Политическая модернизация России в посткоммунистический период (стр. 3 )

Рассматривая субъективную сторону политического процесса в России (динамичную особенность которой мы раскрыли чуть выше) необходимо отметить, что на роль элиты-модернизатора выдвинулись представители прежней номенклатуры. Новая конфигурация власти - это в значительной степени не что иное, как вновь вышедшие на поверхность клановые структуры, сформированные при коммунизме, и лишь несколько обновлённые за счёт представителей иных групп. Л. Шевцова рассматривает процесс трансформации элит в гг. как “номенклатурную либерализацию” (74). Анализируя роль прежней номенклатуры в политическом процессе, она подчеркивает её важную реформаторскую роль, но после 1993г., по мнению исследователя, обновлённая элита из реформаторской становится консервативной и препятствует формированию механизма ротации и смены власти (75).

Ещё одним серьёзным недостатком российской правящей элиты, по мнению многих политологов, является то, что она так и не сумела установить новые правила игры и принять их для себя как обязательное для следования, а также как единственный способ своего существования. Слабость, фрагментация российской элиты вынуждают её быть гибкой, использовать компромиссы. В ходе процесса демократических преобразований “ второй эшелон прежнего правящего класса получил власть, но при этом растерял прежние рычаги контроля за обществом ”(76). Поэтому для нынешней правящей элиты проблематично сохранить за собой властные позиции, не прибегая к тем или иным демократическим процедурам, не пытаясь вести себя более или менее цивилизовано.

Рассматривая основные выразительные составляющие демократии (правовое государство и гражданское общество) как средство и качество “ общения ” и взаимодействия государства и народа, в русле российского политического процесса, следует заметить, что наряду с их формальным провозглашением и закреплением они еще не обрели формы и механизмы, содержание которых позволяет им адекватно функционировать в посткоммунистическом пространстве. Точнее, пока еще не сложились достаточные для подобного наполнения условия.

В последнее время уже много было сказано о современном российском режиме как об “алигархической системе плюрализма кланово-корпоративных групп и интересов и его отрыве от реальных общественных потребностей и от самого общества”(77). К этому хотелось бы добавить то, что в отличие от недавнего прошлого, эти кланы все более активно проявляют себя и непосредственно “ входят ” в российскую политику, не просто делегируя своим уполномоченным избранникам представительство своих интересов, но самолично становясь крупнейшими и влиятельными политическими акторами.

Еще одной важной особенностью российского политического процесса является его закулисный, скрытый характер. Несмотря на, казалось бы, внешнюю открытость, реально, этот политический процесс, переместился сегодня в ”тень”, протекает внутри не видимых на поверхности теневых структур власти. Сегодня складывается ситуация, когда демократические по внешней форме процессы оказываются фасадом, за которым идет борьба и торг между реальными политическими игроками, которые и определяют ход политического процесса. Возникший в посткоммунистической России симбиоз собственности и власти вообще ставит вопрос о степени самостоятельности публичной политики как сферы общественной жизнедеятельности. В этой связи А. Мельвиль отмечает: ” У нас происходит невиданная в предшествующем опыте поставторитарных переходов персонализация политики – в смысле ее почти полного подчинения не общественно-значимым, а личным экономическим целям и мотивам ” (78).

Таким образом, в этом параграфе мы попытались рассмотреть политический процесс в России с гг., сквозь призму становления политической системы. В этой связи, нам кажется очевидным, что процессуальную форму многочисленным изменениям, возникающим в ходе сформирования демократической политической системы в России, задают её элементы (политические партии, профсоюзы, элиты, общество и т. д.), находящиеся в постоянном взаимодействии друг с другом. И от того, в каких ритме, форме, содержании, будет осуществляться это взаимодействие, на наш взгляд, будет зависеть характер и направление политического процесса в России в дальнейшем.

2.3. Некоторые особенности модернизации в России.

