Игра как предмет философского познания: онтологический и гносеологический аспекты (стр. 3 )

Мысль о том, что свобода есть прерогатива идеальной сферы деятельности, является широко распространённой. Так говорит о двух видах причинности: идеально-смысловой и материальной, которые постоянно переплетаются между собой.

Что же касается так называемой объективной свободы, свободы в окружающем нас мире, то грань между ней и свободой духовной пролегает через понятие энтропии. Энтропия выступает мерой свободы системы. Чем больше у системы степеней свободы или можно сказать и так – чем больше она играет, представляет собой динамику, – тем менее уверенно мы можем сказать, как она будет действовать.

Игра, как форма человеческой деятельности, существует главным образом в деятельности, а не в результатах. Игровая деятельность, в отличие от неигровой, ориентирована не столько на результат, сколько на сам процесс деятельности.

Если вести речь об идеальном, то оно двухполюсно. Оно опирается на материальное и в то же время устремлено на новое материальное. Идеальное – это образы (образы будущих предметов или ситуаций, программы, модели), а также высшие ценности бытия человека (добро, правда, справедливость, красота), которые подлежат реализации в человеческой деятельности. Но идеальное не может осуществиться вне игры, которое представляет собой неразрывное единство духовной и материальной сторон бытия. Игра позволяет прорваться к трансцендентному значению слов смыслу, воспринять «сердцем» этот смысл. Она заставляет думать «как бы всем телом», способствует совмещению мысли и чувства. Игра (если ее соотносить с идеальным) есть телесная интенциональность.

В заключение параграфа автором сделаны следующие выводы.

Игра с точки зрения проблемы идеального предстает как сведение вещей к их пределу. Другими словами, она оказывается их своеобразным «собиранием». Игра позволяет нам говорить о великом или предельном единстве, превосходящем формально-логическую единичность. Главное свойство игры – «пронизывать» самые различные планы существования, быть опорной «осью» мира.

Идея со-бытийности вещей предполагает присутствие в каждом явлении необъективируемой, чисто символической глубины. Всё осуществляется прежде, чем обретает свой зримый образ. Рассуждая в этом плане, можно сделать вывод о том, что идеальное как бы «скользит» по земной поверхности, как бы «играет» до конца не сливаясь с нею. Поэтому игра позволяет выйти на источник, из которого ничто не вытекает и к пути, который никуда не приводит. Игра, как констатация объективности идеальной формы, выводит нас на идею самоопределения, самоконституирования духовной реальности и, таким образом, игра сохраняет внутренний корень вещей; она не позволяет им до конца «изнурить» себя в мире повседневности .

В третьей главе «Игра в контексте развития познавательной способности человека» автор рассматривает игру в соотношении с чувственным познанием, а также философским мышлением; наконец, игра исследуется как процесс утраты границы между условным и подлинным.

В первом параграфе «Игра в контексте форм чувственного познания» диссертант подчеркивает, что деятельностный подход к трактовке познавательных способностей обнаруживает важную роль игры, игровой практики. Игра обуславливает расширение сферы чувственного отражения действительности.

Чувственных впечатлений человек получает и сознательно удерживает тем больше, чем выше развита его производительно-игровая активность и чем больше, следовательно, сторон, свойств и отношений предметов природы человек затрагивает в процессе производственно-игровой деятельности.

Если ощущения соответствуют отдельным свойствам предметов, то восприятия – системе свойств. Ощущения могут существовать вне восприятия (например, ощущение темноты), но восприятие невозможно вне ощущений. Восприятие есть образ внешнего предмета; поэтому и ощущениям должна быть свойственна та или иная степень образности.

Но человек есть свободное существо и его восприятие носит свободный характер. Он может воспринимать вещь, а может и не воспринимать ее. Это проявление его свободы выступает как субстанция игровой активности. Поэтому далеко не случайно можно вести речь об игре ощущений. Игра есть самопроизвольная деятельность, осуществляемая без давления практической необходимости. Субъект может строить целостный образ предмета, а может и не строить, переводить свою творческую потенцию в бытие, но и не переводить. В игре определяется и формируется необходимость такого целостного построения. В то же время можно сказать, что такая необходимость соседствует со свободой от всяких построений.

Восприятие есть результат активного, деятельностного отношения человека к внешней среде. Особенно в игровой деятельности отдельные ощущения человека обретают реальную значимость. Осознание соотнесенности цвета каких-либо предметов с самими предметами в онтогенетическом развитии индивида вырабатывается, к примеру, при игровом взаимодействии ребенка с данными предметами, при движении его рук, по контуру предмета, в процессе ощущения плотности фигуры предмета. Игра позволяет в единстве с данным ощущением представить другие ощущения, дающие информацию о структуре объекта.

В представлении отсутствует непосредственное восприятие связи с отражаемым предметом, что создает условия для игрового представления целостного образа предмета. Игра позволяет представить предмет при его отсутствии, оторваться от наличной ситуации, трансцендировать за её пределы. Игра по сравнению с восприятием несколько элиминирует специфическое, уникальное, единичное. Она не сохраняет часть подробностей. В игре происходит «накладка» на конкретный образ ранее воспринимавшихся аналогичных образов, включение в «работу» такой способности человека, как память (способность воспроизводить образы предметов в данный момент не действующих на человека).

Без такой формы чувственного отражения действительности, как представление, человек был бы навсегда привязан к непосредственной ситуации (в плане жизненного опыта). Игра как раз и позволяет преодолеть эту привязанность, расширить объем чувственного материала субъекта, которым располагает, вовлекая в сферу своего ощущения и восприятия мира и чувственный, опыт. В сфере представления огромную роль играет практика, деятельность индивида и связанные с практикой ценности, цели и интересы людей.

