Игра как предмет философского познания: онтологический и гносеологический аспекты (стр. 2 )

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во «Введении» дано обоснование темы исследования, раскрыты ее актуальность, степень научной разработанности, определены объект и предмет исследования, сформулированы цель и задачи. Определяется методологическая основа работы, раскрывается научная новизна, теоретическая и практическая значимость исследования, формулируются основные положения, выносимые на защиту, приводятся данные об апробации.

В первой главе «Специфика философского подхода к познанию игры» представлен анализ существующих концепций игры, исследована проблема истинности игры, рассмотрена жизнь как потенция игровой активности, наконец, рассматривается проблема отграничения истинной игры от заблуждения по поводу того, что человек играет.

Первый параграф «Игра: проблема философской концептуализации» посвящён исследованию методологических оснований определения сущности понятия «игра», анализу тенденций в изучении подходов к «игре».

Сложность исследования игры присутствует в её изначальной герметизации; сама игра как социокультурное явление отличается герметичностью. Ведь субъект сам по себе сложноструктурирован и чем больше мы углубляемся в субъективное, тем, как правило, в большей степени мы касаемся объективного. Игра, чтобы остаться полноценной в онтологическом смысле обособляется от неиграющих структур, дабы не допустить искажения своей сущности.

Игра, как универсалия культуры аккумулирует исторически накопленный социальный опыт, в системе которого человек культуры оценивает, осмысливает, переживает внешний и внутренний мир, подвергает целостному осмыслению различные явления, процессы, факты, апробирует различные типы деятельности, систему ценностных ориентиров, предпочтений.

Игра выступает понятием с чрезвычайно большим объемом, который, по мнению автора, можно подвести под понятие бытия. Игра понимается и как проявление духовной способности человека творить инобытие.

В параграфе анализируются определения, данные представителями древнегреческой философии, французской философии, немецкой философской школы и современными мыслителями.

Шиллер исследует игру в связи с красотой и заключает, что в качестве сущности игры выступает ее эстетическое начало в человеческой жизни.

Берна игра выступает как способ структурирования времени в ряду других способов, таких как ритуал, времяпрепровождение, деятельность вообще; игра ограничена сферой непосредственной коммуникации отдельного человека. Игровые явления непосредственно связываются с трансакциями.

Подробное внимание диссертант уделяет рассмотрению позиции Й. Хейзинги. Игра, согласно пониманию Хейзинги, есть проявление свободы в мире необходимости.

Понять сущность природы игры помогают труды представителей французской философии. Так, подчеркивает значимость игры как необходимого условия деятельности – познания мира; без этого условия, признания первичной автономии игры её исследование затруднено.

Однако, анализируя различные определения игры, подходы к исследованию игрового феномена, автор присоединяется к мнению Аристотеля, который полагает, что играм следует уделять место в промежутках между занятиями, выбирая для них подходящее время. Игра в понимании Аристотеля выступает как психофизиологический катарсис, как эффективное средство восстановления душевных и физических сил.

высоко ценил игровой элемент в деятельности и отдельного человека, и целых социальных слоев, считая ее важной характеристикой положения социальных институтов общества.

К. Маркс и Ф. Энгельс чётко выделили линию развития человеческой деятельности, отметив, в частности, что труд по мере развития производительных сил и производственных отношений превратится в первую жизненную потребность, качественно изменится и превратится в желанную самим человеком игру физических и интеллектуальных сил.

В заключении параграфа автором делаются следующие выводы.

Анализ существующих концепций игры и игровой деятельности показывает, что эти концепции можно подразделить на три группы: а) игра соотносится с трудом; б) игра отожествляется с чувством удовольствия, которое наиболее ярко проявляется в досуговых формах; в) игра пребывает в «междумирьях» труда и досуга.

И труд, и досуг (позитивной формой которого выступает свободное время) нуждаются в потенции, без которой нет и полноценного развития человеком собственных сил. В этом плане игра есть приращение бытия, точнее, сила, обеспечивающая приращение как свободного, так и «отягощённого трудом» бытия. Именно в игре труд становится творчеством, деятельностью направленной на возникновение целостной духовности, а не на развитие какой-либо её формы или типа.

Игра есть важный способ освоения мира, состоящий не в произвольном конструировании действительности, а в её конституировании. Действительность потому и действительность, что не поддается, в отличие от реальности, конструированию.