Обобщая длительный опыт реформационных преобразований в России, можно сказать, что многочисленные попытки модернизации, неоднократно предпринимавшиеся в нашем государстве (опыт модернизации в России составляет около 300 лет), приобрели характер (сформировавшийся в течение еще более продолжительного периода) долговременной исторической тенденции с типичными для нее специфическими импульсами и логикой саморазвития, преломляющими и преобразующими “классические” варианты развития на свой лад (очень часто воспринимая не только лучшее из возможного и, соответственно, воспроизводя на “выходе”, не совсем желаемое, но и трансформируясь почти в непредсказуемое).

Парадоксы российского развития состоят в том, что после резких скачков и, казалось бы, необратимых преобразований очень многое в России вновь возвращается “на круги своя”, при чем возвращается не только то, что действительно необходимо для сохранения ее своеобразия и самобытности, но и то, что является далеко не самым лучшим в характере народа и правящей элиты, что тормозит ее культурное и социальное развитие – “апатия и приниженность значительной массы населения, бесправие рядового человека перед начальством, несоблюдение законов и властями и гражданами, неограниченное самодурство и насилие власти и т. п.”(79).

В этой связи, нам представляется необходимым рассмотреть основные черты и особенности (традиционные и современные), характеризующие общую тенденцию, во многом предопределявшие исход и характер модернизационных преобразований в России в прошлом и, что для нас представляет непосредственный интерес, - предопределяющих их на современном этапе.

Одной из особенностей российской модернизации, очень часто выделяемой исследователями, является ее особенная временная растянутость и незавершенность. Довольно интересный вариант решения парадокса общественного развития России открывает гипотетическая концепция о волнообразном характере политических преобразований в России через циклы реформ – контрреформ. В этой связи, для того чтобы достаточно хорошо понять общие черты основных тенденций российских реформационных преобразований, исследователи считают необходимым и целесообразным более глубоко рассмотреть “генезис и некоторые особенности волновых циклов политической модернизации в России”(80). Загадка необычайной длительности модернизации российского общества, по их мнению, заключается в том, что этот процесс идет путем “зигзагов и многократной смены направления развития, которые неизбежны в ходе чередующихся реформ и контрреформ”(81).

Рассматривая современный посткоммунистический этап развития Пантин и В. Лапкин отводят ему очень важную роль в судьбе российской модернизации: “… в России колебания приобрели настолько большую амплитуду, что угрожают разрушить системную целостность общества и государства”(82). Исследователи предполагают, что переживаемый Россией современный цикл реформ – контрреформ может оказаться последним, поскольку человеческие и природные ресурсы для современного (очень расточительного) способа политического и экономического развития во многом уже исчерпаны. Но результаты длительного процесса модернизации в России могут, по мнению В. Пантина и В. Лапкина, оказаться принципиально отличными от аналогичных для западной цивилизации(83).

Рассматривая особенность длительного характера модернизационных процессов в России, их незавершенность (для сравнения можно привести пример Китая, которому для осуществления подобных процессов потребовалось в два раза меньше времени, чем на это ушло уже у России) через волнообразную смену реформ и контрреформ, другой российский политолог – Г. Купряшин, подчеркивает амбивалентный характер (одновременно модернизаторский и антимодернизаторский) современного политического развития России. Первая тенденция, по мнению автора, находит свое проявление “в расширении включения в политическую жизнь социальных групп и индивидов, в ослаблении традиционной политической элиты и упадке ее легитимности”. Вторая, выражается в специфической форме осуществления модернизации: “авторитарные методы деятельности и менталитет политической элиты, позволяет только односторонние – сверху вниз – движение команд при закрытом характере принятия решений”(84). Действительно, провозглашенные и формально функционирующие сегодня в России демократические процедуры и институты не дают нам достаточных оснований называть их подлинно демократическими.