В заключении параграфа автором сделаны следующие выводы.

Роль чувственного отражения действительности в обеспечении всего человеческого познания весьма значительна. Хотя органы чувств и являются единственным каналом, который непосредственно связывает человека с внешним предметным миром, без игровой практики органы чувств не способны вообще ни к познанию, ни к мышлению.

Потеря части органов чувств осложняет познание, но не «перекрывает» его возможность. Если органы чувств не играют (далеко не случайно в обыденном языке встречаются такие выражения, как «играть глазами», «болтать» или играть языком), то познание затрудняется. И, наконец, хотя органы чувств дают тот минимум первичной информации, который оказывается необходимым для многостороннего познания объектов, без игры они не открывают путь к рациональному знанию, базирующемуся на анализе того материала, который поставляют нам органы чувств.

Во втором параграфе «Игра и философское мышление» автор обращает внимание на тот момент, что без языка нет и не может быть свободных представлений воображения, но язык, вместе с тем, невозможен без данного созерцания сознания. Подлинное сознание имеется там, где оно способно оперировать образами и представлениями вещей. И человеческое сознание, и труд, и речь – отдельные моменты одного единого целого - социокультурного комплекса. Каждое из этих образований немыслимо без других, что находит свое яркое обнаружение в игре.

Благодаря выработке способности к свободным представлениям, связанным со словом, а также способности к сопоставлению представлений, что возможно в процессе игры, стало возможным формирование особого рода представлений, фиксирующих общие признаки вещей. Так возникли представления, квалифицируемые в психологии, логике, философии как понятия. В ходе развития игровой активности, развития способности «жонглирования» понятиями формировалась способность человека к абстрактно-рациональному отражению действительности.

В понятиях фиксируются существенные и несущественные, необходимые и случайные, качественные и количественные признаки предметов. При этом сами понятия подлежат обобщению. Во все этих случаях в сферу познавательной деятельности с помощью понятий и категорий вовлекается на равнозначных условиях, на равноправных основаниях и то, что является вещью, телесным предметом, материальным объектом, и то, что вовсе не является вещью, материальным объектом.

Из-за натурфикации понятий (что также выступает проявлением игровой активности человека) онтологизируется все то, что выражается, все то, что становится предметом внимания субъекта (в том числе, сотворенное им же самим). При этом область познавательной деятельности настолько расширяется, что уже она включает то, что вещью (телом, полем, их образованием или системой) в строгом смысле назвать нельзя.

Понятия высшего уровня – это понятия-идеи. Согласно Гегелю, философия как раз и занимается идеями, образующими сферу идеального.[3] Понятие-идея есть образ будущего предмета, а если учесть, что игра – это некий прообраз высшей целостности мира, то тогда философ вступает в сферу идей, он занимается будущим, предвосхищает его.

Известно, что на базе понятий и суждений формируются умозаключения. Это своеобразный текст: понятия и суждения ведут себя в умозаключении так, что постоянно освобождаются от «прилипших» к ним смыслов. В этом как раз и заключается значение игры, что она уподобляет слово кубку вина, который «опрокидывается», когда полон, и стоит прямо, когда пуст.

Рассмотрим это на конкретном примере, который раскрывает игровой аспект такой философской системы, как система Фихте. Так, вопрос о том, исходит ли «толчок» от Абсолютного «Я» или нет, у Фихте остаётся непрояснённым. (Отметим, что без допущения «толчка» мир природы и мир игровых реалий оказываются призрачными). Абсолютное «Я» есть деятельность полагания. Напротив, толчок – это ограничение данной деятельности, а, следовательно, «противополагание». Значит, если следовать логике, то он не может исходить от Абсолютного «Я». Но в то же время «толчок» нельзя приписать и конечному «Я» (в противном случае не было бы непрерывности «Я», не было бы единства сознания – ведь деятельность конечного «Я» неотделима от абсолютного). Итак, имеются два суждения: 1) толчок нельзя приписать Абсолютному «Я» и 2) толчок нельзя приписать конечному «Я». Но такие высказывания совершенно несвободны от «прилипшего к «Я» смысла толковать это Абсолютное «Я» как нечто неизменное и противоборствующее теоретическому «Я» и «Я» эмпирическому.

Создание абстракций невозможно без игры. А не тождественна ли эта способность к конструированию абстракций мышлению? Ответ зависит от того, как понимается мышление. Если исходить из определения, что мышление – это процесс отражения объективного мира в понятиях, суждениях, теориях, связанный с решением тех или иных задач, с обобщением и способами опосредованного познания действительности, то, разумеется, мышление оказывается неотрывным от понятий.

В заключении параграфа автором сделаны следующие выводы.

Мышление можно определить как процесс игры с образами предметов. Мы осознаем при этом, может быть, всю субъективность данного определения. Однако мышление, и в этом мы не отходим от традиции, можно все же рассматривать как процесс оперирования конкретно-чувственными и понятийными образами.

Развивая тезис о связи мышления с языком, игра, если ее рассматривать как обнаружение истинной мудрости, пребывает между словом и молчанием. Мир вещей-предметов часто бессмыслен, ибо в нем утрачено интимное сродство всего сущего, живая цельность единого тела и мира.

