Анивское ожерелье (стр. 2 )

Иногда старик куда-то надолго пропадал. И тогда по селу гулял слушок - «органы» забрали. Но старик-японец так же неожиданно появлялся, как и исчезал, и слухи затихали сами по себе. И опять жизнь на селе шла своим чередом. Неторопливо. Без суеты. Без потрясений.

Деревня - не город. Здесь каждый человек на виду. Видно, кто чем живет. Кто чем занимается.

Сколько ни встречал старика - он все время был при деле. Все время с неразлучной крючковатой палкой в руках.

Мы, лесники, такой инструмент называем тобиком. Им раскатывают или рассортировывают лес. А старик нашел ему другое применение. Им вылавливал плавник из реки. Для отопления дома. Выловленные бревна тут же, на берегу, разделывал.

Я ненароком похвалил его за инструмент - у нас, мол, такого качества нет. Он ничего не ответил, только проводил меня каким-то долгим, внимательным взглядом.

Вечерами часто видели старика сидящим на крыльце убогого дома. Но и эти мирные посиделки раздражали стражей порядка. Никак за военными колоннами наблюдает…

А дом действительно стоял у перекрестка главных дорог Сахалина, по которым в то время колонн проходило предостаточно.

Но, несмотря на повышенное внимание, насиженных мест старик покидать не собирался. Он утеплил единственную неразоренную комнату в доме, разбил небольшой огородик перед ним и даже пустил к себе на постой приживалку. Она обстирывала старика. Готовила ему немудреную пищу. Ковырялась в огороде. Хотя и без этого живая душа в доме тоже кое-что значит.

На селе годы летят быстро. Порой и молодой не заметит, как состарится.

Старик совсем одряхлел. Ему было уже трудно таскать плавник с речки. Но он не спилил на дрова ни одну из берез, густо растущих у дома.

В это время его барак стал как-то странно уменьшаться. Сначала исчезли с торца полусгнившие бревна. Потом «похудели» стены.

Дом таял на глазах, как таял и старик.

Когда он умер, от дома осталось только крыло с жилой комнатой. Сразу же из убогого жилища исчезла и приживалка. А буквально перед этим она нанесла визит мне. Передала подарок от старика - его неразлучный тобик. Тот самый, который я похвалил ненароком и давно забыл об этом.

Видно, мало слышал старик добрых слов, если сумел запомнить такую мелочь.

…А березки вокруг дома в тот же год вырубили на дрова. Сами же селяне.

Ярлыки

В поисках леса под рубку приходилось бывать в самых отдаленных местах сахалинской тайги.

И нередко где-нибудь в верховьях Лесогорки или Шуи натыкался на алюминиевые ярлыки, развешанные на деревьях.

Эти бирки с иероглифами висели на стволах как ордена за какие-то лесные заслуги. Хотя значение «орденов» было прозаическое, ничего общего с героикой не имеющее. Просто прежние хозяева таким образом метили деревья, предназначенные к вырубке. И не дай Бог лесорубу спилить не то дерево.

После выборки деревьев-«орденоносцев» тайга по-прежнему оставалась зеленой. А яруса-гребенки придавали ей какой-то особый, неповторимый шарм. Первый ярус - редкие деревья спелого леса. Это для осеменения. Второй - частокол молодняка. Это - будущее тайги. А под пологом их - исключительная чистота.

Вот и сейчас я иду по такому лесу. Полусгнившие пни затянуты зеленомошником, как драпировочной тканью, и ничто не напоминает о прошлых вырубках.

Но скоро сюда опять придут лесорубы. На этот раз - наши. доморощенные хозяева-арендаторы, которые тоже не скупятся на ярлыки, только навешивают их не на деревья, а на прежних владельцев. Иначе как хищниками их не называют. Хотя у тех хищников и реки не так мелели, и леса не так скудели. И доказательством этому - лес, по которому иду. Речка внизу, шумит пока весело и беззаботно. Но я, несмотря на патриотизм, предпочел бы в лесу видеть прежних хозяев, а не нынешних, с их запросами и амбициями.

Только нужно ли это прежним хозяевам? Новые - сами доставят им лес, как говорят, на блюдечке с каемочкой. Куда надо. И сколько надо. Без забот. Без хлопот. И не за такие уж большие деньги.

Все больше разномастных хозяев появляется в нашей тайге. Все меньше остается деревьев, некогда помеченных ярлыками. Все меньше лесов, напоминающих гребенку. Скудеет тайга…А новые хозяева при этом не забывают навешивать ярлыки на прежний способ хозяйствования.

Старая японская пила

Мне подарили старую пилу: держи - другой такой не найдешь, японская! Раньше лес только ими и пилили.

