Политическая модернизация России в посткоммунистический период (стр. 2 )

Ещё совсем недавно для развивающихся традиционных обществ была характерна тенденция, направленная на слияние в однородность, создание гомогенного целого в плане тождественности осуществления процесса исторического конструирования нового общества. Эта тенденция основывалась на предположении о том, что современное общество должно приближаться к единому типу, а именно – к западному, и что современная цивилизация и есть западная цивилизация, а западная цивилизация это не что иное как современная цивилизация(37).

Концепция переходного развития общества трактующая модернизацию как вестернизацию просуществовала вплоть до конца двадцатого века и, в известном смысле, о её существовании можно говорить и сейчас. Однако уже в конце двадцатого века в рамках теории модернизации появляется масса новых исследований, проникнутых осознанием проблематичности осуществления проекта автоматического “бездушного” продуцирования общечеловеческой истории по западному образцу.

В настоящий период, разделяя идею о множественности вариантов будущего развития, раскрывающихся перед государствами, сам преобразовательский процесс, современной теорией модернизацией рассматривается в виде конкурса альтернативных инновационных проектов. В связи с этим, признание приоритета универсальных норм и требований модернизации, тем не менее, по мысли теоретиков указанного направления, не является основанием для умозрительного навязывания некой обязательной программы для всех развивающихся государств. Универсальные критерии модернизации являются лишь комплексом целей, ориентируясь на воплощение которых страны могут создать многочисленные структуры в различных сферах общественной жизни, которые позволят им гибко реагировать на вызовы времени. Однако, содержание самого модернизационного проекта: средства, темпы, характер осуществления преобразований полностью зависят от автохтонных условий развития, национальных и исторический способностей общества.

В этом смысле можно сказать, что главным противоречием модернизации является конфликт между её “универсальными целями и требованиям и традиционными национальными ценностями и традициями развивающегося государства”(38). И это вполне закономерно, поскольку, если новое для той или иной национальной культуры выступает не как собственный, имманентный продукт, а как инородный элемент, то культура естественно оказывает ему сопротивление и противодействие. Следовательно, внедрение нового, в этом случае, требует определённого насилия над культурой. В связи с этим возникает проблема, касающаяся возможности традиционной национальной культуры освоить образцы, идущие из стран, являющихся носителями универсальных норм и ценностей модернизации. Вполне обосновано здесь будет предположение, что судьба преобразований в каждом отдельно взятом обществе, зависит от умения (способности) так интерпретировать ценности, чтобы они, сохраняя сущность, содержание модернизации, не разрушали специфику, самобытность национальной исторической культуры. Ведь если не произойдет первого, не будет модернизации, не будет второго – возможно неприятие и отторжение универсальных норм и требований модернизации от традиционной национальной культуры. Оно, как известно из истории (например, события 1917 года), может приобретать различные формы вплоть до антимодернизаторского взрыва. Поэтому правящие структуры, заинтересованные в реализации реформаторской политики, должны максимально снижать взрывную реакцию политического поведения граждан, искать, как считает А. Соловьев, “способы встраивания социокультурной архаики в логику общественных преобразований”(39). Только последовательность и постепенность использования национальных культурных стереотипов могут способствовать позитивному рациональному решению стоящих перед обществом проблем. Ни в коем случае, при осуществлении модернизаторских преобразований, нельзя пренебрегать традиционными естественными нормами и ценностями, сложившимися историческими стереотипами предыдущего развития. Одним из серьёзных дестабилизирующих факторов, ставящим под вопрос реализацию необходимых реформаторских целей, является стремление задать преобразование гоночной, непосильной для традиционного социума темп. Для такой ситуации характерно “«проскакивание» необходимых моментов исторического пути, «прыжки», оставляющие исторические, социальные, культурные пустоты, разрывы в культуре, социальной жизни” (40), либо мощный социальный протест населения, возможно даже не возражающих против модернизации как таковой, может быть направлен против реформаторского режима (опыт ряда стран Восточной Европы и России).