Для разума (если у него не отсутствует игровая субстанция) характерны такие понятия, которые фиксируют усмотренное сознанием смысловое отношение объектов, принцип внутреннего строения и реальное значение предмета. Только в этом отношении понятие и обретает смысловое содержание, связанное с погружением мышления в систему внутренних и внешних связей объекта.

В третьем параграфе «Условное и подлинное в игре» отмечается, что игра – это не-деяние; она – переживание бесконечного ряда возможностей; игра, взятая сама по себе, выступает источником эстетического наслаждения. Игра выступает условием и одновременно границей творчества, фиксирует утрату границы между условным и подлинным. Игра предстает реальностью вездесущей и даже, кажется, неотделимой от жизни.

Самое серьезное занятие можно превратить в игру и, напротив, каждая игра требует полнейшей серьезности от ее участников. Игра имеет собственные бытийственные корни, предшествующие ее правилам. Не существует никаких изъятий из неограниченного поля опыта, открываемого игрой. Игра и есть сам фатальный танец вещей; ведь миром в конечном счете движет «безудержная радость» или играющая мудрость.

29

А что, кроме игры, точнее, самого переживания игры, может подарить ничем не омрачаемое наслаждение? Речь идет об игре, укорененной в самом бытии, об игре как онтологической истине, поскольку игра принадлежит кругу любезных нашему сердцу понятий, которые уже семантически оправдывают себя посредством самоотрицания, не раскрываются как бесконечная перспектива изначально заданной оппозиции. Игра – точный образ прозрения само-бытности всего существующего в том, что она освобождает от беспокойства о возможном и невозможном. В свете подлинно игровой деятельности Вселенная предстает перед человеком кладезем чудес и таинств, бездной неопределенности, т. е. как его собственное духовное бытие.

На историко-культурологическом материале (спорта, эстрады, кинематографа) диссертант замечает, что рядовой зритель выделяет игровую область как область реальности и сферу серьезного как область такой действительности, где нельзя шутить, где надлежит надеть «маску» добросовестного исполнителя чужой воли. В результате такая игра носила во многом обусловленный характер. Она имела мало общего со свободой и творчеством. Игра утрачивала первоначальный смысл непредсказуемости и случайности; игры, становясь рациональной схемой трудовых, во многом чисто искусственных соревнований всё более напоминали рабский труд, где на первое место выходит инстинкт самосохранения. В культуре утверждается культ напряженного труда. Труд понимается как предельное выражение физических и духовных сил, становится единственным мерилом, статусным параметром, определителем в рамках дихотомии «свой/чужой».

Сама традиция отношения к чистой игре как к чему-то вынесенному «за скобки» серьезного бытия так или иначе проявляется в трудах мыслителей.

В заключении параграфа автор делает вывод о том, что анализ исторических моментов нашей действительности показывает, что эта действительность была во многом условной. Игра здесь носила зачастую неестественный и противоестественный характер; во всём чувствовалось напряжение, в основе которого лежало подавление личности и её свободы.

Подлинное раскрывается в себе самом как генетическое, является в себе самом всецело связанным, необходимым и закономерным. Тут игра генетична постольку, поскольку она есть, поскольку она действительна и подлинно жизненна. Игра абсолютно при себе ведёт существование и притом собственное существование.

Итак, во-первых, игра, как абсолютное явление, есть непосредственное обнаружение и жизнь разума. Но в таком рассмотрении есть и противоразумное начало, поскольку играющая личность постоянно вынуждена подчинять свою индивидуальность общему, общественному интересу. На самом же деле разум диалектичен. Первым актом, которым разум конституирует себя, является ограничение разума. То же можно и сказать об игре, которая утверждает свою подлинность путём ограничения своей безусловной сферы.

Во-вторых, подлинная игра есть существование как таковое и какие бы имена она не получала, от самого низшего до самого высокого – до существования абсолютного знания, своё основание игра всё же имеет не в самой себе, а в некоторой цели. Эта цель определяется как преодоление границы между условным и подлинным, между духом и эмпирическим существованием «Я».

В четвертой главе «Специфика игрового компонента в различных видах взаимодействия человека с природой и социумом» автором анализируется языковая игра, исследуется природа игры с точки зрения бытия политики, рассматривается игра и игрушка в контексте топологии играющего тела, исследуются понятия «негативная» и «позитивная» игра.

В первом параграфе «Языковые игры: философско-онтологический аспект понятия» анализируются разные подходы к определению языковой игры. Отмечается, что язык позволяет получать знание о предмете, оперируя не с ним непосредственно, а лишь с его знаковым эквивалентом, который сам требует серьезнейшего исследования. Язык есть самостоятельная форма развертывания духа и выступает как самостоятельное бытие. Языковая игра есть, по существу, выражение внутренней духовной сущности человека, превращающее потенциальную возможность в реальность. Духовный мир может реализоваться в различных формах его деятельности, в том числе и игровой.

Вне языка и независимо от языка не может сформироваться сама способность мыслить. Способность мыслить формируется лишь на основе языковой реальности и как следствие, многообразной языковой деятельности. Языковая игра является сопутствующей иным формам деятельности человека, в этом выражается первичность языковой игры по отношению к ним. Без мысли однозначно не может быть полноценной деятельности.

Особое внимание к игровой деятельности уделяет Л. Витгенштейн, показывая, что языковых игр бесконечно много, как бесконечны способы использования слов как знаков. Одни игры рождаются, другие, старея, исчезают. Само слово «игра» указывает на тот факт, что язык, выступая типом активности, составляет часть жизни. Языковая игра опирается на неявные допущения, определяющие внутри ее как вопросы, так и возможные ответы, истинность и ложность которых недоказуема в рамках одномерного мышления.