Нашей ножовкой дотронешься до дерева, и она сразу петь начинает:

- Тебе и мне… Тебе и мне…

Хозяину дает возможность передохнуть во время работы, словно русская душа в нее вложена.

А эта делиться не любит. Об отдыхе с ней забудь. Грызет дерево под один аккомпанементик:

- Себе… себе… себе…

Так уж зуб у нее устроен.

А ведь каких-то полсотни лет назад древесины такими штуковинами готовили больше, чем сейчас. Работа десятка бумкомбинатов напрямую от них зависела. А это миллионы кубометров в год. И не сплошняком рубили, как сейчас. Брали выборочно, не более трети с гектара.

Это сейчас на лесосеках и бензопилы, и трелевочники. И всякая агрегатная техника с руками-захватами, с дисковыми пилами на захватах. И все гребут сплошняком.

Посмотришь на такие рубки - не по себе делается.

Только с завалов, что устраивают бульдозеры, порой запросто можно собрать древесины столько же, сколько вывезли.

Но кому эти завалы нужны? Легче новый гектар-другой леса «скосить».

Вот только гектаров этих все меньше и меньше остается. А рукотворный лес все подрасти никак не может.

Взял я в руки старую ножовку. Металл зубьев наполовину съеден. Деревянная ручка от долгого соприкосновения с мозолистыми руками отполирована до блеска слоновой кости. И с уважением посмотрел на лесную труженицу. Нелегкой жизнь у нее была. Как и у хозяина ее - нелегкой, но зато честной. И есть что вспомнить.

Клоповка и медведь

Местные охотники убили медведя. Долго выслеживали. Долго подкармливали.

И вот финал: лежит не дышит… Одним словом - трофей.

От убитого зверя за версту несет клоповкой, которая растет только у нас на Сахалине. Но в окрестностях села, где убили медведя, - сплошной бамбук. И где только нашел медведь эту ягоду? Завязался спор. И тут один из стариков вспомнил историю из далекого детства.

- А ведь росла у нас такая ягода. Причем в этом распадке. И дом наш здесь стоял. Вернее, не наш - японский. Но был он и нашим первым домом на Сахалине. Мы ведь - переселенцы. Сорвали родителей вербовщики с насиженных мест, кущи райские наобещали. А когда приехали - увидели эти кущи: глухие места, даже жилья нет. Лишь редкие японские домики по распадкам раскинуты. В один из этих домиков и подселили наше семейство.

У них - куча детей. У нас - куча. Одним словом, интернационал. Они нашего языка не понимают, мы - японского… Но для ребятишек разве это барьер? Сообща за ягодами в распадок бегали. И черемшу собирали сообща… Купались, секретами с помощью первых освоенных слов и жестов делились, пока их родители репатриации ждали. И ее помню хорошо. В тот день хозяин-японец все свои запасы матери передал: две ямы с картошкой и четыре мешка рису. Для семьи, в которой восемь детей, - богатство неслыханное.

Но недолго радовалась мать привалившему счастью. На следующий день явился представитель власти и все конфисковал в «закрома Родины». Хорошо хоть буквально перед приходом «гостей» мать сумела и рису отсыпать, и картошки про запас схоронить. Жизнь на оккупированной Брянщине многому научила… Да, в те времена люди стеснялись и стыдились иметь много. Жили «с колес». Рыбу ловили впрок. Ягоду бочками собирали. И клоповку тоже. А теперь об этой ягоде в наших местах помнят только медведи, - тяжело вздохнул старик.

…Лес вокруг села повырубили. Пожары по вырубкам прошлись. А бесхозное пространство быстро заполонил бамбук, спустившийся с горных вершин. Вот и выродилась ягодка.

А недавно окрестности села посетила японская делегация. Может, в ней были и дети японца-репатрианта, пытавшегося подкормить русскую семью?

У простых людей обиды друг на друга нет. Войны и раздоры начинают не они - политики. Политики и заканчивают их. А простые люди просто живут. Даже в экстремальных условиях живут в мире и согласии. И по ту сторону границы, и по эту.

Вот какая история припомнилась благодаря обыкновенной ягоде краснике, которую на Сахалине называют клоповкой.

Дом и сливовый сад

Мне всегда так хотелось построить собственный домик. Я даже место красивое для него подобрал: небольшую полянку на окраине села, перед которой старая-престарая яблоня, весной утопающая в кипени цветов, а позади - две сливы. Но откуда деньги у лесника? Зарплаты хватает только на то, чтобы семью прокормить. Мне ли стройку затевать?

Но как-то от старожилов узнал, что на участке, облюбованном мной, дом уже стоял. И даже они жили в нем какое-то время после репатриации прежних хозяев.