Наряду с негативными попытками преобразований, истории модернизации известен богатый опыт незападных обществ, которым удалось, отвергая вестернизацию, воплотить цели переходных преобразований в “универсальные” стандарты в организации экономики, политики, социальных отношений, с учетом корреляции национально-исторических способностей, культурных предпосылок, а так же других внутренних факторов, которые активно повлияли на встраивание того или иного традиционного общества современность.

Подобный опыт нашёл отражения в таких выражениях как “tiyong (китайские знания для фундаментальных принципов, а западные знания для практического использования) и “вакэн”, ”ёсэй” (японский дух, западная техника), сформулированных китайскими и японскими реформаторами сто лет назад(41). Так же в высказывании саудовского принца Бандар бин Султана в 1994г. о том, что “конкретные вещи, привнесенные с запада, прекрасны тщательностью и высоко технологичностью своего исполнения. Но социальные и политические институты, импортированные откуда-либо, могут быть смертельны – спросите об этом у шаха Ирана… Ислам для нас не просто религия, но образ жизни. Мы, народ Саудовской Аравии, хотим модернизации, но вовсе не обязательно вестернизации” (42).

Таким образом, можно сделать вывод, что такие традиционные общества как Япония, Сингапур, Тайвань, Саудовская Аравия и, в меньшей степени, Иран стали современными обществами, не становясь западными обществами. Китай явно модернизируется, но конечно же, не вестернизируется.

Не менее серьезное значение для процесса модернизации, по мнению большинства западных исследователей, имеет и противоречие между “дифференциацией ролей в политической системе, императивами равенства граждан (на участие в политике, перераспределении ресурсов) и возможностями власти к интеграции социума”(43). В этом смысле, как свидетельствуют многочисленные исследования, правящие режимы должны акцентировать внимание на правовых способах действия в рамках разрешения конфликтов, соблюдения равенства всех граждан перед законом, решительно пресекать политический радикализм, противодействовать терроризму.

Важным выводом теории модернизации является положение о двух этапах этого переходного процесса, которые условно можно обозначить как первичный, когда развитие осуществляется по преимуществу за счет внутренних ресурсов и источников, и вторичный, предполагающий привлечение экзогенных факторов помощи.

("7") Модернизируемые страны, будучи смешанными обществами (сочетают в себе элементы традиционного и современного устройства), обладают мощными источниками как внутренних, так и внешних конфликтов. Поэтому возможны варианты, когда внешняя помощь определяется не исчерпанием тех или иных внутренних ресурсов преобразований, а сугубо соображениями зарубежных партнёров о личной безопасности, которая может быть нарушена последствиями различных дисфункций и противоречий, а так же угрозой перерастания конфликтов, которые происходят в переходных обществах.

Таким образом, можно сделать вывод, что модернизация – это не только прогресс, но и проблематичный процесс, содержащий различные общественные противоречия, опасности и ловушки. Наиболее типичными из них являются “анклавность” современного сектора в обществе, верхушечный характер модернизации; раскол между модернизирующимися и традиционалистски настроенными слоями; диспропорции между городом и деревней; отрыв реформаторской политической элиты от масс и тому подобное. Громадной ловушкой для модернизации стал “тоталитаризм, установление диктатур, после непродолжительных периодов либерализации” (44). Именно поэтому история модернизации знает периодические срывы, застои и попятные движения – в России начала двадцатого века, в Японии 30 – 40-х гг. нынешнего века, в Иране 70 – 80-х гг. и других странах (45).

В целом для успешного реформирования модернизируемых государств необходимо достичь трёх основных консенсусов (между правящими и оппонирующими политическими силами)(46):

по отношению к прошлому развитию общества (“избежать охоты на ведьм”, стремиться к примирению побеждённых и победителей, относительному затишью полемики по поводу переоценки прежних режимов правления); в установлении временных норм при обсуждении, в условиях политической свободы, целей общественного развития; в определении правил политической игры правящего режима.