Во втором параграфе «Проблема истинности игры» автор отмечает, что игра есть источник бытия в бытии. В этом плане обращение к игре как истоку бытия в бытии, дающим приращение самому бытию, выглядит логичным и естественным по следующим причинам.

Во-первых, игра выводит нас в пространство свободной человеческой активности. Свобода есть такая универсальная космическая сила, которая обладает способностью одновременно переходить и не переходить в бытие. Во-вторых, игра сопряжена с эросностью (речь идет о творческом эросе), который выступает в качестве интегратора культурной активности.

Бытие игры представляет собой открытую систему материальных и духовных элементов; это – самодостаточная деятельность, приятная сама по себе и существующая без какой бы то ни было посторонней цели

В игре выделяются следующие элементы: игровое сознание, деятельность, отношения, организация. Игровому сознанию, как осознанному бытию, присуще наличие элементов веры, чувственной наглядности; к нему относятся созданные воображением образы, соединение действительности с иллюзиями, символичность, диалогичность, эмоциональная выраженность и направленность, специфическая лексическая составляющая. Интегрирующим фактором игрового сознания выступает вера, как особое состояние уверенности в достижении игровой цели, наступления ожидаемого и прогнозируемого игрового события. В игровом сознании действительность соединена с иллюзиями и заблуждениями. Игра есть отход от реальности, и в то же время она есть проникновение в неё игровыми средствами. Игра поддерживает, подпитывает реальность, возвращая ее в состояние, обладающее высокой степенью жизнеспособности. Эта жизнеспособность и является критерием онтологической истинности игры.

Игра реализуется путем проведения оформленных различий, отделений, разграничений, сортировки, дифференциации. Игра выводит мир из аморфности, ввергает его в изменения, делит на высоких и низких, своих и чужих, далеких и близких; она полагает возможное и действительное, конечное и бесконечное. Игра возмущает однообразие, создает множество различных, порой непредвиденных и не прогнозируемых событий, комбинаций, схем, планов, предположений. Она увеличивает степень свободы субъекта, расширяет функции, обогащает содержание жизни.

Игровое сознание существует и функционирует посредством специально оформленной языковой системы, а также производных от неё знаковых символов. Игра символична; в пределах данной игры действует целая система однозначно воспринимаемых символов. Сама языковая деятельность выделяется автором в качестве самостоятельной игры. Укоренённость игры в языке выступает подтверждением её онтологической истинности.

Человек и общество, надо сказать, оставляют в своей деятельности «следы». В эту игру «следов» втянуто само бытие. В подобной игре не существует, как замечает Ж. Деррида, чистых означаемых, так как все означаемые являются означающими, «следами» других означающих. Игра есть отсутствие трансцендентального означаемого. Таким образом, лишь идея «трансцендентального субъекта» повергает человеческое познание в бытие, вышедшее из под опеки игры и игровой реальности. Действительно, прикосновение к сущности действительности предполагает обращение к «чистому» Я или к трансцендентальному, нравственному субъекту, отдаленного от метаморфоз игры и игрового познания.

В игре происходят непроизвольные самовыражения, которыми играющие выдают себя, при этом сами действия непреднамеренные и непредсказуемые. Тем самым игра выступает мощным средством познания и самопознания.

Свободный человек не играет в навязанные ему социальные игры (ведь свобода, по Канту, либо есть, либо её нет, ибо личность неразделима на «атомы»), а выражается в том, что он оказывается способным сам разработать правила игры собственной жизни и реализовать их. Жизнь творит с человеком всё что угодно, но сила человека состоит как раз в способности трансцендировать за пределы действительности.

Игровая задача состоит в создании иного бытия, в прорыве человека через «мир сей» к миру игровому, свободному, творческому; в переходе от хаотического, уродливого состояния к свободному и прекрасному игровому космосу.

Игра акцентирует внимание на изначальном равенстве в наиболее открытой и доступной форме, как естественном и необходимом поиске меры и нормы, в котором выражено стремление к оптимальному для многих (в пределе для всех) балансу человеческих сил и возможностей. Игра в онтологическом плане ассоциируется со справедливостью её результатов, связанных с истиной, благом и красотой.

В заключение параграфа автором сделаны следующие выводы.

Игра реализуется как переход материальных и идеальных элементов из одного онтологического основания в другое, от бытия возможного к бытию действительного. Тем самым игровой принцип означает непрерывное развертывание Абсолюта (как мира абсолютных ценностей) в нравственных формах человеческого духа. Все могут играть в игру, но играть в действительность могут только избранные. Игра выступает практической лабораторией преобразования творческого человеческого духа. Но при этом чрезвычайно важна нравственная компонента игры и игровой активности субъекта.