Потом дом сгорел. Участок забросили. А я-то все время думал, откуда в мелколесье этом плодовые деревья! Много таких домиков было разбросано по югу Сахалина. С вишнями, сливами, яблоньками. Плодовые деревья для наших загадочных соседей - это символ благополучия, счастья. Теперь домов этих нет.

Повырубили и повыкорчевали деревья. А вместе с ними - счастье и благополучие, наверное.

На чудом сохранившихся деревьях плоды даже вызреть не успевают - их обдирают еще зелеными.

Посмотришь с борта самолета на юг Сахалина - сплошные квадратики полей. И кажутся мне сверху эти квадратики решеткой, которую на изуродованную землю набросили недобрые люди.

Правда, в последнее время изменилось многое. Человек начинает чувствовать себя хозяином и на Сахалине. Стали появляться молодые сады на острове. И я несколько яблонек под окнами ведомственного дома посадил. И сливы тоже. Цветут они весной потрясающе. Но как-то уже не по-домашнему.

И от этого мечта о собственном домике со сливами перед ним становится все желаннее и острее.

Ветры над Черняховкой

Несколько лет назад на долину Черняховки обрушились грозовые ливни с ураганными ветрами. А через две недели нашествие стихии повторилось. В результате - сотни вырванных с корнем деревьев, сотни гектаров искалеченного леса. Даже ивы и березы, такие гибкие и упругие, и то не выдержали удара ветра.

Двадцать лет проработал лесничим в этих краях. Но никогда не приходилось видеть подобного.

Не пощадил долину реки Черняховки и букет декабрьских циклонов. На этот раз под тяжестью мокрого снега ломались и уродовались вершины приспевающих елей. Стихия, что с нее возьмешь? Однако и она не возникает сама по себе.

Неужели это мы своим неумным хозяйствованием подорвали экологическое равновесие в районе? Вырубили спелые леса. Добавили гарей, пустырей. Распахали и осушили болота. Изрезали дорогами хребты и поймы. И вот результат?

Ведь я помню Черняховку по-настоящему зеленой и полноводной, несущей свои воды в не менее полноводную быструю реку, на которой стоит уникальный рыборазводный завод, построенный еще японцами. Они ведь тоже нуждались в древесине и в продовольствии. Но берегли реку. С ее лесами, с ее водами. Думали о будущем. Думали, что оставить детям и внукам.

А мы все о сегодняшнем. И лишь тогда, когда начинают беспокоить ростки проклюнувшейся совести, вспоминаем прошлое.

Ураганные ветры с грозами, с ливнями прошли не только у нас. И не только у нас их не смягчила природа острова. Это как бы ответ природы на наше сегодняшнее отношение к ней. Это и повод к размышлению. Это и повод к решительным действиям.

Приживалка

В выходной день и Бог велит поспать. Я бы сделал это, если бы не мяуканье под дверью.

И кому это моя помощь потребовалась? Смотрю - кошка стоит. А глаза - просящие-просящие… Ну, думаю, есть хочет.

На улице мороз за тридцать. Мыши попрятались. Голодает, бедняга. Но от еды кошка отказалась, продолжая стоять, припадая на задние лапы. И тут только дошло до меня, что кошка обморозилась и замерзает. Взял бедолагу на руки - и в дом. Комнат много, детей нет - пусть поживет до выздоровления.

Приживалка оказалась смышленой. Сразу же стала пользоваться ящичком с песком по назначению и уголок свой освоила, где часами лежала, вылизывая подушечки обмороженных лап.

Благодарности к нам не проявляла. Присутствием не докучала. Всем своим видом как бы говорила: у вас своя жизнь, у меня - своя… Но за то, что приютили, спасибо. Как поправлюсь, сразу уйду.

Но поправлялась кошка медленно, как медленно уходила зима. А на вторую неделю проживания гостьи мы обнаружили у нее анатомическую странность - отсутствие хвоста. Я уже подумал, что обмороженный хвост усох и отпал сам по себе. Пожилая соседка, побывавшая в доме, сказала, что это не так. И что нам повезло. Это японская кошка. Их после репатриации хозяев раньше много было в окрестностях, приручаются они трудно. К тому же они - отличные крысоловы. Лучшей рекомендации приживалке и не требовалось.

Все чаще, несмотря на явное сопротивление, брал я ее на руки. Расчесывал шерстку массажной щеткой. И в конце концов растопил лед недоверия. Дошло до того, что она сама стала вскакивать мне на плечи и осторожно коготками царапать спину. Может быть, таких движений требовали обмороженные лапы - в обмороженных частях тела при заживлении всегда появляется зуд, но мне казалось, что она так выражает благодарность и признательность за спасение.

Мы сначала боялись выпускать ее на улицу - вдруг уйдет и не вернется. Но этого не случилось. Кошка стала полноправным членом семьи.