("10") Поскольку внутренние условия и особенности предшествующего развития, настолько сильно влияют и, соответственно определяют режим и природу механизмов, запускающих эти необходимые для демократии элементы в действие, что сразу становиться понятным недостаточность простой “последовательности действий политических игроков для созидания, «творения» демократии”(85). При рассмотрении процесса посткоммунистических преобразований нельзя, поэтому забывать и о составе правящей элиты и о привычном для президента Б. Ельцина (в руках которого сконцентрированы сегодня значительные ресурсы власти) авторитарном характере осуществления своих властных полномочий, не редко “игнорирующие” “классические” демократические механизмы. “Именем демократии Ельцин издавал указы (например о конфискации собственности КПСС без санкции закона) и игнорировал пожелания выборных органов”(86). Новая российская власть фактически свернула на совершенно традиционный для России путь реформирования – волевым порядком и по вертикали сверху вниз. Следует признать, что в большинстве попыток удачных демократических преобразований инициатива действительно приходит сверху. Однако, принципиальное отличие заключается в том, что в этих случаях “импульс сверху выступает лишь в качестве первичного катализатора глубинных процессов, впоследствии развивающихся в самой толще общества”(87). Затем функции самой власти, по мнению А. Мельвиля, сводятся к обеспечению институциональной поддержки этих процессов в соответствии с общепринятыми демократическими процедурами(88).

В России же, можно говорить о сохранении традиционного подхода новой власти к реформировании (в силу ее генетической связи с прежним номенклатурным правящим классом), определяемому А. Мельвилем, как “традиционное аппаратное администрирование”(89), который просуществовал вплоть до сегодняшнего дня.

Эта особенность, во многом, предопределила посткоммунистический модернизационный процесс.

Еще одна важная особенность российской модернизации, которую мы уже затрагивали в ходе исследования, но отдельно не выделяли – это этатизм, то есть исключительная роль государства в инициировании, определении направленности и осуществлении модернизационного процесса, что объясняет многие устойчивые признаки крупных реформ в России(90).

Разумеется, государство играет весьма активную роль в модернизации любого общества, являясь одновременно ее проводником и гарантом. Однако в России государство (и прежде всего верховная власть), как правило, (являясь доминирующей структурой, гарантом и инициатором, подчиняющим себе все общество и, делающая зависимым от себя общественное развитие и функционирование), настолько жестко контролирует процесс модернизации, что она предстает как “цепь своеобразных «революций сверху», которые не только осуществляются зачастую силовыми методами, но и вопреки устремлениям основной общественной массы, но и по природе своей оказываются неорганичными политической и социокультурной специфике России”(91). Именно поэтому, предпринимавшиеся на начальной стадии посткоммунистической модернизации, попытки “устранения государства из естественного – исторического процесса”(92) как необходимое условие для запуска рыночных механизмов и экономической свободы – не дали ожидаемых результатов. “Распад общественного порядка, в частности, замещение его во многих случаях «криминальным порядком», кризисные процессы в народном хозяйстве, которые приобрели характер разрухи, во многом так же из-за слабости государства” (93) – опять привели к традиционной установившейся потребности в государстве (хотя уже с оттенком демократичности), в становлении его “нормального” состояния. Однако, одной из самых характерных особенностей российского государства, является его противоречивость, отчетливо проявляющаяся в процессе модернизационных преобразований: с одной стороны, государство есть сила, инициирующая реформационные изменения, а с другой – инертная структура, по сути, не соответствующая природе глубинных преобразований как таковых и, блокирующая, в этой связи, разрешение назревших противоречий (являющееся условием для движения по пути развития). “Государственный деспотизм столь же обоснованно мог рассматриваться как фактор блокировки социокультурной модернизации”(94). Несмотря на то, что некоторые исследователи (И. Пантин, Л. Гордон, Э. Клонов) усматривают в модернизации посредством “революции сверху” необходимое условие для реформационных преобразований в России, другие – (Л. Шевцова, С. Матвеева, А. Ахиезер, А. Мельвиль ) считают, что подобное “переворачивание” процесса модернизации “с ног на голову” – “подрывает понятие модернизации с ее ориентацией на индивидуальное сознание”(95), не учитывает социокультурную специфику страны, рассматривая некоторые ее характеристики как подлежащие упразднению анахронизмы, не усматривая в насильственном внедрении западных ценностей и элементов современности – нарушение, деформацию целостности и органичности сложившейся общности.

