть ли даже, кажется, пытался речь сказать…

В конце концов, надрались мы так, что Алёша отодвинул бутылки в сторону, лёг на стол и говорит, что «он – дома». Дружинников натурально заспорил, доказывал, что катер – его, а не Алексиса. Но последний настаивал на своём, пока, всё же, его не уговорили и не доставили на «Безрассудный», стоявший рядом борт о борт.

Ну, так вот. Сплю я утром и чувствую, толкает кто-то меня и докладывает: «Г-н лейтенант, начальник флотилии на «NIS» идёт». Я вскочил как встрёпанный, послал будить остальных командиров, а сам, наскоро одевшись, вылетел наверх. И вовремя – «NIS» уже швартовался.

А, надо тебе сказать, что Кира в это время только что запретил нам пьянствовать: очень уж злоупотребляли мы после 3 августа… «Ну, – думаю, – скандал выйдет: все спят, вдруг позовёт – всё и выяснится».

Поздоровался Кира со мной, с выстроенной во фронт командой, пошёл на берег, я – за ним. Как назло появляется из люка всклокоченная голова Дружинникова, но, т. к. он всегда любил поспать, Кира не обратил внимания на заспанную физиономию.

Стоим втроём у пристани, разговариваем. Вдруг появляется бодрым шагом Алексис. Взглянул я на него и чуть не прыснул со смеху. Представь себе, на совершенно бледном лице нос со слезающей от солнца кожей, да какой нос – совершенно сизый! Рожа – жёваная.

Смотрю на Киру, тот взглянул на Алексиса, видимо, понял, ничего не сказал, но его так и передёрнуло. «Надо, – думаю, – правду выкладывать».

– А мы вчера вечером приняли немного… – начал я.

– Вижу, очень хороши!

– Причина, Андрей Дмитриевич, уважительная: Крич женился.

– Как Крич женился?! – раздался вдруг удивительный голос Соколова.

Секунды три продолжалось молчание. Затем гомерический хохот – ведь, полночи пропьянствовали, он же сам участвовал и вдруг – такой вопрос. Кира даже рассердился:

– Хороши же Вы, Алексей Алексеевич были, если даже не помните, что именно праздновали! – закончил я свой рассказ Кричу.

– А чай, разве, Кира не любит, рюмку? – спросил последний.

– Любить-то он и сам любит, – ответил я, – да вредно ему пить, сердце не в порядке, вот и запрещает, чтобы мы его не соблазняли.

Разговор оживлялся по мере выпитого, и только поздней ночью ушёл Крич к себе на «Чесму», где он служил.

Что может быть приятнее, как после долгого напряжения работы, после всякого рода лишений бивуачной жизни, наконец, после пятидневного путешествия во льдах, затем весёлой и радушной встречи с друзьями, погрузиться в объятия давно неведанных мягких чистых простыней, хотя бы и в номере «Троицкой гостиницы» в Архангельске, и чувствовать впереди месяц отдыха, свободы, полного ничегонеделания, развлечений.

Крич обещал начать чуть ли не со следующего дня водить нас по концертам, вечерам и в театр; как крепко и здорово спится в этом случае!

Проснулись мы с Сергеем Павловичем от стука в дверь. Влетает вечно энергичный Крич. Влетает с Зеховым, начал тормошить: и туда-то вы, лентяи, опаздываете, и там-то вам надо побывать, и ещё, и ещё.

С сияющей физиономией вытянулся в дверях Зехов.

– Здравия желаю, г-н лейтенант! – приветствовал он по-солдатски.

– Здравствуйте, здравствуйте, отец Родион. Как живёте?

– Покорнейше благодарим.

– Что нового у вас, как дела? – спрашивал я, одеваясь.

– Нога вот только ныть начинает, – озабоченно потрогал себя за ногу, обутую в валенок, Зехов, по своей постоянной привычке повернувшись вполоборота.

– Так вот и в Шенкурске перед уходом было! – вдруг добавил он.

– Ну и понятно, почему! – сказал я, смеясь. – Я-то, ведь, не зря приехал – заберём и вас, и Николая Александровича к нам на озеро, вот и оправдается примета.

Зехов вопросительно посмотрел на своего повелителя.

– Да, да, отец Родион, поедем скоро. Сначала в Мурманск, а потом на Онежское озеро, – подтвердил Крич.

– Есть! – удовлетворённо кивнул головой Зехов. – То-то я чую, что с ногой не ладно…

И он, бубня себе под нос, пошёл что-то перебирать в углу.

Заданий нам много надавал Николай на этот день и, главное, «всюду непременно надо успеть». Одеваясь, мы всё же решили, что самое главное – съездить в Соломбалу к командиру порта [и] получить полагающиеся на праздник Рождества водку и вино.