Год пролетел незаметно. И, глядя на нашу вальяжную, похорошевшую приживалку, трудно было поверить, что некогда этот зверь жил в тайге.

А в мае кошка принесла нам котят. Мы их обнаружили в своей кровати под одеялом. Ну как было не оценить доверия?!

Постелили в уголке за шкафом старый плед, перенесли котят и сказали: «Живите и вы, всем места хватит».

Котят было двое. Один обычный - с длинным хвостом и черный как смоль - весь в папу, который постоянно околачивался у нашего дома. Зато второй был бесхвостым и цветом весь в маму. Вылитый «японец».

В июне пришла пора ехать в отпуск. Надолго - на три месяца. Тогда и обыкновенный бюджетник мог позволить себе такую роскошь. Кошку и котят перенес в сарай. Поручил присматривать соседу.

Но когда вернулся из отпуска, кошки и бесхвостого котенка не было. Ушла кошка обратно в лес. Сочла, что ее бросили. Предали. И забрала с собой самое дорогое - котенка, которому передались ее наследственность, ее качества.

Труба

Несколько лет назад через ручей Козловский в селе Огоньки дорожники перекинули новую трубу.

Труба перестала забиваться корягами и всяким речным хламом, благо ее воткнули на полутораметровой высоте от дна. А ручей перестал подтапливать дорожное полотно.

Старую трубу выкинули за ненадобностью, да еще посмеялись над японскими строителями, ибо труба была установлена во времена японского владычества; неужели не могли догадаться, что ставить ее нужно было как можно выше?!

На этом история с трубой и закончилась бы (премию получили - что о ней вспоминать), да вот природа каждый год напоминает. Беда в том, что наши горе-строители забыли: ручей-то нерестовый.

На три километра вверх по нему в период нереста поднималась сима и горбуша. Теперь же, едва войдя в устье ручья, лосось упирается сразу в трубу. Одолеть полутораметровую высоту и войти в горлышко узкой трубы под силу только отчаянным одиночкам.

Теперь из года в год рыба скапливается в искусственной ловушке, где ее ждут вилы малолетних браконьеров, а в жаркую погоду - страшный замор.

С чего начинается Лютога

Вступление

Лютога - самая крупная река юга Сахалина, площадь ее нерестилищ составляет около миллиона квадратных метров.

Но День рыбака рыбоводы Анивского завода встречают без рыбы. Такого не помнят даже старожилы…

Оскудел Анивский залив. Сложившаяся ситуация с рыбой беспокоит специалистов-рыбников, экологов - районных, областных…

Они уже побывали на ряде рек Анивского района, провели исследования, сделали выводы. И эта работа еще продолжается.

В одной из экспедиций в верховьях Лютоги, возглавляемой руководителем центра экологических инициатив города Анивы, побывал и я. А чуть позже посетили эти края и областные экологи.

«И-го-го»

До Холмского района доехали без происшествий. Однако в районе Чапланово у инспекторского «уазика» заклинило колодки. Пока водитель «отливал» их водой из Лютоги, произошло первое незапланированное знакомство с рекой.

Туман еще полностью не рассеялся, клочья его запутались и в редком кустарнике, и в редком перелеске, но солнце уже палило по-летнему. День обещал быть жарким. Вода в реке отливала синевой, от чего она казалась глубже, чем есть. По берегам - ни одного рыбака.

Где-то на соседнем лугу резвились молодые жеребята. Звонкое и задорное «и-го-го» слышалось то здесь, то там. Спустя какое-то время это «и-го-го» стало приближаться и к нам. Но как я ни всматривался в окрестный перелесок, расшалившихся лошадок так и не увидел. Зато увидел, вернее, почувствовал взгляд огромной рыжей птицы, усевшейся на телеграфном столбе прямо у меня за спиной. Ее глаза и хищно изогнутый клюв тускло поблескивали на солнце. Одно из крыльев было приподнято. Птица или приготовилась к полету, или просто чистила перья.

Вдруг невдалеке опять раздалось «и-го-го». Я вздрогнул. Встрепенулась и птица. Из ее горла вырвался ответный, только еще более пронзительный «жеребячий» вопль. И тогда я понял: никаких лошадок на лугу нет. Жеребячьи звуки - это часть брачных игр обыкновенных скоп - огромных рыжих птиц из семейства ястребиных, занесенных в Красную книгу России. Здесь, на Лютоге, им раздолье и вымирание пока не грозит. Река еще рыбная, а значит, и пищи на пропитание хватает. Опасность подстерегает их только со стороны ворон, которые тоже довольно плотно заселили берега. Но это касается в основном молодых скоп. Взрослые же птицы дают достойный отпор каркающим хищникам. Я сам был свидетелем такого поединка. Несколько ворон шли буквально на таран со скопой, но сразу же после удара камнем падали вниз, с трудом восстанавливая равновесие (ничего не поделаешь - разные весовые категории). После нескольких неудачных попыток вороны изменили тактику. Имитируя столкновение, в последующие доли секунды они резко изменяли курс, надеясь таким путем измучить скопу в воздухе и заставить покинуть воздушное пространство. Но из этой затеи у них тоже ничего не вышло.