Еще одним важным дополнением представляется мысль о том, что игра является коммуникативным действием и в том смысле, что, собственно, не такая уж большая разница между тем, кто играет, и тем, кто наблюдает. Зритель явно больше, чем простой наблюдатель, следящий за тем, что разворачивается перед ним. В качестве участника он выступает составной частью игры.

В языковой игре можно выделить пять общих признаков, свойственных другим видам игр. Во-первых, необходимо как минимум два коммуниканта, способных к вербальной и невербальной коммуникации; во-вторых, любой посторонний, находящийся рядом на достаточно близком расстоянии, позволяющем услышать произносимые игроками слова, увидеть производимые при этом телодвижения и жесты, может также участвовать в игре; в-третьих, должна присутствовать смысловая система, которая и может стать материалом игры – своего рода словесная игрушка, вокруг которой и будет разворачиваться собственно игровое действие; в-четвертых, каждый игрок действует в соответствии с правилами данной игры, которые обычно во многом бессознательно, усваиваются самими играющими. В языковой игре возможно неисчерпаемое множество словесных конструкций, но все же их количество ограничено типом игры и игровой ситуацией; в-пятых, каждый играющий играет по-своему, выражает в действиях свое, личностно-субъектное, которое также может варьировать в зависимости от условий реализации игры.

Признание значимости языковых трансформаций приводит к пониманию необходимости его отдельного и целенаправленного исследования как средства коммуникации. Так обучение иностранным языкам без реализации заложенных в них игровых моментов приводит к неизбежному упрощению и выхолащиванию живого содержания вкуса языковых конструкций.

В заключении параграфа автором делаются следующие выводы.

Игровой феномен часто воспринимается как прямая противоположность стихийного – сознательному, иррационального – рациональному. Человек вынужден активно бороться, познавать и преодолевать играющие против него силы, создавать собственные варианты участия в навязываемой ему игре, чтобы устоять в игре противостоящих ему темных, стихийных начал. Метафизическая тоска по игре – духовно-болезненное ощущение человека, переживающего недостаток подлинной экзистенции.

Изображение игры в языке и посредством языка создает шедевры человеческой мысли, выявляя тем самым универсальный способ бытия человека во все времена и эпохи, во всех социальных сферах, во всех жизненных обстоятельствах, что позволяет однозначно заключить, что игра есть родовой признак человека. Человек играет постоянно и на протяжении всей своей жизни, играет сознательно или под влиянием внешних по отношению к нему обстоятельств, играет самозабвенно, никогда не насыщаясь игрой. Закончив одну игру, он вступает в следующую. Игра есть потенция будущего для человека; в игре он усматривает смысл существования: быть в творческом процессе.

Во втором параграфе «Игра и политика: онтологический аспект» отмечается, что политика выражает интересы государственной власти. Возникает вопрос, в какой мере государство , который существует наравне или в особом статусе на этом поле? Наиболее очевиден подход, который определяет государство как особого «игрока», обеспечивающего «полисубъектность» за счёт поддержки правовой, информационной и образовательной инфраструктур.

Это отношение может быть сравнено с отношением шахматиста к шахматной игре. Одним из принципов политики выступает принцип игры, игры, в которой функции человека много значимы, чем сам человек. Политика может возвышаться над обществом, сохраняя при этом всю отчужденность по отношению к живым людям. Большое значение в жажде власти имеет удовольствие от самой деятельности. Азарт, воля к лидерству выступают как постоянные спутники этой деятельности. В политике жизни людей рассматриваются как ставки к крупной игре, в которой присутствует риск и неопределенность в результатах самой игры. Жажда выигрыша и собственного престижа определяет поведение и действия политика, развивая чуткость к определенным социальным явлениям, к мнениям людей, к балансу сил. Союзы в политике представляют собой не просто союзы во имя, а союзы против кого-то. Политика, являясь бездуховной, холодной, расчетливой игрой, ввергает в свою деятельность значительное количество людей.

Смысл войны, отмечает диссертант, не исчерпывается только одним злом, которое также относительно. Война выступает как онтологическая данность, история человечества – это история не прекращающихся больших и малых военных конфликтов, прямого и косвенного вооруженного противостояния.

считает, что не природа, а «пустая свобода» создает большинство самых ужасных беспорядков в жизни; злейшим врагом человека является сам человек. К этому следует также добавить, что сегодня пространство и время уже утратили свои привычные очертания и, играя в войну, политики уже не могут находиться в какой-то одной пространственной точке.

Война – игра, совершенно отличная от других игр. В войне деятельность приобретает характер деятельности против человеческой воли; при этом сам конфликт в войне выражен наиболее сильно и не может быть решен мирными средствами, а может быть разрешен насильственным путем, методом прямого физического уничтожения противника. В войне резко и отчетливо проявляется многообразие новых социальных ролей. Содержание роли в таком случае кардинально меняется.

В каждой из «играющих» сторон распределение ролей происходит по многим, самым разнообразным признакам. В этой игре происходит разрушение инфраструктуры игры и изменение численности «играющих», перевес получает та сторона, которая сумеет в максимальной степени реализовать творческий игровой потенциал, чья игра окажется жизнестойкой. В результате войны картина не только отдельных стран, коалиций, цивилизаций, но и всего мирового сообщества может кардинально измениться.

К. Клаузевиц, исследуя феномен войны, говорит о её объективной природе, но сводит войну, в конечном счете, к учету шансов, где недостает лишь одного элемента, чтобы обратить ее в чистую игру.