Подобного рода “перевернутая” схема развития, когда на роль субъекта реформ выдвигается государственная власть, а в качестве объекта выступает общество, хозяйственный строй, культура (но никогда в качестве опоры или стимула к имению), интересы объекта, их потенциал, сила, накопленные за предшествующий период оказывается невостребованными, отчуждаются как ненужные, отжившие. К примеру, модернизационные преобразования посткоммунистического периода в России можно отнести “к инновациям”, разрушающим структурную целостность и “генетический код” предшествуюшего развития, фактическим отрицающим объективныйи субъективный опыт предшествующего существования. Это привело к тому, что вследствии отторжения, невостребованности, неучёта традиционных черт и особенностей автохтонного развития России на “входе” (инициированном государством), мы получили (уже в “переработанном” виде) отчуждение и не понимание инноваций (реформ), порождающих напряжение на “выходе”, что явилось причиной многих сегодняшних кризисов, противоречий, расколов.

И. Клямкин, в этой связи, справедливо заметил: “посткоммунистическая демократия несет в себе мощный внутренний потенциал антидемократизма, который при определенном стечении обстоятельств и просчетах в реформаторской политике может выйти наружу”(96).

Перехват инициативы реформ “верхами”, государственной властью в посткоммунистической России усиливает роль бюрократии, которая способна заметно тормозить движение к осуществлению модернизации. Традиционная “модернизаторская” роль административно-чиновничего аппарата в России – следующая важная особенность российской модернизации.

Являясь серьезным препятствием (в том виде в котором она существует в России) преобразованиям, бюрократия вызывает разрыв в отношениях общества и власти. Вынужденная необходимость осуществлять непопулярные меры, устойчивость старых стереотипов, еще более усиливают этот разрыв, порождая недоверие к преобразованиям, равнодушие населения к политике.

Следующая, связанная с предыдущей, особенность модернизационного процесса в России состоит в периодически проявляющейся “разнонаправленности процессов модернизации государства и модернизации общества”(97). Обосновывая данную особенность В. Пантин (подчеркивая традиционную слабость гражданского общества и исключительную доминирующую роль государства) считает, что в России, постоянно передвигающейся по пути реформ, модернизация общества постоянно подменяется модернизацией государства, или отдельных его элементов (военно-индустриальной мощи, бюрократического аппарата, репрессивных органов и т. п.). Поэтому очень часто, задачи ускоренного осуществления военного, индустриального осовременивания государства, усиление его роли в мире, решаются за счет антимодернизации в обществе, которое в результате таких попыток “слабеет”, растрачивает накопленный в предшествующие периоды потенциал для развития и, таким образом, само оказывается не способным преобразиться, модернизироваться. Причем, по мнению некоторых исследователей, модернизационные инновации в военизированных отраслях государственной экономики могут проходить за счет восстановления тотального коллективизма, разрушения формирующихся индивидуальных начал личности в обществе (98). Л. Поляков, в этой связи, считает, что подобные процессы скорее всего усиливают характеристики не современности, а “архаичности” или (псевдоархаичности)(99).

Еще одна особенность России при движении к современности заключается в “долгосуществующих и глубоких культурных и идейно-политических расколах общества”(100) в его отношении как к конкретным этапам модернизации (например, реформа Петра I), так и к основным перспективам и направлениям дальнейших эволюционных изменений (осуществляющихся в различных сферах общественной жизни).

Эта особенность была отмечена целым рядом исследователей. Так, Г. Купряшин считает, что попытки привить европейскую культуру на русской почве повлекли за собой ценностное разъединение и отсутствие сплоченности в обществе. В результате, отсутствие культуры “диалога” между элитой и основной массой населения стало традиционным(101).

А. Ахиезер считает, что специфика российской модернизации заключается в нестыковке разных вариантов ее интерпретации различными социокультурными группами. Что в условия отсутствия развитого диалога ведет к расколу, парализующему модернизацию. Он так же утверждает, что социокультурный раскол пронизывая отношения, институты, саму личность, ее мышление, деятельность, в конечном итоге, определяет весь путь развития России(102).