При этом я вспомнил одну историю про американскую краснокнижную птичку с калифорнийского побережья. В Америке даже вырубки леса прекратили в местах ее гнездований, чтобы сохранить среду обитания птицы как вымирающего вида.

А у нас в 1998 году даже горбушу толком не пропустили на нерест в бассейн Лютоги, где обитают исчезающие скопы. Рыба же - основной продукт питания этих птиц. Какие разные критерии к сохранению и воспроизводству исчезающего мира!

Лососевые карлики

На поселковом мосту через речку Тиобут расположились юные рыбаки.

Тиобут - один из основных притоков Лютоги, один из самых лесистых притоков, а значит, и самых привлекательных для лесозаготовителей. Там, в его верховьях, когда-то уже были вырубки. Возможно проведение лесосечных работ и сейчас. Это беспокоит экологов. И если лесосеки в верховьях Тиобута есть, то экологи обязательно побывают на них.

А пока вода в речке чистая-пречистая. Мальчишки даже не заметили, как мы подошли к ним. Около каждого рыбака бидончик с мелкой рыбешкой. Большинство улова - каменка, молодь симы. После пребывания ее на руках, пальцах, ладонях остается характерное «серебро». Да и форма рыбешки один к одному копирует взрослую симу.

Мальчишки никак не могут поверить, что взрослая сима и эта мелюзга размером чуть больше спичечного коробка - одна и та же рыба. Но это, увы, действительно так. Часть молоди не скатывается в море, а остается в ручьях, речках и местах будущего нереста, при этом ведя нормальную для особи жизнь и нагуливая скромный вес на скудных речных харчах. А когда подойдет основное нерестовое стадо из дальних океанических плаваний, самцы-карлики примут активное участие в воспроизводстве (самок-карликов в природе не обнаружено). Мальчишки на этот раз отделались внушением и короткой лекцией. Тут налицо недоработка холмской рыбинспекции. Лекции в школах на эту тему явно не помешали бы. И «серебряной» каменки было бы меньше в бидончиках мальчишек.

Сима - рыба непромысловая. Но рыбаки давно уже «положили глаз» на нее. Из года в год растет вылов в водах Анивского залива разнорыбицы - а сроки нередко совпадают с ходом симы на нерест. Соответственно, в сетях у рыбаков вместе с красноперкой и разнорыбицей оказывается сима. А так как ловом разнорыбицы занимаются не только рыбаки-профессионалы, но и все, кому не лень - от лесников до фермеров, нерестовое стадо симы порядком редеет. Было бы смешно, если сказал бы, что попавшуюся симу отпускают в море. Увы, не отпускают. А если и прорвется какая в речку, далеко не уходит - браконьерские сети на Лютоге для симы самое страшное. Постов ОМОНа еще нет. Браконьеры чувствуют себя вольготно… Сети у домов распутываются, латаются и сушатся безбоязненно.

Так что дождутся ли самцы-карлики своих загулявшихся подруг - сказать трудно. Уж очень нелегок у них путь к родному дому.

Поэтому если не начать искусственного воспроизводства симы в промышленном масштабе, мы можем навсегда потерять эту удивительную рыбешку. И в ожерелье лососевых одним бриллиантом станет меньше, может быть, самым бесценным.

Миноги

В верховьях Лютоги, на отрезке между впадающими в нее с разных сторон речками Горелая и Перевалочная - брод. Отчетливо видны слегка размытые следы колесной и гусеничной техники. Самые худшие опасения защитников природы оправдались. Лесозаготовители вышли в «лес по дрова», не тратясь на строительство мостов. Ничего не поделаешь. Доллар он везде доллар. Очень уж велик соблазн озолотиться за сезон-другой.

Прямо на перекате, среди камней, искрящихся от водных струй, кто-то бросил с полдюжины полуметровых шлангов. Шланги почему-то не сносит вниз по течению.

- Присосались, что ли?