Таким образом, диссертант полагает, что хотя игра и составляет важнейшую характеристику человеческого бытия, она всегда соотносится с идеалами свободы и разума, что позволяет вести речь об игре как бытии-долженствовании. В современной войне игра превращается в самоцель человеческого развития и в средство продолжения политики по разрушению основ существования.

В третьем параграфе «Особенности топологии играющего тела» проводится та мысль, что использование технических средств приводит к тому, что временные и пространственные параметры начинают сжиматься. Такое положение дел создаёт особый способ динамического существования, когда уже не через понятия «место» и «время», а через «потоки» только просматриваются отношения людей. Всё вовлекается в поток всеобщего движения.

В настоящее время человеку приходится жить в условиях «общества спектакля». Но остались ли наши тела способными на действительные действия? Превращение общества в спектакль приводит к поточному способу существования тел. Классические формы телесного бытия утрачивают свои былые очертания.

Греки дали образцы гармонично организованного тела. Это тело совершает творческие усилия. Сегодня же возникло напряжение между стремлением людей к подлинным отношениям любви и давлением эротизма, которое подчас принимает агрессивные формы. Всеобщая поточность тел приводит к уничтожению творчески-игрового начала. Внешние потоки задают телу движения, но тело не хочет им поддаваться, и вместе с тем, не может двигаться куда-то самостоятельно. Оно оказывается способным только на то, чтобы поднять ногу для совершения шага, зависает и начинает кружение на одном месте. Везде чувствуется нехватка сил для дальнейшего движения, которое как раз и обеспечивает игра, отнятая технологиями, игра, как специфическое переживание индивидом своей свободы и экзистенции.

Совместные игровые действия детей с нарушениями физического и психического здоровья способствуют активизации познавательных способностей детей, расширению их сферы умственной и физической деятельности. А анализ динамики речевого общения показывает, что организация совместной игровой деятельности приводит к расширению вариативности инициативных и соответственно реактивных высказываний, некоторому перераспределению их количественных показателей, повышению устойчивости диалогической речи, появлению микродиалогов. Игра даёт возможность импровизации, наслаждения процессом и может быть использована в методике обучения. Аристотель видел в ней функцию отдыха и развлечения, которые на художественном уровне приобщают ребёнка к общественной жизни.

Однако следует отметить, что влечение к играм может быть вполне естественным у детей, поскольку силы ещё не созрели для более серьёзных занятий. Вместе с тем, когда неспособность к чему-либо, кроме игры, свойственна взрослым, то это означает, что их цель состоит «вовсе не в том, чтобы играть, а в том, чтобы забыть нечто иное».[4] Люди иногда сталкиваются с серьёзной мыслью, с которой не могут справиться и прилагают всю силу своего остроумия, чтобы представить её по возможности в смешном виде. Но тут присутствует и позитивное содержание: исследователь, ученый, чтобы добиться ценных результатов в познании, должен делать свою мысль грациозной, красивой и непроизвольной, играющей.

Если человек играет, он играет с чем-то, или во что-то. Играть ни с чем или ни во что просто невозможно. Сама игра предполагает наличие носителя игровых функций. Материальным носителем игры может выступать игрушка, то есть то, с чем играющий собственно играет. Игрушка располагается на пересечении игры и предметного мира, и хотя она включается в игру как элемент, но также имеет и собственную, относительно независимую логику развития. Игрушка так же, как и игра, представляет собой понятие с чрезвычайно большим объемом, содержание которого беднее, чем игра. Если принять во внимание, что игрушка – это то, с чем играют, то под это определение попадают множество материальных и идеальных элементов Мироздания. При этом и сам играющий может рассматриваться как игрушка для другого играющего.

Игрушка, как и игра, явление историческое, каждой эпохе, типу социальных отношений, характеристике макрообщества и микрообщества соответствует свой набор игрушек. Игрушка это одна из наиболее жизнестойких форм искусства. Она отражает естественное развитие народной эстетики, в ней органически сочетаются укоренившиеся в течение столетий традиции и обычаи, как и элементы новой художественной культуры.

Возникновение игрушки не обязательно напрямую связано с реальным прототипом; многие игрушки вообще не имеют своего «реального образца» в мире. Либо игрушка создается до создания ее реального образца: игрушечный самолет появился раньше реального самолета, либо после его создания.

Тут имеется один интересный момент; если игрушка возникает раньше реального предмета, то мы действительно можем сказать, что подлинная оригинальность вещи состоит не в её соответствии своему понятию, а в том, что её действительность опережает всякую возможность. Но это опережение и создаётся благодаря игре и под воздействием игры.

В большинстве случаев производство товара, рано или поздно, приводит к созданию его игрушечного эквивалента. С другой стороны, созданная игрушка стимулировала развитие научной мысли в направлении воплощения реального «неигрушечного» варианта по принципу игрушки.

В заключении параграфа автором делаются следующие выводы.

Исторически первой функцией игры является компенсация не использованной в борьбе за выживание энергии. Игра является одной из форм смещения активности-сублимации. Игра выступает как форма сублимации потенциально опасных для общества личностных влечений. Значительная часть личностного потенциала, если позволить ей реализоваться, может иметь разрушительные последствия. Игра, ограничивая потенциально опасные виды деятельности жесткими правилами, позволяет не только дать выход энергии, но и нейтрализовать её опасные последствия. В то же время энергия, не получающая выхода, разрушает личность. Игра, таким образом, выступает компромиссом между природой человека и требованиями общества.