Таким образом, в данном параграфе мы попытались рассмотреть наиболее общие традиционные особенности политической модернизации в России, а так же проследить и проанализировать важнейшие проявления их специфики, отразившиеся на современном, посткоммунистическом этапе реформационных преобразований, которые не просто относятся к историческому генезису посткоммунистической демократии, а входят в ее сущность и, соответственно, определяют ритм и характер обуславливаемых ею перемен.

2.4. Варианты перспектив политических преобразований в России.

Многочисленные потрясения, кризисы, противоречия с которыми столкнулась наша страна, в ходе многочисленных попыток осуществления модернизационных преобразований, преследуют её и на современном этапе, что вызывает много толков и дискуссий относительно как настоящего, так и будущего развития России. В связи с этим, на основании различных исследований посвящённых осмыслению и анализу богатого опыта осуществления модернизации России (связанных с ним многообразных особенностей проявления изменений, возникших как результат наложения западных стандартов на российскую действительность) в рамках отечественных и западных концепций, развивающихся в русле теории модернизации, всё чаще стал возникать вопрос: куда идёт Россия? Гипотетическая и прогностическая направленность многочисленных исследований породила массу разнообразных вариантов возможного развития России в будущем.

Несмотря на серьёзную увлечённость западной теоретической мысли проблематикой перспектив развития нашей страны в посткоммунистический период (достаточно неплохо представленной в современных публикациях) (103), в этом параграфе попытаемся рассмотреть отечественные концепции, охватывающие, на наш взгляд, довольно обширный спектр вариантов исследования обозначенной проблемы.

Судя по всему, российское политическое развитие выступает сегодня как разновекторное и идущее, одновременно, не только в разных направлениях, но и по сути в разных измерениях. Достаточно характерно, в этой связи, мнение отечественного политолога А. Мельвиля, который наряду с демократическим вектором не исключает возможность авторитарного перерождения власти: “вряд ли существует сейчас стройная система аргументов, которые однозначно исключали бы такое стечение обстоятельств, при которых a priori было бы невозможно предположить авторитарное перерождение нынешней российской власти или её переход в руки новоявленного автократа на волне массовой популистской реакции на плачевные социально-экономические реалии” (104).

Характерно, что возможность дальнейшего развития России в русле авторитарных тенденций не исключает ни один из исследователей. Что, вполне обосновано, и подтверждается сегодняшним развитием событий. Однако причины перспективы авторитарной “развязки” исследователи видят по своему. Российские политологи Л. Гордон и Э. Клопов, в частности, считают, что сегодня, в условиях отсутствия у российских элит и народных масс реального демократического опыта – частичный отход от идеалов полной демократии может превратиться в отказ от демократии вообще. В этих условиях, по их мнению, откат к авторитаризму неизбежен (105). И. Пантин, разделяя в целом опасение Л. Гордона и Э. Клопова, причину отката к авторитаризму видит в традиционной укоренённости элементов авторитаризма в структуре власти, что “значительно отдаляет существующую сегодня политическую систему от идеала зрелой демократии западного типа” (106). А. Мельвиль и А. Мигранян, разделяя точку зрения, вышеуказанных исследователей, относительно перспектив развития России, в качестве предпосылки к установлению авторитаризма рассматривают текущую ситуацию, которая характеризуется: растущим влиянием национал-державных сил, появившимся на фоне разочарования общества в демократии; появлением “идейно-пропагандистской конструкции”, согласно которой лишь сильная рука “просвещённого” авторитаризма способна осуществить реформы; усилением в массовом сознании Россиян крена в сторону поддержки сильной власти, способной навести порядок в стране (107).