Достижение подобного рода консенсуса зависит не только от искусства правящих и оппозиционных элит, их способности вести компромиссный диалог и находить точки соприкосновения с оппонентами, но и от степени ценностей и идеологической дифференциации общества. Так, например, в России традиционный для общества ценностный раскол существенно затрудняет решение этих задач, постоянно провоцируя подрыв достигнутого гражданского согласия.

Если же удаётся достичь этих трёх компромиссов, то реорганизация политических структур и институтов (обновление функций органов управления, рост партий, укрепление самоуправления на местах и т. д.), обладает значительно большим социальным эффектом, растёт способность власти мобилизовать на проведение реформ человеческие и материальные ресурсы, укрепляется стабильность режима правления, шире используются правовые технологии подготовки и осуществления управленческих решений.

Итак, подводя общий итог по главе, следует отметить, что теория политической модернизации является одной из самых эффективных концепций переходного периода. Не потеряв своей актуальности данная концепция представляет большой интерес и пользу на современном этапе. Использование концептуального и практического багажа теории модернизации поможет нам избежать некоторых ошибок и позволит сократить время необходимое для осуществления реформ.

Глава 2. Политическое развитие в России в посткоммунистический период.

2.1. Постановка проблемы.

Масштабность и глубина перемен, начавшихся в России во второй половине 80-х годов, породила в научной и политической сферах естественный интерес прежде всего к вопросу о направлении этого процесса, о возможных вариантах перемещений России в социально – историческом пространстве, о специфике российской модернизации. И, соответственно, об ожидаемых или, скорее, вероятных его результатов.

Предложенная нами попытка рассмотрения посткоммунистического развития России в свете теории политической модернизации, посредством допускающихся и предусматривающихся, данной концепцией переходного развития – процессов преобразований – не случайно. Распространение теории модернизации на российскую историю имеет характер долговременной исторической тенденции, влияющей на прогрессивное изменение российского общества.

Итак, процесс модернизации предстает как одна из главных сквозных линий российской действительности нового времени. “Вполне доказуем «догоняющий» характер этой модернизации по отношению к западной цивилизации: вряд ли можно представить все эти реформаторские эпохи, саму их возможность при отсутствии у России потребности успешно взаимодействовать и конкурировать со странами Запада. И вполне естественно, со стороны российских реформаторов, было обратиться к принципам, механизмам и институтам, которые и обеспечивали опережающее развитие западной цивилизации”(47).

Особая амбивалентность (двойственность) отношений СССР к западной цивилизации заключала в себе историческую альтернативу: или Советский Союз полностью изолируется от взаимоотношений с Западом, исходя из самодостаточности социалистической «цивилизации», или будет взаимодействовать и конкурировать с ним, заимствуя те или иные его образцы. Кульминация и развязка подобного отношения пришлась на 80-е годы, когда в ходе горбачевских реформ выяснилось, что “возможности для СССР реформироваться и обеспечить поступательное развитие на социалистической основе исчерпаны, и Советский Союз должен был позаимствовать для своих реформ либерально-демократические механизмы”(48). Тогда-то, по мнению В. Согрина, модернизация в СССР, а потом в России, стала все более и более развиваться по её классическому, то есть либеральному образцу. Точнее, эту мысль можно было бы определить как появление у России возможности двигаться в направление либерально-демократических изменений, характеризующем иной вектор развития общества. Таким образом, В. Согрин предлагает в качестве варианта, рассмотрение современной российской модернизации как результата естественной конкуренции различных общественных систем 20-го века. В связи с этим, в свете теории модернизации, современная радикальная трансформация российского общества, по мнению политолога, может быть разделена на три этапа (49): первый – 1985–1986 гг. – характеризуется использованием по преимуществу командно-административных мер реформирования советского общества; второй этап – гг. – связан с политическими изменениями командно-административного социализма своего рода советской моделью демократического социализма; с распадом СССР и концом коммунистического режима в России начался третий этап модернизации, осуществлявшейся и радикалами уже по ”чистым” либеральным образцам.