37

Игра обеспечивает сохранение качеств, данных от природы, но не востребованных в реальной жизни индивида. Речь идёт о целом наборе физических и интеллектуальных способностей, обеспечивающих его выживание в самых разнообразных условиях. Цивилизация сделала труд высокоспециализированным; в результате основная масса физического и интеллектуального потенциала людей не реализуется, а потому деградирует. У тех, кто это осознал, такой процесс вызывает неприятные, а то и мучительные чувства. Средством ослабления калечащего воздействия цивилизации является игра, выполняющая, прежде всего компенсаторную и развивающую функции

38

Многие чистые виды игры представляют собой модели поведения, направленные на целевое развитие тех или иных качеств индивида. Разные игры развивают разные качества: одни силу, другие выносливость, третьи ум. Это достигается посредством создания моделей деятельности, в которых искусственным путем делается упор на развитие специальных качеств. Ряд игр носят комплексный характер, развивая целый ряд взаимосвязанных качеств; при этом в каждой игре наблюдается своя иерархия целей.

В игре опасные, чрезмерно трудоемкие или ненужные с точки зрения удовлетворения базовых потребностей действия замещаются не безопасные. Поэтому определенные качества можно развивать, моделируя опасные действия в относительно безопасной, игровой форме. Как и многие другие модели, игра обеспечивает более экономное с точки зрения средств, времени и риска воспроизведение процессов.

В целом ряде игр происходит обучение участников азам существования в обществе, правилам кооперации и борьбы. Игра – прекрасный пример созидательного процесса, в котором участники, преследуя разные и даже противоположные цели, но, подчиняясь общим правилам, в результате достигают всеобъемлющего и гармоничного миропорядка.

В четвёртом параграфе «Негативная и позитивная игра с точки зрения взаимодействия человека с природой и социумом» отмечается, что Маркс, характеризуя взаимодействие человека с природой (внешней и внутренней), говорит об игре следующим образом: «Для того чтобы присвоить вещество природы в известной форме, пригодной для его собственной жизни, он (человек) приводит в движение принадлежащие его телу естественные силы: руки, голову, пальцы. Воздействуя посредством этого движения на внешнюю природу и изменяя её, он в то же время изменяет свою собственную природу. Он развивает дремлющие в последней способности и подчиняет игру этих сил (подчеркнуто мною. – Р. И.) своей собственной власти».[5]

Истинное игровое отношение человека к миру состоит в том, что бытие как таковое не есть нечто затвердевшее, прочное, раз и навсегда данное, окончательное, оно в качестве диалектического постоянно переходит в свою противоположность, которая взятая непосредственно, есть ничто. Игра тут же заканчивается и переходит в ничто, если мы замыкаемся на её определении как абсолютно чистой свободной деятельности.

Стремление находить как в бытии, так и в ничто, или в них обоих, устойчивое значение есть та самая необходимость, которая заставляет бытие и ничто двигаться дальше и сообщает им конкретное значение. Высшей формой ничто была бы как раз та свобода, которая составляет саму субстанцию игры, но сама свобода есть не только нечто положительное, но и отрицательное, которая углубляется в себя, чтобы достичь наивысшей интенсивности взаимодействия сил и элементов бытия, которые разворачиваются в игре.

Борьба за существование для тех, кто успешен в ней, плавно насыщается игрой. Но чем дальше человек стоит от проблемы физического выживания, тем больше его жизнь пропитана элементами игры. Вместе с тем следует отметить и другое, что ярко видно на примере характера Аввакума. Последний выработал непоколебимое убеждение, что ему даровано свыше наставлять и исцелять людей – духовно и телесно. Аввакум во всем жаждал первенства – не физического, а морального, духовного. Он добивался этого хотя бы ценой новых мук, ценой опрощения, «дурачества». Его влекло «играть с человеки», испытывать их гордость. Но при этом «благохитрый» Аввакум был начисто лишён добросердечия.

Бытие часто представляют себе как богатство жизненных сил, а ничто как абсолютную бедность. В данном отношении игра связана с абсолютной наполненностью бытия. Переставая играть, взрослый человек утрачивает детство в самом себе; вероятнее всего, подлинная игра позволяет человеку удержаться в социальном бытии. Ребенок не столько исполняет заданную роль, сколько сам созидает тело и дух игры и в стремлении удержать и развить единство телесного и духовного воспроизводит игровые практики.

Сегодня человек устал от чисто прагматического духа, он хочет и поиграть, окунуться в игровую стихию, трансцендировать себя в многоликих игровых «Я». В данном отношении интерес вызывает процесс, осуществляемый в пространстве интернета. Речь идет о языковой игре. Диссертант отмечает, что раздутый план языковых игр сегодня полностью замещает план действия. В пространстве интернета происходит замещение плана активного деятельности жизни иллюзией как таковой. Интернет – это технологически развитое средство удержания людей вне процессов деятельности, в результате чего происходит отчуждение современного человека от целевого творчески-проектного действия.