Следует так же отметить, что возможность установления авторитаризма в чистом виде многим российским исследователям представляется не единственной перспективой политического развития нашей страны. Достаточно характерной в этом отношении является точка зрения Л. Гордона и Э. Клопова, которые как и В. Пантин в качестве альтернативы авторитаризму видят установление “полудемократии”. Возможность её установления они связывают с проведением весьма сложной политики “средней линии”, связанной с “поиском в каждом общественном действии должной меры полуавторитарности–полудемократии”(108). Опираясь на успешный опыт в проведении подобной политики в других странах (например, Мексика 30 – 60-х гг.) политологи связывают возможность удержания “средней линии” в России с соблюдением некоторых важных условий: существование в правящей элите людей, способных избежать традиционного соблазна всевластия и достаточно искусных, что бы удержать тонкое различие в “средней линии”; “давление на власть со стороны демократической общественности” (109); “взаимоотношения с внешним миром: со «старыми» демократиями” (110). Изоляция от этих стран, и тем более ориентация на сближение с диктаторскими режимами, по мнению Л. Гордона и Э. Клопова, “усиливает авторитарно – патерналистскую сторону нашей культуры”(111), что грозит обернуться возвратом к полному авторитаризму или к реставрации тоталитарного режима. Конечную фазу полуавторитарной-полудемократической эволюции эти исследователи видят в становлении демократии в России. И. Пантин, являясь представителем данной концепции, свою гипотезу обосновывает тем, что однажды начав, процесс демократии в России уже вряд ли удастся повернуть вспять: “свободу слова, свободу политической и экономической деятельности Россияне вряд ли отдадут без борьбы” (112).

("11") О несостоятельности надежд на авторитаризм как на перспективу посткоммунистического развития России свидетельствуют факторы, наиболее полно выделяемые Л. Шевцовой: ” неспособность ни одной политической группировки монополизировать власть на долгий период времени; отсутствие у правящей верхушки наиболее эффективных инструментов установления авторитарного правления – лояльной и дееспособной армии и эффективного бюрократического аппарата; регионализация страны и формирование профессиональных элит, не желающих восстановления над собой контроля центра; возникновение федеративной, с элементами конфедерации, модели государства, образование в обществе механизмов саморазвития; осознание в различных политических кругах невозможности выживания страны без её включения в международное сообщество”(113).

Разделяя в принципе эти аргументы и добавляя к ним (в качестве дополнительного препятствия на пути к авторитаризму) реально возникший в российской политической жизни “ плюрализм групповых и корпоративных, в т. ч. региональных, интересов”, А. Мельвиль считает, что всё это делает авторитарный сценарий развития для посткоммунистической России, хотя теоретически и возможным, но практически всё же маловероятным (114).

В качестве альтернативы демократии и авторитаризму, некоторые исследователи в своих концепциях выделяют возможные варианты установления в России режима полуавторитарного типа, в последствии переходящего в тоталитаризм. Так, в частности, В. Пантин и В. Лапкин в своём исследовании, посвящённом рассмотрению проблемы политической модернизации в России, не исключают подобную возможность. В целом, разделяя позицию В. Согрина, рассматривающего российскую модернизацию “как результат естественной конкуренции различных общественных систем двадцатого века” (115), эти исследователи считают, что одной из причин сползания России к (полу)автотитаризму является то, что “Россия может не выдержать бремени соревнования со странами Запада” (116). В этом случае, по их мнению, возможны политические контрреформы в интересах финансовой олигархии и компрадорского капитала, которые повлекут за собой непрекращающуюся борьбу внутри политической элиты. В результате, дальнейшее развитие событий в России будет зависеть от способов разрешения этой борьбы (пакт о согласии, принуждение или уничтожение сопротивляющихся групп и полный контроль над обществом). Учитывая исторический опыт России, ментальность народа и элиты (характеризующих явный дефицит готовности к консенсусу), по мнению В. Пантина и В. Лапкина, вероятным выбором политического режима в ближайшем будущем для России будет состояние “между той или иной формой авторитаризма и тоталитаризмом” (117).