Существует множество подходов в рамках разнообразных концепций, исследующих модернизацию как в целом, так и занимающихся изучением ее отдельных аспектов, которые предлагают отличные от выше приведенных хронологические рамки рассмотрения российских преобразований посткоммунистического периода. В качестве примера хотелось бы выделить этапы отечественной модернизации, предлагаемые В. Елизаровым, который рассматривает современные российские политические процессы в связи с элитной трансформацией (50):

Латентный период (гг.). В этот период создаются условия для включения советской элиты (номенклатуры) в новые для нее виды деятельности; Период конверсии (гг.). Подготовленная к переменам номенклатура активно участвует в создании новых институциональных, экономических и политических условий развития страны; Период конфронтации (гг.). Для этого периода характерна интенсивная политическая фрагментация; Период стабилизации (1993- начало 1998гг.). Период, характеризующийся установлением нового расклада сил (после силового введение правил игры), не позволяющий не одной из фракций элиты занять доминирующее положение.

("8") Мы намерено не будем продолжать представление множества различных концепций и теорий политической модернизации России, которая предлагает ее рассмотрение с различных позиций и точек зрения(51). Тем более что в большинстве таких концепций авторы имеют сходные представления о событиях, порождённых и повлекших политические процессы, имеющие предопределяющий характер дальнейших изменений и модернизационных преобразований в России.

В связи с чем, выделяются приблизительно сходные хронологические рамки исследования ключевых этапов базисных и периферийных процессов трансформации в России.

Перед тем, как непосредственно перейти к рассмотрению политического процесса, ограниченного посткоммунистическим этапом развития, хотелось бы сказать несколько слов о причинах, предопределивших наше решение не включать в рамки данного исследования период горбачевской перестройки (с которого, собственно все и начиналось); почему в качестве отправной точки предложенной работы, мы решили избрать период распада Советского Союза (конец коммунистического режима) и ограничиться рассмотрением этапа президентских выборов 1996 года, немного затронув процессы, отражающие сегодняшнее, состояние политического развития России.

Несмотря на то, что большинство исследователей справедливо относят начало современных процессов модернизации в России ко второй половине 80-х годов, и связывают их, прежде всего с теми реформаторскими преобразованиями, которые проводил , стремясь раскрепостить экономические и социальные потенции общества, в целом, этот период можно охарактеризовать как “этап перехода к состоянию модернизационных преобразований, который определил и обнажил существенную необходимость трансформации российской действительности” и “явился подготовительной фазой, предпосылкой собственно процесса модернизации”, (который многие исследователи связывают с распадом СССР и концом коммунистического режима) “осуществляющегося на либерально-демократической основе”(52).

В этой связи, хотелось бы отметить, что основная причина не включения перестроечного периода в последовательную структуру процесса осуществления модернизации в России заключается в том, что реформационные преобразования перестройки и модернизационные процессы посткоммунистического развития –можно охарактеризовать как этапы отличающиеся, по сути, внутренней логикой развития, в соответствии с чем, их необходимо исследовать по отдельности. Внутренняя “несовместимость” этих процессов заключается также в неоднородности условий среды их протекания, которая наполняет формальные политические процедуры (сопутствующие политическому процессу), адекватным ее сущности содержанием. Альтернативные выборы, например, конечно, важны как таковые. Но не менее важно и то, в каких условиях, при каких обстоятельствах они происходят и каково содержательное наполнение электорального процесса. В этой связи, хотелось бы подчеркнуть также некоторую парадоксальную внутреннюю противоречивость процесса либерально-демократической модернизации в условиях социалистического строя при господстве коммунистической партии. Тем более что реакция общества на перестроечные преобразования является наглядным тому подтверждением. “В обществе («наученным» неудачными, обанкротившимися моделям модернизации, общим знаменателем которых была социалистическая направленность) все шире распространялось убеждение, что модернизации на социалистической основе вообще не возможна” и что “за ее основу должны быть взяты те классические образцы экономического и политического развития западных стран, которые обеспечивали их ведущую позицию в мире”(53).