А они действительно присосались. Таких великолепных экземпляров дальневосточной миноги никто из присутствующих никогда не видел. Минога - одна из самых загадочных речных обитателей. Своего рода прародитель настоящих рыб. Сама она до «настоящих» недотягивает, и ученые относят ее к «круглоротым». Когда-то Россия славилась этой - так и хочется сказать - рыбой. Маринованная минога была существенной статьей экспорта в царское время. Теперь промышленный лов ее в прошлом. В Лютоге она не привлекала к себе внимания. Никто не занимался ее изучением. Но, на мой взгляд, скромное место ей отвела здесь не природа, а речные соседи - горбуша и сима. Поголовье горбуши до девяностых годов постоянно увеличивалось, а места нереста у них с миногой, считай, одни и те же. Только минога на декаду-другую нерестится раньше. А значит, ее икру в результате собственного нереста из бугров выкапывает горбуша. Что удивительно, минога не только нерестится с лососем на одних участках - после нереста она тоже погибает. И ее тушки-шланги река сносит в море…

Теперь, когда лососевым создали невыносимые условия для размножения, не дай Бог, процесс пойдет в обратную сторону, и минога станет полной хозяйкой нерестилищ. В этом году «обратный ход» миноги, по моим наблюдениям, был, как никогда, велик.

Пока миноги занимались исполнением своего главного природного долга и пока экологи обедали, я с поваленного дерева здесь же, на берегу, собрал сеточку осенних опят. Все перепуталось в этом году. Зацвел шиповник, а горбуши нет. Зато появился опенок, который мы собираем обычно осенью перед заморозками. Может, его появление спровоцировала сырая и холодная весна, ничем не отличающаяся от осени?

Все может быть.

***

Обед закончился. Теперь прямой путь на Горелую, где у лесозаготовителей построен уже мост и где они никак не могут соединить два куска дороги.

Распутица.

Но оставленная на лесосеках древесина ждать больше не может. Неделя-другая, и ее в буквальном смысле съедят короеды.

От реки Горелой до реки Ветвистой

По-видимому, свое название река получила в память о лесных пожарах, бушевавших по ее водоразделам. Куда ни глянь - молодой березняк, вторичные по гарям леса. Весь хребет вдоль дороги перепахан аккуратными полосами - попытки лесоводов восстановить хвойные леса. Только нелегкое это дело. На восстановление того, что уничтожил огонь в считанные дни, потребуется столетие, а может быть, и столетия, если по этим местам пройдется вновь огненный «петух».

А пока что из-под прелых прошлогодних листьев выглядывают только тоненькие прутики малюсеньких елочек.

Подъем на перевал и спуск в пойму Горелой дался лесозаготовителям нелегко. Да и спешили, видно, они как на пожар, если считать пожаром сгоравшую под воздействием челюстей короедов деловую древесину, оставленную на лесосеках с зимы. Буквально вся береза по ходу трассы пошла под нож и сброшена в отвалы. А ведь совсем рядом поселок Пятиречье. Неужели никому не нужны дрова? Брось клич, помоги транспортом - все бы до последнего бревнышка вывезли. Только не любят тратиться современные лесопромышленники. А последний гектар березовой рощи на спуске вообще как «мамаево побоище». Все перерыто, все изломано, где земля, где дерево - понять невозможно. И это в водоохранной полосе Лютоги! А что же будет, когда попадем на зимние деляны?

Основной удар лесозаготовительного топора пришелся этой зимой по бассейну реки Ветвистой, по одному из самых последних и самых лесистых притоков Лютоги. Здесь рождается, формируется большая река. Такие водотоки, как Ветвистая, подпитывают ее в период межени, поддерживают оптимальный режим, смягчают паводки. А ведь последние в этом году на Лютоге были таковы, что пострадал детский лагерь «Сахалинский Артек», оказались разрушенными дачные строения в окрестностях Анивы. Одним словом, такие речки, как Ветвистая, дают важный задел для всей большой Лютоги. Площадь нерестилищ Ветвистой - тысяча квадратных метров. Если в среднем по норме на квадратном метре нерестятся три рыбины, нетрудно подсчитать производительность реки. Разве можно ее приравнять к какой-то тысяче кубометров вырубленного леса? Конечно, нет. Ведь, лишившись растительного покрова, река просто погибнет. Для восстановления срубленного леса в самом лучшем случае необходимы многие десятилетия. А сколько лет надо для восстановления отнерестившегося в хороших условиях лосося?

Только за зиму лесозаготовители вырубили в бассейне Ветвистой с полдесятка делян. Было построено восемнадцать переездов через нее с намораживанием и один мост. Представьте себе, сколько органики и грунта попало в русло? Кора, ветки, стволы деревьев, глина… А ведь здесь нерестится и часть япономорского стада горбуши, наиболее ценного лососевого стада на Сахалине, которым рыбоводы дорожат более всего.

Что будет с ним?

Заиленные нерестилища - мертвые нерестилища. Знают ли об этом лесозаготовители?