39

Языковые игры замещают мышление человека. Общение меду людьми часто предстает как безличный обмен информационных блоков; возникает хаотизм, клиповость, происходит разрушение способности сосредотачиваться и удерживать в сознании какой-то один идеальный объект, уничтожается потенция к понятийной работе. Однако интернет может выступить как нечто позитивное, если его сделать не средством информатизации и постмодернизации общества, а способом эпистемологизации последнего. Это возможно, если интернет станет способом «выращивания» интереса к теоретическому мышлению и теоретическому знанию в обществе, способом формирования творческого отношения к игре, которое связано с возвращением обществу его позиционной составляющей, что предполагает наличие чётких гражданских, мыслительных оснований, стоящих за высказываемыми знаниями.[6]

Может ли активное использование игровых импульсов привести к созданию игрового мировоззрения: вопрос остается во многом дискуссионным, но некоторые черты игрового отношения к жизни природы и социума явно здесь прослеживаются. Это и культурный полифонизм, усиливающаяся виртуальность культурных образцов, многократное кодирование культурных феноменов, размытость истины как онтологической характеристики сущего, играизация и игротворчество социальных институтов, формирование обширной игровой индустрии.

Игра в постмодернистском понимании существенно отличается от классической формулы Й. Хейзинги. Основное отличие этого понимания выражается в тотальности игры; игра размывает границы игровых институтов в социуме, и уже менее отчетливо представлена в чистом виде как игра свободных сил человека. Игра к тому же освобождается от системы жестких правил, которые становятся все более свободными и конструируемыми самими играющими самостоятельно; нарастает тенденция индивидуализации игрового фактора, отныне каждый сам стремится играть.

В своей тотальности игра начинает терять свое основное качество, а именно свободу. В ситуации абсолютизации игрового фактора игра сама приобретает черты абсолютной, подчиняющей человека деятельности, а тем самым она входит в соприкосновении с ничто.

Далее диссертант рассматривает игру, взятую в её отношении к сложной советской действительности. Он делает вывод, что важным фактором усиления игрового начала послужила здесь неисчерпаемость игрового ресурса; игры носили вынужденный, несвободный характер, являясь способом конкретного, навязанного бытия человека в неустойчивом мире человеческих отношений, были ответом на разочарование в социокультурных моделях.

Отдельные проявления жизнедеятельности насыщаются игровыми элементами, чтобы продлить их жизнь, добиться большей привлекательности и жизнестойкости. Игра действует как генератор приятных желанных чувств, созидает собственную эмоционально-концентрированную среду, воспринимается как погружение в лоно приятного удовольствия. Игра способна продолжаться достаточно длительное время; астрономическое время активно трансформируется в игровое время с собственным ритмом.

В духовной сфере качество игры обнаруживается лишь в виде чего-то подчинённого, и им не исчерпывается какой-либо определённый образ (в том числе и игровой). Более определённо таковое качество обнаруживается в духе постольку последний находится в несвободном, болезненном, неигровом состоянии.

39

В заключении параграфа автором делаются следующие выводы.

В игре можно выделить негативный и позитивный элементы, которые проявляются во взаимодействии человека с природой и социумом. Позитивная компонента выражается в том, что человек развивает дремлющие в собственной природе творческие потенции, подчиняя игру этих сил своей власти. Негативная компонента проявляется в отношении к игре как к абсолютно свободной деятельности; в этом случае она неизбежно оказывается конечной целью человеческой жизни.

Игра не связана только с бытием, а есть некая сила или потенция более глубокого бытия в бытии и, таким образом, не замыкается только на мысли или на бытии. Она не позволяет достичь абсолютной индифференции субъекта и объекта, мышления и бытия.

Если игру отожествить с абсолютной свободой, то она превращается в ничто. Ведь свобода есть не только нечто позитивное, но и та отрицательность, которая углубляется в себя, чтобы достичь наивысшей интенсивности взаимодействия сил и элементов бытия, которая представлена в игре.

41

Между реальной жизнью и игрой нет непроходимой границы. Эта граница часто размыта, и отделить игру от неигры затруднительно. Деятельность, являющаяся борьбой за выживание, и компенсаторная игра плавно переходят друг в друга. Области труда и игры настолько переплетаются, что участник нередко так увлекается трудовым процессом, что последний превращается в единственную для него значимую реальность.

Игра связана с достижением абсолютной наполненности бытия. Когда бытие достигает такой полноты, оно не выдерживает и разлетается на части. Поэтому игровая потенция, призванная стабилизировать пульс бытия, есть исключительно становление.

В заключении в сжатой форме сформулированы основные идеи диссертации, подведены итоги.

Перспективным направлением дальнейшей разработки обозначенной темы является исследование источников игровой активности, что побуждает нас к новым изысканиям в области теории обоснования игры.

Содержание диссертации и полученные в ней результаты отражены в 50 публикациях автора. Основные публикации составляют общий объём 35 п. л.