Ответом на это, как показывает история, была новая стратегия Горбачева, которая породила вестернизациию процесса российской модернизации, то есть внедрение в него моделей и механизмов, получивших классическое воплощение в Западной цивилизации. Несмотря на некоторые подвижки, вызванные этими процессами (оформился политический плюрализм, начало зарождаться гражданское общество), тем не менее, вызывает сомнение их содержание, наполнение которым определяется, прежде всего, условиями и внутренней сущностью советской системы. И хотя история не терпит сослагательного наклонения, дискуссионной также является возможность их дальнейшего оформления и развития в более “совершенные” процессы и институты в условиях поступательного развития на социалистической основе при универсальности функционирования тоталитарных связей и элементов её институтов. Поэтому с распадом СССР и концом коммунистического режима в России появилась надежда “прогресса”, связанная с устранением (во всяком случая формальном, не смотря на то, что они еще долго будут давать о себе знать) сдерживающих механизмов Советского строя, мешающих потенциальному развитию России по пути модернизации. “«Чистые», в модернизационном либерально-демократическом смысле, преобразования начались в России с приходом к власти радикалов во главе с (конечно не без примесей отголосков прошлого коммунистического развития и другого рода недостатков)”(54).

Мы, конечно, не отрицаем существенной роли, которую сыграли реформационные преобразования перестроечного периода на развитие России, разделяя, в частности, мнение Л. Гордона, рассматривающего этот период как “попытку выйти за пределы исторически возможного, чтобы радикально, продвинуться вперед” (это, кстати, получилось), однако “уйти еще дальше”(55), преодолев элементы, сущность номенклатурной, коммунистической традиции так и не удалось.

Еще одним из аргументов, предопределившим наш выбор начать исследование политической модернизации России с посткоммуничтического периода, является представление об “особости”, посткоммунистической модернизации. Специфический характер модернизации обусловлен проблематичностью, связанной с применимостью традиционных политологических подходов, а так же сложности сопоставления российских преобразований с аналогичными процессами в других странах. Что явилось подвижкой и основанием к созданию различных моделей промежуточных форм политических режимов в России. Сущность этого режима (не смотря на терминологическое многообразие, он имеет сходные смысловые оценки в определении своей гибридной сути), но мнению многих политологов, в последствии предопределила (как показывают дальнейшие события) характер, мотивы, направленность модернизационных преобразований, а так же сделала его основной движущей силой всех политических процессов посткоммунистического развития России (временный режим ГКЧП в 1991 году, вооруженное противостояние исполнительной и законодательной ветвей власти в 1993 году и т. п.).

Еще одним оправданием обоснованности выбора подобной хронологии исследования политической модернизации – является особый интерес авторов к посткоммунистическому развитию России, а так же особая актуальность этого периода. Ведь именно рассматривая современные переходные состояния можно, говорить о значительном (в сравнении с предыдущими этапоми) рывке России в сторону демократии, плюрализма, становлении элементов гражданского общества; о возникновении нового политического режима, который уже достаточно окреп и проявил свою “состоятельность”, продемонстрировав высокую степень внутренней эластичности и приспосабливаемости к новым обстоятельством; стремление решать возникающие противоречия в цивилизованных рамках.