Топор в сердце Лютоги

Для эколога Сергея Макеева речка Липовка - сердце Лютоги. Отсюда начинается жизнь большой реки. Поэтому и отношение к Липовке у него особое. Он хорошо помнит восьмидесятые годы, когда от нерестящейся симы вода в Липовке казалась малиновой. Здесь как бы роддом для этой удивительной рыбы. Природа создала все для продления ее рода: чистый воздух, чистая и прохладная вода в окружении девственных лесов.

Теперь и сюда пришли лесозаготовители. Последнее убежище вскрыто.

Что будет с симой?

За последние годы мы уже привыкли к лицензионному лову. Поймать симу на спиннинг для рыбака - большая удача. Этот вид спорта и отдыха - один из любимых у сахалинцев. Запретить его нельзя еще и потому, что для многих лов симы - не только спорт. Но дело идет к тому. Поголовье симы катастрофически падает. У рыбы просто нет спасения. Теперь механизированный турист, браконьер, рыбак может попасть даже в самый отдаленный уголок тайги. Рубки в верховьях Лютоги открывают путь любителям симы к ее последнему прибежищу - нерестилищу. Симу просто выбьют на месте нереста, в ее родильном доме. Дороги, построенные лесозаготовителями, надежны в любое время года. Сейчас прямо на берегу Липовки расположился их стан. Грязь, отходы с погрузочных площадок, безусловно, окажутся в русле Липовки. А ведь она - тот самый «голубой ручеек», с которого начинается река.

Многострадальная река Лютога...

Если лесозаготовители орудуют вне водоохранных полос, то лесники надежно оседлали саму эту полосу вдоль Лютоги. Санитарные рубки, проводимые ими здесь, ничем не отличаются от промышленных рубок - также берется только отборная, качественная древесина, также вывозится она в порт, на экспорт в Японию, только беспорядок на делянах более откровенен да нарушений побольше.

Похоже, до рубок в сердце Лютоги сегодня просто никому нет дела. Судьба природоохранных органов - Государственного комитета по охране окружающей среды и Федеральной службы по охране лесов - уже решена одним президентским словом - «упразднить».

Все замерли в ожидании и унынии. Только человек с топором бодр и энергичен - торопится выхватить, вывезти то, что еще вчера было под запретом.

Зарубцуются ли швы после его операции на сердце Лютоги?

Невольно вспоминаются сталинские времена. Генерал в книге «Люди, годы, войны» пишет, что он в 1944 году помог шахтерам Донбасса заготовить в лесах первой (запрещенной для вырубки) группы рудстойки для восстановления шахт и после ждал неминуемого ареста. Выручила фамилия, которую обыграл Сталин, сказав, что горбатого исправит только могила, напомнив, что перед войной уже сидел «ни за что» в магаданских лагерях. При заготовке древесины в заповедных лесах у генерала были благие цели.

А что движет рукой наших лесных генералов?

Без крепкой руки и крепких законов тут явно не обойтись и Лютогу не спасти.

Неужели на весах Фемиды пачка долларов, полученная от продажи леса «за бугор», перетянет все прекрасное и светлое, что человек получал и будет получать от пользования красотами и богатствами этого края?

Заключение

Вопрос вырубки лесов в бассейне нерестовых рек Сахалина, в том числе и Лютоги, вопросы воспроизводства и сохранения лососевых волнуют не только нас. Они волнуют и наших соседей-японцев. Ведь мы окружены одним и тем же морем. Ловим одну и ту же рыбу.

А что будет, если догола разденем свои реки?

Правильно - мы навсегда лишимся и рыбных запасов. Вот и поднимают соседи тревогу по этому поводу. А теперь к этой кампании присоединилась и сахалинская молодежь. В числе десяти победителей общероссийского экологического конкурса - сахалинская школьница, в награду за победу ей предстоит поездка в Японию. Есть у нее намерение - встретиться с японским премьер-министром и вручить ему послание, в котором молодежь призывает ограничивать покупку сахалинского леса, заготовленного грязным путем с колоссальным ущербом для природы, морепродуктов, добытых браконьерским способом.

Во всем мире экологическая ответственность потребителей весьма помогает в охране природы и разумном использовании ее богатств.

А как у нас? Получится или нет?

СЁмга

«В лес по дрова»

Поездка экологов на реку Сёмгу совпала с великим походом лесозаготовителей «в лес по дрова». На куцей полянке, примыкающей к зеркальной глади воды, выплевывая кольца сизого дыма, стоял мощный трелевочник. По-домашнему дымилась печка обогревательного вагончика. Авангард десанта...

Оставалось подтянуть основные силы и...