– Штаб от нас не уйдёт, – рассуждал Сергей Павлович. – Явиться туда и к коменданту всегда успеем, вот только разве за ночным пропуском зайти надо, это – важная вещь!

Наскоро напившись чаю, мы сели на извозчика, и он помчал нас по Троицкому проспекту.

– А всё-таки изменился Крич, – проговорил Павловский.

– Да, он стал задумчивым, немного грустным.

– Ещё бы, женился, да и сообразил жену эвакуировать, а сам остался один.

– А хорошо всё-таки быть холостым, – сказал я, – никаких забот, ничего!

– Это-то верно, хорошо, – согласился Сергей Павлович. – Да вот ежели бы папа с мамой были бы здесь, как раньше, всё у тебя в порядке: бельё чистое и не пропадает, деньги есть.

– Домой не показываешься, а нет – пришёл домой, и комната есть, и сыт.

– Что, «Собаченька», плохо теперь без папы с мамой стало? Мы тебе завидовали. Помнишь тогда, прошлой зимой, когда ты в чистеньких туфлях, в крахмаленых воротничках да в манжетах порхал, а мы в солдатских френчах да в валенках; в «катаньцях» – как говорят мужики, из Шенкурска приехали! Беспризорной, знать, теперь «собачкой» будешь, – сострил я.

Павловский не обижался. Кличка «Собака», «собаченька» была присвоена ему ещё в корпусе, в отличие от другого Павловского – однофамильца, которого звали «Павловский, который не собака».

День был удачный – мы успели сделать всё, даже несколько больше, чем рассчитывали. К вечеру мы имели у себя в номере водку, несколько бутылок вина, а ночные пропуски были в бумажниках.

– Здорово, индивидуумы! – приветствовал нас Шпаковский, подходя к нашему столику во время ужина в Собрании. С этих пор наша четвёрка, т. е. Крич, Павловский, Шамардин и я, были неразлучны.

– Поговоримте, Митя, немного о деле, – солидно добавил он, подсаживаясь ко мне.

Я высказал ему взгляды Киры на будущую компанию на Онежском озере, его проекты. Станислав Антонович взамен: «В каком положении дела с перевозкой буксиров, барж и орудий в Медвежью Гору».

– Баржи, понимаете ли, Воткинского завода – отличные баржи, рабочих уже набрали достаточно и ещё будут набирать, я им выхлопотал льготы, и они идут охотно… (И т. д.).

В общем, я мог удивляться и восхищаться энергией Шпаковского, смелостью его замысла. Всё у него было обдумано, и в то же время дело должно было быть поставлено широко: мастерские в Мурманске и в Медвежьей Горе, хорошо снабжённые и работоспособные, должны были ремонтировать истребители, собирать и перестраивать баржи.

– Я всё делаю, но Штаб против меня, вообще против живого дела. Знаете, что я придумал тогда, чтобы не вредить делу своей дурной репутацией у начальства? Я подсунул им кораб. инженера Озаровского, дурака и неспособного человека, совсем в их вкусе. Но он – только вывеска. Я его держу в руках, и я могу дать гарантии (он всегда как-то особенно произносил это слово). Я могу дать гарантии, что дело пойдёт, всё будет хорошо! Заходите в мою канцелярию, она в номере на этаже ниже вас. Да, чуть не забыл, Вы мне не можете ли уступить Мишку Гагарина, мне он необходим для посылок?

Я поспешил согласиться, т. к. этот «чурбан с глазами» мне в Архангельске был ни к чему.

Долго ещё разговаривали на разные темы, преимущественно о будущей летней кампании. Крич выставил свой проект – наладить подводную лодку. Шпаковскому это страшно понравилось.

– Well, well! – поддакивал он с наслаждением и, в конце концов, заключил:

– Я вижу, что у вас широкий лоб и большая голова!

Это был комплимент с его стороны, означающий признаки уважения.

– Однако, господа, Мите всё-таки надо проветриться, и я предлагаю на днях отправиться куда-нибудь провести вечер, – при расставании предложил Шпаковский.

– Но предварительно, чтобы все индивидуумы собрались за рюмкой водки, – засмеялся я. – Мне не привычно бывать на благотворительных вечерах и я боюсь, что иначе будет скучно!

– Конечно! – согласились все.

На следующее утро мы с Павловским отправились являться по случаю прибытия в Штаб комфлота.

Во главе флотилии Сев. Лед. Океана стоял в это время к.-адм. Леонид Леонтьевич Иванов-шестой – человек, пользовавшийся в Балтике репутацией строгого и решительного начальника с твёрдым характером и морской сметкой. В данное же время он изменился, постарел, даже, я бы сказал, одряхлел. И у нас, у молодёжи, сложился взгляд на него такой, что он, хотя и честный человек, но ведёт себя весьма пассивно. Окружали же его сплошь или подлецы, или дураки, которыми полон был Штаб.