Временная ограниченность исследования политического процесса посткоммунистического развития гг. продиктована так же некоторыми объективными обстоятельствами: невозможностью вместить рассмотрение столь сложной проблемы, отдельные аспекты которой претендуют стать предметом рассмотрения нескольких диссертаций и научных работ – в рамки дипломного сочинения. Учитывая так же некоторые существенные традиционные и современные особенности российского политического развития: традиционно, инициатива мобилизации социума на модернизационные преобразования исходят “сверху”; сформирование основных черт российской власти под сильным влиянием личности и его амбиций; гибкость мимикричность политического режима; чрезмерная персонификация российской политики, заложенная в конституции 1993 года; зависимость общей политической стабильности от действий одной личности, - свидетельствуют об авторитарном характере направленности российских демократических преобразований, что в будущем, на наш взгляд, предопределяет вектор развития дальнейших событий. Анализируя эти черты, становится понятным, в каком русле будет развиваться Россия и после президентских выборов (которые фактически легитимизировали предшествующую политику и, фактически, дали карт-бланш для ее продолжения). Современные политические события – достоверное тому подтверждение.

2.2. Политический процесс в России (19гг.).

Актуальность проблемы посткоммунистической модернизации на сегодняшний день, наверное, ни у кого не вызывает сомнение. Однако, то огромное множество проблем и противоречий, с которыми России пришлось столкнуться, в ходе осуществления модернизационных преобразований, непроизвольно наталкивает на мысль о её значительно более сложном характере, чем принято обычно считать в “классической” теории модернизации. Это послужило предпосылкой к необходимости, при рассмотрении политической модернизации в посткоммунистический период, включить в наше исследование изучение политического процесса, без анализа которого, нам представляется невозможным адекватно понять специфику и внутреннюю логику модернизационных преобразований России.

Многочисленные процессы, происходившие в рамках постперестроечного периода привели не только к серьезным трансформациям внутри политической системы, преобразованиям ее институциональной, коммуникативной, информационно-регулятивной подсистем, но и способствовали кардинальному изменению в направлении, вектора политического развития, смене режима (с которым многие связывают основную движущую силу модернизации в России(56)).

Начало посткоммунистического периода ознаменовали события августа 1991 г., распада СССР, а также уничтожение власти коммунистической партии. Отражением этих событий стало “крушение государства–монстра и формирование нового; разрушение плановой экономики и появление квазирыночных отношений; возникновение плюрализма в политике и идеологии, формирование новой геополитической реальности”(57).

Уничтожение власти партийно-государственного аппарата в период, когда, с одной стороны, экономика ещё оставалась нерыночной, а с другой – все институты поддержания общественного порядка были построены так, что могли работать лишь под воздействием этого аппарата, сказалось на нарушении функционирования всех систем жизнедеятельности общественного организма. “Главным проявлением чрезмерного ослабления государственности явился именно распад общественного порядка”(58).

В сложившихся условиях на смену государству пришёл “режим”, основное оформление и становление которого пришлось на 1991 – 1993 гг. и продолжается до настоящего времени. Речь идёт о “режиме-гибриде”, который сформировался после событий сентября-октября 1993 г., когда конфликт законодательной и исполнительной власти в гг., завершился вооружённой схваткой между ними, победой президентской стороны и ликвидацией Советов(59).

Впрочем, однозначные категории к нынешнему политическому режиму в России всё же вряд ли применимы. По сути - это гибридный, смешанный режим. Специфические ключевые черты режима позволяют применить к нему такие определения, как “делегативная демократия” Г. О’ Доннела(60), “авторитарная демократия” Р. Саквы(61) или “ режим-гибрид” Л. Шевцовой(62). Применительно к политическому процессу в России в его деятельности можно обнаружить казалось бы несовместимые принципы: демократизм, авторитаризм, популизм, олигархические методы. По мнению некоторых исследователей, “режимная система возникает тогда, когда государство слабо институализировано, а в обществе отсутствуют эффективные политические структуры”(63).

Характерная ситуация, для возникновения “режима”, сложилась в России в “августовский период”. Причем, слабость институциональных и общественных структур была связана не столько с развалом, сколько с природой предшествующего политического устройства. Подчиненность российского государства коммунистической партии нанесла серьезный ущерб его институциональной структуре. “ Партия выполняла функции, которые в обычных условиях являются прерогативой государства, и, действительно составляла организующее ядро всей политической системы”(64). Устранение этого ядра, по мнению Р. Саквы, могло привести “ к повторению анархии 1917г., когда разрушение монархической власти полностью подорвало и способность государства как такового к управлению”(65). В посткоммунистической России, по мнению исследователя, этого не произошло лишь потому, что здесь уцелели многие административные порядки, клиентарные связи и поведенческие нормы, которые были восприняты следующим поколением ведущих политиков.