Игра ориентирована не столько на результат, сколько на сам процесс деятельности. Специфика игры выражается в том, что она, основываясь на универсальной потребности человека в самореализации, вырастает из противоречия между сложностью социальной системы и недостаточным уровнем духовно-теоретических и практически-духовных потенций субъекта для вхождения в её сферы..

Игра позволяет субъекту овладеть способами человеческой деятельности в условно-символической форме. Подлинная игра свободна, непрагматична и непроизводительна по своей сути. Но самоценность и самоцельность игры не отменяет её результата, заключающегося в приобретении опыта самопревосхождения.

Реальные игры в реальном времени и пространстве с реальными игровыми материалами и с реальными игроками организовать много сложнее, чем сконструировать виртуальные игровые трансформации. При сокращении реального культурного пространства как социального пространства, в котором имеют место игровые практики, неизбежно расширяется область виртуального, технологически более доступного для воспроизведения и способного к бесконечному тиражированию. Рассуждая в этом ключе, можно отметить, что игра способствует снижению тоталитарного начала в культуре и социуме.

Итак, игра может быть представлена как разумная форма мыслящей активности субъекта, как способность человека выстраивать собственную деятельность в соответствии с формой другого тела, в согласии с перспективой изменения игрового процесса в ходе развития культуры.

В третьем параграфе «Жизнь как предпосылка и потенция игровой активности» отмечается, что культура может состояться в процессе причастности к высшим, абсолютным измерениям действительности. Игра выступает как мощный генератор эмоций, как своего рода источник необходимых для жизни потрясений души и не только потому, что подлинные эмоции находятся у истоков творческих порывов человека, побуждая ум к новым начинаниям, а волю – к упорству и настойчивости в достижении цели. В игре человек созидает самого себя как духовную целостность, проявляет себя в полноте своего «Я». Но он не должен увязать в бытии игры; он должен всегда оставлять за собой право возможность возвращения в точку выбора. В противном случае игровая потенция «изнуряет» себя в бытии.

В параграфе развивается та мысль, что игра есть универсальная космическая потенция, занимающая срединное положение между возможностью быть и возможностью не быть. Именно в таком состоянии она есть важнейшая жизненная ценность или пульс, поддерживающий существование.

Рассматривая игровой опыт как факт обычной повседневной жизни можно выделить такие функции игры: на протяжении человеческой истории игры выполняли стратегические функции как конструкторы реальности и типов человеческой деятельности; игровые факторы поддерживают социальный порядок; играющий имеет возможность воспроизвести порядок социальной системы, воспринять социальный мир в целостности, определить собственное место в нем.

Автор анализирует народные игры. Отличительной чертой народной игры выступает синкретичность, сочетание физического движения с ритмизированным текстом, песней, движением. Репертуар социального взаимодействия был ограниченным и по сохраняющейся традиции роли, ролевая маска в основном срасталась с сущностью личности. В рамках отводимых ему ролей индивид всегда оставался самим собой и мог полноценно взаимодействовать с другими носителями ролей. Игра, поддерживая сущностные силы индивидуума, сохраняла возможность безопасного существования.

Мир жизни человека без игры реализоваться не может, так как игра постоянно возмущает социум, ищет и создает новые комбинации, роли, стратегии, реализуя многомерность, мозаичность материальных и идеальных элементов. В игре человек не только прячется, но и раскрывается. Играющий человек во многом упорядочен и прогнозируем, хотя, вне всякого сомнения, в игре всегда присутствуют элементы случайности, делающие ее непредсказуемой и неповторимой.

Между действительностью и игровой реальностью устанавливаются отношения аналогии, что создает возможность замены объекта его моделью. Но перенести напрямую материал игры в действительность – значит неизбежно разрушить как игру, так и действительность. Такое допущение приводит к значительным потерям, когда индивид игру принимает за действительность и наоборот, когда действительность, духовная жизнь начинает полностью проигрываться и воспроизводиться.

Неразличение внешнего и внутреннего Я человека, его личности и сущности, отождествление человека с его эмпирической оболочкой ведет к значительным потерям в реализации человеческого потенциала. Именно ложное самоотождествление имеет место всякий раз, когда человек идентифицирует себя с тем или иным телесным и душевным образованием, с той или иной социальной по происхождению и функции ролью, маской, личиной как возможными вариантами проявления самости.