Однако, как считают некоторые исследователи, сильная авторитарная власть в сегодняшней России может стать предпосылкой только к новому пришествию тоталитаризма, при котором государство подчинит себе общество(118). Главным способом противодействия, в этом случае, может быть социальное движение за сохранение современных политических и экономических свобод, способные найти себе массовую поддержку в силу устойчивого нежелания большинства российских граждан потерять эти свободы, даже во имя обеспечения порядка в государстве.

Перспективы демократии большинство авторов связывают не только с формальными демократическими элементами и процедурами: развитием гражданского общества, укреплением политических партий, профсоюзов, рабочего движения (119), но и с “формированием социальных, экономических, культурно ценностных и иных содержательных предпосылок демократии; ликвидацией пропасти между обществом и властью; формированием “нового” среднего класса; преодолением специфических исторических традиций (недемократического, мягко говоря, характера) и т. п.”(120). Достаточно характерна в этом отношении точка зрения Д. Аушева, который, перспективы будущего развития России видит в усилении и укреплении демократических базовых норм, ценностей и процедур, как в обществе, так и в структуре политической системы и связывает их, прежде всего, с функционированием и дальнейшим развитием институциональной сферы российской политики. Обязательным условием, для этого, по мнению политика, является адекватная реакция общества на осуществляющиеся в России демократические преобразования, осмысленный подход к происходящим переменам, более ответственное и взвешенное отношение к использованию гарантированных Конституцией приоритетов прямого и опосредованного влияния на сферу политики. Электоральная активность, помноженная на реальное укрепление элементов и процедур демократии (в частности, становление подлинной многопартийной системы), способна внести изменения в привычный и отработанный механизм осуществления власти в России. В качестве аргумента допускающего возможность эволюции России в сторону демократии (а точнее, варьирования в рамках существующей демократии) Д. Аушев предлагает вариант изменения соотношения сил в парламенте, способный повлечь фактическое ослабление позиций президента даже “без внесения изменений в действующую конституцию”(121). Это значит, что придание формальным процедурам фактического содержания способно, по мнению политика, перебороть доминирование основных тенденций, определяющих предыдущее развитие. То есть, окончательное становление институтов и процедур демократии в России, способно вызвать преобладание демократических тенденций над авторитарными.

В качестве альтернативы демократизации России всё чаще рассматривается не столько авторитаризм, сколько “латиноамериканизация”, под которой понимается нестабильность, правовой произвол, перманентный кризис всех сфер жизни общества, социальные конфликты и т. д.(122). В то же время сценарии распада России и быстрого перехода к либеральной демократии исключаются всеми исследователями.

Среди промежуточных и гибридных вариантов перспектив дальнейшего развития России всё больше внимания уделяется “корпоративизму” как в негативном плане, где он предстаёт в качестве модели институализации и согласования интересов различных групп общества (123). Достаточно характерно в этом отношении концепция Л. Шевцовой, которая связывает изменение направления развития России с активным массовым протестом, который, по её мнению, возможен в условиях упадка развития демократических тенденций, отсутствия в обществе демократически настроенного харизматического лидера и в результате дискредитации либерально-демократических идей. Скорее всего, по мнению Л. Шевцовой, “на волне протеста могут прийти к власти ущемлённые корпоративные группировки…, которые бы вновь стали перераспределять собственность и заниматься своим обогащением”(124). Пока, наиболее вероятным, по мнению автора, является сохранение “амальгамность” на неопределённое время с перманентным усилением (исходя из сущности режима) то одних, то других элементов: “всплески демократизма будут сменяться усилением олигархического правления, которое может уступать место попыткам лидера укрепить свою власть, что обязательно натолкнётся на сопротивление олигархии”(125). Подчеркивая, вместе с тем, оживление консервативных тенденций возникших в связи с разочарованием общества в демократии, связанных с некоторым замедлением гражданского общества : “люди всё больше стали думать не о реформах и даже не об улучшении своей жизни, а о порядке, о личной безопасности и сохранении достигнутого”(126). Всё это: амальгамность, способность “режима-гибрида” к мимикрии, по мнению Л. Шевцовой - стабилизирует ситуацию в России (несмотря на то, что реальность остаётся противоречивой и неопределённой) и продлевает её на неопределённое время.