Рассматривая сходные политические процессы в странах Восточной Европы, можно констатировать, что там, в ходе прощания с коммунизмом произошло отслоение коммунистического режима от государства. В результате, имела место относительно безболезненная ликвидация монополии компартии, не затронувшая основные государственные институты, которые стали инструментом реформ уже при новом – некоммунистическом режиме. Важным является и тот факт, что в большинстве стран Восточной Европы, по мнению Л. Шевцовой, после падения коммунизма возник консенсус всех политических сил и подавляющей части общества относительно того, как жить дальше (66).

В России же, все произошло совершенно иначе: здесь приход к власти “обновленного правящего класса, включившего в себя как старые кадры партийных и хозяйственных прагматиков, так и новых карьерных профессионалов из демократических рядов”(67), произошел через ликвидацию советского государства. Этот факт имел неоднозначные последствия для реформ. Так, отсутствие эффективных государственных институтов замедлило рыночные преобразования, поскольку их было проблематично проводить в условиях, когда не совсем определенными оказались даже территориальные параметры государственного пространства, национальная идентичность.

("9") В этой связи, в условиях российского политического процесса, возникла зрелая обоснованная необходимость “ восстановления “ нормального” уровня государственности” (68) (разумея под ним не реставрацию прежних порядков, а укрепление институтов, обеспечивающих соблюдение новых, демократических законов и сохранения демократического общественного порядка), без которого в условиях неудачи рыночных и др. реформ, дальнейшее осуществление демократических преобразований было крайне затруднительным. В социальной среде росло разочарование в самой идее демократического реформирования общества и, соответственно, в новых, рыночно-демократического типа институтах, вследствии слабости государства, его неспособности мобилизовать ресурсы необходимые для возрождения или хотя бы стабилизации экономики).

Обратимся к опыту восточноевропейских стран, для которых подобная ситуация имела место и нашла свое разрешение во временном отказе от полной демократии, в частности, в установлении авторитарно-демократического режима правления и усилении роли исполнительной власти (69). Возвращаясь к российскому политическому процессу, в этой связи, хотелось бы отметить, что президентской стороне удалось (самой того не ведая) повторить опыт восточно-европейских государств, благодаря отступлению от воплощения классической системы разделения властей, что отразилось в усилении исполнительной вертикали и, одновременно, расширении полномочий института президентства. Подобные изменения воплотились в действительность и стали возможными после известных событий силового разрешения конфликта между исполнительной и законодательной ветвями власти и принятия нового Основного закона страны (институализировавшего президентскую победу над парламентом).

В соответствии с новой Конституцией, президент значительно усилил свои властные позиции: сосредоточив в своих руках всю полноту исполнительной власти и, наделяясь, огромными законодательными полномочиями (получив, таким образом, возможность влиять на ветви власти), глава государства занял роль “ пристрастного арбитра “, в отношениях между властями, что способствовало усилению авторитарной составляющей фактического процесса осуществления власти в России. Эту мысль дополняет В. Елизаров, считая что “ нарастание авторитарных тенденций в условиях доминирования института президентства, способствует ограничению числа значимых игроков в составе элиты, централизации отношений между её основными ветвями” (70).