Персонализация проявляется, с одной стороны, как демонстрация сильных, выигрышных сторон личности, а с другой – как эффективная маскировка, мимикрия, управляемое сокрытие человеком своих личностных качеств. При явном раздвоении внутренней реальности, великом диссонансе отдельных составляющих человеческого Я, индивид становится способным к непредсказуемым для окружения действиям, что особенно ярко выражено в случаях тяжелых психосоматических отклонений.

Игровая свобода, не обеспеченная нравственными регуляторами, превращается в произвол, обречена на девальвацию и переходит в противоположность, в форму рабства, в зависимость от собственного порока; человек превращается в игрушку собственных, необузданных и неподконтрольных страстей. В человеке высвобождаются темные, инстинктивные силы «психического дна», которые всегда присутствуют под слоем сознательных структур, временно прорываясь на поверхность и сметая разумные формы человеческого поведения.

Игра автором определяется как исключительно свободная духовная деятельность. Во всякое время игра может быть отложена или не состояться вообще. Игра не диктуется никакой внешней физической необходимостью. Она располагается за рамками процесса непосредственного удовлетворения нужд и страстей.

Игра представляет, схватывает, выражает реальность, в центре которой содержится «ядро» в виде действительности.

Действительность не может играться. Она потому и действительность, что не поддаётся конструированию, а, следовательно, игре, как негации, которая привносит элементы конструирования. Реальность вносит новые элементы в действительность, обыгрывая формы телесности и духовности, закрепляя их в инвариантных системах традиций, обычаев, обрядов, магических практик, инициаций, ритуалов, церемоний. Сама действительность выталкивает в реальность отдельные элементы с тем, чтобы они снова прошли игровую «обкатку» и в трансформированном виде вернулись в действительность.

По мнению диссертанта, сложно идентифицировать игру как таковую, находясь вне её самой. Игру можно детально исследовать, лишь находясь в толще игрового действия, игрового тела и духа. Игра рассматривается как интимно переживаемый акт человеческого духа и тела. Это – форма телесности и духовности человека, выражение его сущностных потенций.

Сама реальность отграничена, с одной стороны, любовью как высшей потенцией человека, с другой – духом как бытием – долженствованием. Между ними простирается мир игровой культуры, никогда не приближаясь к ним. Так нельзя предположить, что любовь может стать предметом игры, поскольку в этом случае человек окончательно бы обнаружил собственную неукорененность в бытии. Если любовь есть вид негативной игры, то именно в этом случае становятся невозможными сострадание, совесть, душевная близость.

С другой стороны реальности простирается область духовного бытия; дух взирает на игру, вторгаясь в неё своими смыслами. Полностью без духовной составляющей игру вряд ли можно себе вообразить, и к тому же чистой игры в дух быть не может, так как это предполагало бы игру духа с самим собой, отсутствие другого, отсутствие материи игры, её особого «вещества».

Сам человек никогда не достигнет конечных границ любви и духа; он пребывает между внешним и внутренним миром; его существование до сих пор такое же хрупкое, как и на момент его выхода их животного царства. Человек не сумел создать полностью безопасного существования; само биологическое начало властно управляет им до сих пор.

В традиционном обществе ярко выраженные народные игры являли собой синхронизацию с первичными природными, социальными, космическими ритмами и циклами, задававшими доминирующие образы действия, поддерживающие традиции как универсальные интегративные механизмы социализации.

В заключении параграфа автором сделаны следующие выводы.

С одной стороны, жизнь, выступает как потенция, способность, внутренняя сила игровой активности, а с другой – сама игра, как способ творческого существования человека, «подпитывает» жизнь, делает её не только осмысленной, но и способной противостоять силам распада и гибели.

Игра есть важнейшая жизненная ценность или пульс, поддерживающий существование. Игра актуализирует повседневную жизнь, наполняет её смыслом, позволяет ей самоопределиться и самоконституироваться.

Жизнь лишь в том случае выступает как потенция игровой активности, когда она обретает нравственно-духовный характер. Игра, как духовная жизнь, не нуждается ни в каком «носителе»; она сама поддерживает и продвигает индивида в пространство свободной активности.

Игра, если её рассматривать в плане укоренённости в бытии, – не только важный показатель адаптации человека к новым социокультурным ситуациям, но и гарант сохранения свободы, проявления жизни во всей её подлинности.