Ильясов бытийствования / Бытие: коллективная монография. – Уфа, 2001. – С. 243-259. – (1,2 п. л.). Ильясов игры: онтологический и гносеологический анализ/ . Монография. – Уфа: Гилем, 2005. – 248 с.– (14, 4 п. л.) Ильясов человеческой игры./ , . Монография. – Уфа: УИ РГТЭУ, 2005. – 166 с. (8 п. л./1, 7 п. л.) “Блошиный рынок” как феномен теневой экономики / // ЭКО. – 2005. – № 3. – С.173-177 – (0,4 п. л.). Ильясов поле человеческой игры / / /Актуальные проблемы социогуманитарного знания. Сб. научных трудов кафедры философии МПГУ. Выпуск XXV. – Москва: Прометей, 2004. – С. 60-67 – (0,5 п. л.). Ильясов и бытие человека / // Вопросы гуманитарных наук. – 2006. – № 2. – С. 113-115. – (0,2 п. л.). Ильясов жить играя / // ХХI век: будущее России в философском измерении: Материалы II Российского философского конгресса: В 4-х т. Т.3. Ч.2. – Екатеринбург, 1999. – С. 55-56. – (0,2 п. л.). Ильясов как носитель скрытой культуры / // Рационализм и культура на пороге третьего тысячелетия: Материалы III Российского философского конгресса. В 3 тт. Т.2. – Ростов-на-Дону, 2002. – С. 160-161. – (0,2 п. л.). Ильясов онтологической истинности игры / // Философия и будущее цивилизации: Тезисы докладов и выступлений IV Российского философского конгресса. В 5 т. Т. 4. – М.: Современные тетради, 2005. – С. 298-299 – (0,2 п. л.). Ильясов игры в подготовке будущих педагогов / // Язык науки XXI века. Материалы научной конференции, посвященной 200-летию со дня рождения О. Конта. – Уфа, 1998. – С. 172-175. – (0,3 п. л.). Ильясов игры в восстании декабристов / // Движение декабристов в историческом самосознании: Сборник научных статей. – Уфа, 1998. – С. 160-163. – (0,4 п. л.). Ильясов как философское понятие и проблема / // Культура философствования: проблемы и перспективы. Материалы всероссийской научной конференции. – Уфа, 1998. – С. 128-134. – (0,4 п. л.). Ильясов игры и здоровый образ жизни / // Международный конгресс: Тезисы докладов. – Саки, Крым, 1998. – С. 35-36. – (0,2 п. л.). Ильясов как предмет философского исследования / // Человек и его мировоззрение. Сборник статей. – Уфа, 1999. – С. 61-70.– (0,5 п. л.). Ильясов как атрибут материи / , // Бытие человека: Сборник статей / Под ред. – Уфа, 2002.– С. 7-17. – (0,3 п. л./0,3 п. л.). Ильясов и человеческая игра / // Современный мир: Экономика, история, образование, культура: Сборник научных трудов. Ч.1. – Уфа, 2003. – С. 137-145. – (0,5 п. л.). Ильясов как категория социальной онтологии / // Наука и культура России: Материалы Международной научно-практической конференции, посвященной дню славянской письменности и культуры памяти равноапостольных Кирилла и Мефодия. – Самара, 2004. – С. 87-92. – (0,4 п. л.). Ильясов игровых технологий в подготовке специалистов железнодорожного транспорта / // Повышение качества подготовки кадров без отрыва от производства в современных условиях. Материалы международной научно-методической конференции. – Оренбург, 2004. – С. 240-244. – (0,3 п. л.). Ильясов игры / // Ватандаш. – 2004. – № 11. – С.170-179.– (0,5 п. л.). Ильясов определения человеческой игры / // Наука, религия, образование (тематический сборник). – Уфа, 2005. – С. 174-180 (0,4 п. л.). Ильясов игры к практической жизни / // Россия и мир: вызовы времени: Материалы международной научно-практической конференции. Ч. 2. – Уфа, 2005. – С. 184-189. – (0,4 п. л.). Ильясов игры в культуре этноса / // Тюркология накануне XXI века (достижения, состояние, перспективы): Труды Международного конгресса: в 2-х томах. – Уфа, 2005. – Т. 2. – С.271-274. – (0,3 п. л.). Ильясов определения игры / // Трансформация общества: наука, педагогика, производство: Материалы всероссийской конференции «Трансформация общества: наука, педагогика, производство» – Уфа, 2005. – С. 62-69. – (0,4 п. л.). Ильясов как модус полноценного существования / // Любовь и творчество как универсалии бытия: Материалы XIV Всероссийской научно-практической конференции. – Ульяновск, 2006. – С. 25-26. – (0,2 п. л.). Ильясов онтологической истинности игры человека / // Наука и культура России: Материалы III Международной научно-практической конференции, посвященной дню славянской письменности и культуры памяти равноапостольных Кирилла и Мефодия. Ч. 1. – Самара, 2006. – С. 64-65. – (0,2 п. л.). Ильясов и неигра: проблемы различения / // Цивилизации народов Поволжья и Приуралья: Сборник научных статей международной научной конференции. Т. II. Ч.III – Проблемы истории и геополитики. – Чебоксары, 2006. – С. 123-133. – (0,6 п. л.). Ильясов образ жизни и кризис образования / // Кризис образования как иррациональное явление: сборник статей Всероссийской научной конференции. – Магнитогорск, 2006. – С. 52-56. – (0,3 п. л.). Ильясов человека: различие подходов к дефиниции / // Социально-политическое развитие Башкортостана и формирование новых духовно-нравственных ценностей в постсоветский период: Материалы республиканской научно-практической конференции. – Уфа, 2006. – С. 35-40. – (0,4 п. л.). Ильясов человека: различие подходов к дефиниции / // Фихте, Платон, Макиавелли и идея правового общества: Материалы Международной научной конференции. – Уфа, 2006. – С. 185-192. – (0,4 п. л.).

 

 

 

 

[1] См. Платон. Собр. Соч. в 4 т.: Т.1. – М.: Мысль, 1990. – С.165.

[2] Аристотель. Соч. В 4-х т. Т. 4. – М.: Мысль, 1984. – С. 630.

[3] См.: права. Пер. с нем. – М.: Мысль, 1990. – С.59.

[4] См.: Фихте черты современной эпохи // Фихте . в2-х т. : Т. 2. – СПб: Мифрил, 1993. – С. 613.

[5] См.: Капитал // Соч. 2-е изд. – Т.23. – С. 188-189.

[6] См.: Громыко и постмодернизм – их значение для современного образования // Громыко «знание». – М.: Пушкинский институт, 2001. – С.94-95.