Но я остановлюсь из них только на начальнике Штаба капитане 2 ранга Казмичеве. Это был совершенно не морской офицер, и, когда он пытался апеллировать к традициям флота, в его голосе слышалась фальшь. Кроме остальных своих качеств не весьма благородного характера, он был глуп и хамоват и, если попал в начальники Штаба, то только лишь благодаря закону: «На безрыбье и рак – рыба».

Однако это совсем не означает, что не нашлось бы в Северной области одного-двух штаб-офицеров, способных занять этот пост. Такие офицеры были, но кто же из порядочных офицеров пойдёт служить в таком мертворождённом учреждении, как Штаб флота Сев. Лед. ок[еана], когда самого-то флота и не было, если не считать неподвижно стоящие корабли вроде «Чесмы», не играющие никакой роли в борьбе с неприятелем и наоборот – отнимающие несколько сотен штыков с фронта.

Раз было такое время, когда требовалась активная забота на сухопутье или на реках, на озёрах, но, естественно, лучшие офицеры пренебрегали «Казмичевской лавочкой», сторонясь её. Штабы хороши лишь тогда, когда они не отрываются от тех воинских частей, кои возглавляют и отвечают действительным требованиям момента. В данном же случае было наоборот: вместо того, чтобы все материалы, весь инвентарь флотилии предоставить в распоряжение фронтовых частей, Штаб переливал из пустого в порожнее, перевооружая, исправляя и перестраивая никому не нужные суда, устремив на это всё своё внимание, противясь и манкируя требованиями офицеров фронта о предоставлении им лучшего оружия, лучших средств борьбы в ущерб, конечно, кораблям и учреждениям тыла.

Не безынтересен ответ Казмичева одному офицеру (Садовинскому), когда тот просился на фронт в сухопутную часть.

– Господин капитан 2-го ранга, отчего вы противитесь моему уходу из флотилии на фронт, ведь, сейчас война и все должны в ней принимать участие?

– Вы, прежде всего, должны быть морским офицером и радеть о флоте, – очень авторитетно, ставя ударения, отвечал Казмичев.

– Но, ведь, в данное время я не являюсь нужным для флотилии, находящейся в полной бездеятельности.

– Никак нет, работа идёт и работа очень крупная! Не забывайте, что офицерами нашей флотилии придётся комплектовать Балтийский флот, едва будет занят Петроград. А откуда я (?!) возьму офицеров и на одну лишь бригаду линейных кораблей?

– Как можно задаваться такими отдалёнными нуждами флота, когда ещё неизвестно, удастся ли нам выдержать напор красных на Севере! – восклицал горячо просящийся.

– Вы очень молоды, – не смущаясь, возражал Казмичев. – И вы не знаете, как трудна подготовка личного состава флота, сколько она требует времени, чтобы в школах обучить матросов-специалистов и организовать офицерский состав! А что касается фронта – это дело сухопутных частей, и мне кажется, кроме того, что наше положение устойчивое.

– Но я всё же уйду на фронт…

– Уйдёте – это возможно. Стоит Вам подать рапорт главнокомандующему, и он Вас отправит. Но я приложу все усилия, чтобы не выпускать из флотилии офицеров, и Ваш отъезд будет тоже временным. Вы из списков флотилии не уйдёте! – разражено заключил Казмичев.

Так вот какого сорта был человек, занимающий один из важных постов флотилии, и к нему-то мы должны были являться с Павловским.

Пришли на «Ярославну», где помещался Штаб.

– Доложите, кому следует, что мы приехали в отпуск, – сказал Сергей Павлович офицеру, дежурному по Штабу.

– Вас просит начальник Штаба, – ответил тот, не выходя даже за порог каюты, в которой происходил разговор.

– Вы разве успели доложить ему?

– Никак нет, он ещё вчера узнал о вашем приезде и приказал проводить к нему, когда Вы зайдёте в Штаб?

– Какая честь! – усмехнулся я.

– Встречают с вниманием, не как-нибудь! – заметил и Сергей Павл.

Пошли по лабиринту коридоров, остановились у двери одной из кают. Флаг-офицер постучался и доложил:

– Лейтенанты Астафьев и Павловский.

Вошли, пожали протянутую руку. «Вот, мол, какой я энергичный», – говорило сильное пожатие начальства, хотя глаза его неуверенно бродили по нашим лицам.

– Являемся по случаю приезда в Архангельск, – отрапортовали мы.

– Садитесь, пожалуйста. Вы, Сергей Павлович, по делам сюда, – заинтересовался Казмичев, – или отдохнуть?