О существовании значительных внутренних ресурсов для поддержания стабильности у существующего режима говорит и А. Мельвиль. Спокойствие в России автор связывает, прежде всего, с пассивностью низов, которая зиждется, прежде всего, на “усталости России, отсутствии сил для активного протеста”(127) и слабости верхов и, что на менее важно, на отсутствии альтернативы существующей правящей власти, “малопригодной для решения задач общественной модернизации”(128).

Впереди у России, по мнению А. Мельвиля “затяжной период пробуксовки, когда нет видимых шансов для прорыва в каком бы то ни было направлении”(129).

На наш взгляд, реальный прогноз будущего России возможен только на основе анализа прошлого развития и исследования современной политической реальности. В данном случае, мы отталкиваемся от представления о системно-контекстном характере общества, основанного на том, что социально-исторический опыт, институциональные особенности, базовые характеристики политической культуры и сознания и т. д. образуют сложную, весьма подвижную иерархию факторов, которые постоянно влияют на воспроизводство политических отношений и, следовательно, “предопределяют” дальнейшее развитие событий, делая его “предсказуемым”. Исходя из этого, нам кажется, что будущее развитие России по-прежнему будет зависеть от генетического характера общества, устойчиво воспроизводящего политические отношения переходного типа. Отсюда, наиболее вероятной перспективой для России, нам представляется развитие событий по “традиционному” сценарию, решающую роль в котором будут играть менталитет Россиян, и выработавшаяся на протяжении веков культурная традиция, авторитарные черты правления и этатистские тенденции реализации власти, а так же привычки народа, например, неумение решать проблему с помощью компромисса, опора государственной власти на армию и т. п. (естественное появление которых, будет осуществляться в рамках внешнего полусодержательного фасада демократии). То есть, в данном случае, речь идет об авторитарной демократии с преобладанием черт авторитаризма.

Обобщая всё вышесказанное, попытаемся выделить главные характеристики российских концепций, рассматривающих проблему перспективы различных вариантов развития России, присущее большинству авторов, независимо от их идейных ориентаций :

господствует представление о режиме переходного периода как о неопределённом, объединяющем в себе черты демократии и авторитаризма (в форме как автократии, так и олигархии) с преобладанием элементов авторитаризма; в качестве факторов, способствующих авторитарным тенденциям, рассматриваются преобладание исполнительной власти над представительными органами, клиентелистские формы социальных связей, слабость гражданского общества, политический монополизм; главными политическими акторами являются различные сегменты элиты (как старой, так и новой), характер взаимодействия которых играет важную роль в эволюции режима; перспективы политического развития в основном рассматриваются в диапазоне авторитаризм-демократия-тоталитаризм в рамках промежуточных и гибридных форм политических режимов типа полудемократия-полуавторитаризм и т. д.

В целом, оценки перспектив российского развития, связанные с переходом к демократии носят неопределённый, либо умеренно-пессимистический характер.

Итак, подводя общий итог, проведенному во второй главе исследованию, можно сказать, что несмотря на незавершённый и противоречивый характер процессов модернизации в России, неопределённость перспектив развития нашей страны, российское общество, в процессе осуществления модернизационных преобразований, претерпело значительные изменения. Оно осознанно ощутило потребность в новых принципиально иных, чем прежде, внутренних, встроенных в “тело” социальных субъектов, механизмах целеполагания и целеоосуществления в политической, экономической, гражданской, частной жизни. Их осуществление, является задачей следующего этапа развития России, реализация которой, во многом будет зависеть от решения проблем, выделенных в процессе данного исследования.

Заключение

В ходе исследования проблемы политической модернизации России в посткоммунистический период, авторы данного дипломного сочинения пришли к некоторым выводам. В этой связи, нам, прежде всего, хотелось бы сказать о том, что многочисленные изменения, которые претерпевает посткоммунистическая Россия в процессе модернизационных преобразований, являются закономерным отражением долговременной исторической тенденции с типичными для неё специфическими импульсами и логикой саморазвития.