А что «и»? Все точки над «и» давно расставлены: очередным лесоустройством в бассейне реки Сёмги на десятилетие запланировано под вырубку около тридцати тысяч кубов леса. Леса эти переданы в аренду. А у арендаторов уже готовы не только проекты рубок главного пользования, составленные специалистами того же лесоустроительного предприятия, но и техника, люди. И разрешение на строительство мостов при переходе дорог через реку есть. Все по правилам. Комар носа не подточит.

К тому же и заготовители здесь - народ открытый.

«Мы не против проверок, да ради Бога, прятаться не собираемся. Подсказывайте, будем исправлять ошибки».

И все же чувство досады, возникшее после посещения речки, так и не растаяло, как первый снег, выпавший накануне. Неужели и эта речка-красавица превратится в очередную золушку? Ведь у лесозаготовителей любовь к лесу и к речкам особенная: выбрал древесину с лесофонда, а там и трава не расти.

Сколько ещё такого лесофонда впереди?

Да и само законодательство способствует варварскому типу хозяйствования. Леса передаются в аренду на пять лет. А что за пять лет сделаешь, если даже захочешь?

- Успеть бы вырубить, да и только...

Не зная броду - не суйся в воду

Отрезок реки между двумя бродами, где будут строиться мосты, - уникальный. Это дуга длиной два километра, с чистым и ровным дном, где зеркальным блеском переливается каждый камушек. Из-под берегов бьют незаметные тёплые ключи. Даже в самый сильный мороз речка на этом отрезке бывает открытой.

Поэтому здесь жизнь не замирает даже зимой: прошли всего ничего, а увидели следы и соболя, и норки, и выдры. Даже заяц и тот не позабыл посмотреться в незамерзающее зеркало реки. Здесь остаются на зимовку горные дупели.

Сахалинские рыбоводы давно облюбовали этот участок реки под строительство рыборазводного завода по воспроизводству кеты. Ни для кого не секрет, что река Лютога, славившаяся мощным кетовым стадом в 50-е годы, давно утратила свои позиции. Стада как такового не осталось.

Мест, подобных этому, для строительства завода в бассейне реки Лютоги нет. За исключением участка реки близ Анивы, в местечке Обара, - там тоже тёплая вода. Но в районе Обара расположен водозабор, питающий город водой. Притом воды этой постоянно не хватает. Тут не до рыборазводных заводов.

Одного желания на строительство ещё мало. Нужно и финансирование. Вот и ждут рыбоводы лучших дней, лелея свою мечту...

Зато не ждут лесозаготовители. Время работает на них. Пять лет со дня лесоустройства прошло. А это половина срока. А вдруг срок последний?

«Успеть бы взять что дают...»

...Идём по руслу реки. Нерестовые бугры буквально липнут друг к другу. Специалисты-ихтиологи вскрывают один из них - на трассе строительства моста. Лопата углубляется на штык - сразу же в икроуловителе янтарным блеском сверкают икринки. В каждой икринке - черный глазок зародыша.

Любое строительство связано с перемещением грунта. Водное - тем более. Без мощного заиливания нерестовых бугров тут не обойдётся. А значит, усилия живой природы по воспроизводству лосося на этом участке будут сведены на нет. Воспроизводство здесь такое, что специалисты ежегодно не перестают удивляться. Если на реке Быстрой в нормальный год, при нормальном заполнении нерестилищ скатывается весной с квадратного метра до сотни мальков, то на Сёмге - до четырехсот.

Феномен, который никто разгадать не в силах. Может быть, всё дело в воде? В её изумительной чистоте?

При взятии пробы из бугра в икроуловитель попало несколько десятков всякой речной живности - личинок стрекоз, подёнок, веснянок, ручейников. И даже мелкая лягушка оказалась тут же. А речка, на первый взгляд, казалась мертвой.

Для сравнения, при взятии проб в реке Шуе, которую «отработали» уже лесозаготовители, в икроуловителе были в основном только черви...

Всё это говорит о высокой чистоте речки Сёмги, о высокой продуктивности. Нерестилища ее составляют более двадцати тысяч квадратных метров, а по продуктивности она только чуть уступает речке Быстрой со ста тысячами квадратных метров, на которой базируется Анивский рыборазводный завод.

А это значит, что пока живы такие речки, как Сёмга, Быстрая, - лосось в Анивском заливе переводиться не будет. Не зря, говоря о юге Сахалина, губернатор области в одном из телевыступлений рыбную отрасль назвал приоритетной.

И лесозаготовители это должны помнить.

Рыбоперерабатывающих предприятий по берегам залива понастроено столько, что каждая речка теперь на вес золота. Потому что эти речки, как пчёлы в улей, несут свой взяток в море, который в будущем, когда молодь наберёт вес и рост, для рыбаков будет измеряться в тысячах тонн лосося, способствуя процветанию и рыбаков, и Сахалина в целом.