В четвёртом параграфе «Идея отграничения истинной игры от заблуждения по поводу того, что человек играет. Генезис игры» автор развивает тезис, что происхождение игры связано с процессами недовоплощенного бытия человека. Игра есть проект самого человека, который полностью не реализуется и не растворяется в действительности. В творимой им игре происходит качественный прыжок в сознании; игра полностью захватывает духовные потенции играющего. Особенность человека заключена в способности полагать цели не в особенной, конкретно-витальной форме, а во всеобщей, неопределенной форме. На первоначальных стадиях формирования игровой деятельности первобытного человека происходит биологическая дезадаптация, которая становится обратной стороной творческого избытка, воплотившегося в игру. Игровое действие позволяет первобытному дикарю действовать так, как будто он знает, что будет потом, как будто возможно полноценное знание того, что еще не стало действительным, но может быть таким. Погружая в своей игровой деятельности будущее в настоящее, человек придает времени статус бытия, а самого себя воспринимает в качестве субъекта истории.

Теория происхождения игры как побочного продукта труда в процессе практического освоения человеком материального мира была выдвинута , который, рассматривая уже существующие теории игр К. Грооса, Г. Спенсера, Ф. Шиллера, доказывает, что игра первоначально возникает из трудовой деятельности, как особая, упражняющая деятельность. Труд, как вид утилитарной деятельности, создает необходимые предпосылки для формирования способности играть. До труда не было и игры; игра в филогенезе выступает как более позднее образование, чем труд.

Диссертант отмечает, что добытые знания о мире и человеке всегда ограничены, неполны, односторонни. Относительные истины вызывают ситуацию неуверенности и незавершенности. Человек оказывается в системе ограниченного знания, в тесном переплетении истины и лжи, правды и заблуждения. Стремление получить законченное, универсальное знание о мире и о себе заставляет человека перейти к особым формам его получения; в игре и посредством игры он создает приближенное к идеалу знание. Игра выступает в качестве особого способа познания в мире хаоса, неопределенности, нестабильности, игра продуцирует порядок, определенность и стабильность.

Дихотомия игра/не-игра сохраняется во всякой общественно-экономической системе, даже первобытное общество не могло не играть, не могло просто вписаться в биологические рамки ограниченного по своим возможностям существования, но игра здесь носила подчиненной необходимости выживания характер. Более того, абсолютизация игры опасна, особенно при рассмотрения ее в качестве основания социума в рамках игровых методологий, при которой игрой подменяется всё бытие.

В заключении параграфа автором сделаны следующие выводы.

Игра не есть причина и не есть следствие. Она – обязательный элемент мироздания как способ соединения дискретного и непрерывного, необходимости и свободы. Она – первооснова Мироздания, одна из фундаментальных его характеристик. Игра есть необходимая основа всего сущего, в том числе и духовной жизни. Игра обладает высокой самоценностью и самодостаточностью; именно в данном аспекте она отличается от заблуждения, от лжи. Игра есть бытие в момент неопределенности, разлада ситуации, способ поддержании системы в состоянии работоспособности.

Игра спасает от окончательности, от неотвратимости. Игра удерживает бытие в рамках возможного, не дает произойти процессу окончательного разрушения и ухода в небытие. Игра выступает потенцией, поддерживающей природный и социокультурный мир. Игра стягивает воедино прошлое и будущее, соединяет их посредством специфической деятельности. Игра выступает как соединение отрицающих друг друга состояний, позиций, как синтез еще не исчерпавшего себя предыдущего, прежнего, бывшего с последующим, новым, появившемся. Поэтому игра часто воспринимается как вынужденное, болезненное состояние неопределенности, незавершенности, аморфности, расплывчатости социального явления.

Свободный человек не желает, чтобы им играли, играли за него и вместо него. Он отрицает превращение мира в игровую площадку, на которой он всего лишь зритель; он отказывается быть объектом скрытых манипуляций в чуждых для него игровых практиках.

Таким образом, игра сохраняет стабильные элементы в бытии, удерживая при этом само бытие от распада; она отрицает небытие, активно противодействует ему. Игра есть способ существования; она есть единство определенности и неопределенности, случайности и необходимости.

Во второй главе «Игра как феномен сознания» произведён анализ игры с точки зрения культурных и духовных источников сознательной жизни, автором исследуются сознательное и бессознательное начало в игре; игра рассматривается с точки зрения проблемы идеального.