Вместе с этим, принятие Конституции ускорило консолидацию в руках новых элит, упрочило их экономические и политические позиции. В этот период элита приобретает всё более закрытый характер, действует всё более согласовано. Однако, если повнимательнее всмотреться в эту, фактически форсированную потребность в консолидации элит, то она окажется не такой и безупречной. Исходя из постулатов “ классической “ демократии, касающихся отношений элит и остального социума, можно сделать вывод, что потребность в консолидации элит обычно является необходимым условием переходности и осуществляется во имя консолидации общества. Применительно к российскому политическому процессу в посткоммунистический период, можно говорить лишь о “квазиконсолидации элит”, продиктованной прежде всего потребностью мобилизовать огромные ресурсы, с целью сохранения всего того, что было приобретено ею после августа 1991 г.. Процессу “сближения элит” не соответствовал хоть сколько-нибудь заметный прогресс в деле преодоления размежевания между элитами и обществом. Общество видело как реально происходит усиление политической элиты: разрастаются сферы её влияния и контроля (мощные и эффективные усилия по скупке акций и подчинению СМИ), и, соответственно, ощущало как сужаются возможности противодействия ей. В связи с этим, некоторые исследователи не исключают даже что такое “псевдосближение элит”, по сути, лишь усугубляло и стимулировало размежевание в российском обществе, усиливая разрыв и непонимание между элитой и основной массой общества.

Одновременно с этим, характерной особенностью посткоммунистического развития России является симбиоз власти и собственности, который превратил политический процесс в закулисный торг, основанный на личных, групповых, корпоративных интересах. Приватизация политики посткоммунистическими элитами, образующими внутри себя “политико – финансовые группы, участники которых связаны тесными патрон – клиентельными связями”(71), фактически препятствовала легитимизации нового строя в глазах большинства населения. По мнению В. Лапкина: политическая власть узурпировавшая собственность, всё больше отдаляется от общества, по возможности освобождаясь от публичных обязательств(72). Не имея широкой поддержки, и понимая временный характер своего существования, корпоративные элитные группы в своей политике опираются на текущую ситуацию, которая даёт сиюминутную выгоду, фактически не принимая перспективных решений.

Опираясь на реалии динамики развития российского политического процесса, предваряя исследовательский анализ основных составляющих его специфику факторов и феноменов, попытаемся вычленить наиболее характерные его черты и элементы, проявившиеся в ходе этого процесса. Начнём с политического режима. Рассматривая политический режим, сложившийся в России, хотелось бы подчеркнуть его мягкость, способность к мимикрии. Наличие в нём противоположных начал постоянно воспроизводит – и внутри системы, и внутри общества – напряжённость, являясь источником разнообразных конфликтов. Но, одновременно, смешанный характер власти, включённость в неё различных группировок являются основой её самосохранения. Изменчивый приспособленческий характер даёт власти возможность постоянно менять свою окраску, принципы и цели, не меняя глубинной сущности. Примером может послужить разнородность властного поля российской политии, где можно обнаружить представителей всех политических ориентаций – от крайне левых, до крайне правых. Это многообразие внутри самого поля власти осложняет формирование серьёзной оппозиции данному режиму. Оппозиция в России “фактически превратилась в системные силы, готовые вследствие своей гибкости или беспринципности, в любой момент инкорпорироваться в органы власти”. То есть, мы имеем возможность наблюдать в России “деидеологизированный режим”: в зависимости от обстоятельств те или иные силы могут менять свои убеждения на противоположные, постоянно находясь в состоянии политического “пластилина”(73).

Тем не менее, рассматривая политический в посткоммунистический период создаётся впечатление, что, несмотря на глубокий разрыв между властью и обществом, значительная часть российского населения (продолжая высказывать возмущение политикам) всё же нашла свой способ выживания. Сам режим научился сдерживать, останавливать ситуации напряжённости как внутри себя, так и в обществе. Таким образом, несмотря на хаотичность и сумбурность в своём функционировании, этот режим, постепенно, стал обретать свою внутреннюю логику, пусть на первый взгляд и противоречивую. Значительным подспорьем в этом ему стали – избрание представительного органа в 1995г., а также выборы Президента в 1996г., в результате которых режим обрёл обновлённую, если не новую, легитимацию. В процессе избирательной компании, несмотря на общую авторитарную направленность и характер, выявился демократический потенциал режима.