В первом параграфе «Связь игры с духовными источниками сознательной жизни» отмечается, что сознательная жизнь базируется на определенных культурных и духовных событиях, на инвариантах, которые, как правило, остаются неизменными по отношению к различным культурно-историческим эпохам. Социальные регулятивные основания общественного взаимодействия имеют во многом игровую природу. К ним относятся обычаи, обряды, ритуалы, традиции, церемонии.

Посредством соблюдения обычая становится возможным творчески продуктивное и онтологически истинное общение между разными по статусу людьми и человеческими культурами в целом. Обычай выступает в качестве эффективного способа реализации равенства в отношении между неравными по социальным, психологическим, этническим, антропологическим и иным признакам людьми.

Игра включена в структуру обычая и обрядового действия в форме застывшего, устоявшегося инварианта; степень свободы игры в них минимальна. Это – стереотипный порядок действия и коммуникации, проявление игры с четко фиксированными правилами – game. Здесь логично рассмотреть англоязычный вариант понятия «игра»: play и game. Play означает импровизированную игру с высокой степенью свободы игроков и малой ответственностью за ход игры и ее результат; для неё характерна незаинтересованность в игровом окружении. Это игра для самого себя и в самом себе: весь мир это его игра и нет мира, кроме данной игры. Play предполагает возможность прекращения игры, и выхода из неё в серьезность, отсутствие конкуренции и соперничества, что проявляется в выражении: человек просто играет.

Обрядность можно рассматривать как одну из многих, специфических форм культуры, которая отражает общественные отношения в обобщенной и символической форме. Через обрядность происходит передача от поколения к поколению моральных и нравственных норм, социально значимого опыта. Следовательно, обрядность как таковая, есть проявление социальной памяти, а последняя представляет собой важный системообразующий элемент жизни и сознания. Обряды, ритуалы, церемонии обладают способностью мощного группового влияния, они выступают стабилизаторами поведенческих реакций человека.

Автор анализирует соотношение игры и праздника. Праздник есть проявление истинно человеческого духа в действии, и чем более разнообразной и многоликой будет эта игра, тем больше форм мира он усвоит и покорит, тем в большей степени человек познает себя и выберет приемлемую для него игру.

В заключении параграфа автором делаются следующие выводы.

То понимание онтологии, из которого исходит диссертант, предполагает рассмотрение игры как внутреннего истока бытия в бытии. Народная смеховая культура есть праздник как мироощущение и реализация полноты бытия; традиции, обычаи и обряды – это такие социокультурные феномены, которые способствуют воспроизводству духовных форм и расширению сознательной жизни.

Автор исходит не из идеи жизнеподобия игры, а из понимания игры как важнейшей человеческой ценности. Игровое переживание обладает несомненной ценностью самопознания, раскрытия глубин собственного «Я» и возможности видеть в мире целостность. Игра в своей онтологической истинности привлекает тем, что существует в качестве достоверности, не нуждающейся в доказательствах.

Во втором параграфе «Сознательное и бессознательное в игре» диссертант показывает, что сознание не исчерпывает всего богатства душевной, психической жизни человека. Наряду с сознанием в психике человека существуют еще и сферы бессознательного, неосознаваемого, подсознания. Область бессознательного образуют такие психические явления, состояния и действия, которые безотчетны и не поддаются, по крайней мере, в данный момент, эффективному контролю со стороны сознания. Так, например, человек не хочет играть, а, тем не менее, играет, исполняет различные роли. В основе такого понимания находится идея бессознательного, понимаемая в своей частной интерпретации как смысл мысли, опережающий мысль об этом смысле, т. е. как неосознаваемая избыточность духовного содержания, определяющая сознательное развертывание последнего, его будущую актуализацию. Эта неосознаваемая избыточность как раз и проявляется в игре, которая может выступать как бессознательная деятельность и которая потому является таковой, что она не сознается, хотя и производится сознанием; т. е. речь идет о не зависящей от сознания деятельности.

Игра есть деятельность продуктивной способности воображения. Диссертант исследует здесь фихтевскую модель деятельности и игру как системообразующий элемент последней. Играя, человек и страдает, и переживает (хотя переживание и страдание не одно и то же). Он страдает от того, что не вся реальность вовлекается в орбиту его игры, но он, увлекаясь игрой, перестает это ощущать, так что та реальность, где игра осуществляется, сливается с его объективным миром.

Итак, автор приходи к следующему выводу: страдательное состояние «Я» – это вовсе не наличие деятельности в «Не-Я», а выступает как отсутствие деятельности в самом «Я». Не потому человек становится страдательным, не играющим по-настоящему, что существует активное, деятельное «Не-Я» (жизнь действительно часто за нас сама выбирает, активно диктует свои законы), а, напротив, потому и возникает видимость реальности в «Не-Я», что «Я» становится страдательным. Другими словами, чем реальнее кажутся нам внешние предметы, тем пассивнее становимся мы сами и, следовательно, тем решительнее заявляет о себе не игровое, а значит, и не творческое начало в нас.

Не-игра возникает, таким образом, не в результате воздействия на самосознание чего-то внешнего, а в результате взаимодействия двух уровней самого «Я» – абсолютного (бесконечного) и относительного (конечного) «Я». Неигровое, страдательное состояние рождается в нашем «Я» потому, что абсолютное «Я», в котором откристаллизовался мир абсолютных, вечных ценностей, не в силах сознавать само себя, не становясь в то же время конечным. Другими словами, игра, как непреходящая ценность не может существовать, не превращаясь в не-игру.

В заключении параграфа автором сделаны следующие выводы.

Если положения, разработанные в «наукоучении», применить в отношении игровой деятельности, то эта деятельность соотносится с неосознанной деятельностью. В бессознательном состоянии трудно играть. Неосознанное же выводит нас на подсознание, в котором велика роль природного, биологического начала, а, следовательно, инстинкта самосохранения как онтологического основания игры и игровой деятельности.

Бессознательное может направлять поведение людей в данном отношении, определенным образом воздействовать на сознание. Игра – это творческий процесс, точнее сказать, смысловой процесс. В игре мы сталкиваемся с мышлением сугубо культурным. В творчестве-игре присутствует неосознанное, но бессознательное не представлено в оформленном виде. Вместе с тем в творчестве есть сверхсознание. В творчестве есть переживание, познание и оценка. Игра, как творчество, предстает как диалектическое мышление. В творчестве синтезируются противоположности. А игра представляет собой этот синтез, что позволяет играющему осуществить прорыв в «царство свободы».

В третьем параграфе «Игра с точки зрения проблемы идеального» автор развивает ту мысль, что идеальное есть своеобразная «печать», наложенная на вещество природы. Эта «печать» обладает игровым фоном. Она запечатлевает разумную форму мыслящей активности индивида, т. е. способность человека строить, созидать свою деятельность в согласии с формой любого другого тела, а также в согласии с перспективой изменения этого тела в ходе развития игровой культуры. Тем самым игра человека составляет основание его личностного развития, составляет его способность действовать в идеальном плане, т. е. осваивать всеобщую меру бытия вещей.

Идеальное – это образы, подлежащие опредмечиванию или духовной объективации. Идеальное, в этом смысле, широко представлено в игровой практической деятельности. От этой практики оно отличается тем, что в нём самом нет ни одного «атома» вещества того предмета, который подлежит созданию. Когда у инженера появляется идея новой машины, он создает при этом не реальную, а идеальную машину. Игра связана с формой вещи, не выходит за пределы этой вещи. Она выходит в пространство свободы, в ту сферу, чего в самой природе нет, но что конструируется человеком в соответствии с его потребностями, интересами, мотивами деятельности, что подлежит реализации на практике.

Игра как вид свободной активности, есть весьма интересный феномен. Содержание игры сложно уловимо. Но это всё же чувство минимального сознавания бытия. Она есть внутреннее восприятие безусловной действительности или «непосредственное бытие». Непосредственное бытие – это процесс делания, динамика, живая длительность, временность, свобода. Однако свобода в первичном смысле – нечто отрицательное, нечто и неготовое, незаконченное, несвязанное, витающее, колеблющееся, беспочвенное, – чистая потенциальность, отсутствие опоры и определяющего основания – безосновность, – и при том всё это мыслимое как динамика, как внутреннее беспокойство, волнение, влечение. Игра, как первичная свобода – это свобода природная, тот первозданный хаос, который «клубится» в глубинах нашего бессознательного. Истинная же игра есть то, что онтологически происходит из нашей самости; это – активное начало самоформирования и самоопределения. Другими словами, игра, как подлинная свобода, есть результат саморефлексии. Только осознав собственное «Я» в игровом перевоплощении субъект игры обретает свободу.