Этническая идентичность: роль хозяйственно-экономических и культурно-языковых факторов (стр. 3 )

Проведенный корреляционный анализ современных статистических данных Республики Бурятия выявил различный удельный вес «бурятских» и «русских» районов в общереспубликанских показателях развития промышленности и сельского хозяйства. В целом районы с преимущественно бурятским населением значительно отстают по уровню экономического развития, за исключением показателей сельского хозяйства. В принципе, подобная социально-экономическая структура вполне соответствует концепции современной теории этнического развития, которая выделяет мажоритарный и миноритарный этносы, различающиеся по основным рассмотренным показателям.

Таким образом, мы наблюдаем четкую тенденцию у бурятского населения сохранения традиционного производственного уклада, и связанных с ним культурных особенностей. К 1989 году структура занятости бурят показывает, что концентрация бурят в сельском хозяйстве в два раза выше, чем в индустриальных отраслях (293 и 143 человек соответственно).

По состоянию на начало 1999 г., в системе государственных служащих республики представители русской национальности составляли 48,3%, бурятской – 50% общего состава. В составе членов правительства это соотношение было соответственно 54% и 44%, глав местного самоуправления – 54% и 47,8%, руководителей министерств – 54% и 46,6%, госкомитетов – 61,2% и 37,5%[19]. Данные цифры демонстрируют, что представленность бурятского этноса в органах власти существенно превышает их удельный вес в общем составе населения республики Бурятии.

Экономическая модернизация 1990–х годов привела также к созданию нового слоя собственников: частных предпринимателей, банкиров, руководителей коммерческих структур. По данным 1995 г. из общего состава собственников и руководителей 63 закрытых акционерных обществ 62% являются бурятами, из собственников и руководителей 132 акционерных обществ отрытого типа – 40% бурят, из собственников и руководителей 4253 товариществ с ограниченной ответственностью – 47% бурят. Хозяевами 992 индивидуальных частных предприятий являются лица бурятской национальности, что составляло 52% руководителей всех предприятий данного типа, а численность бурят в общем составе владельцев крестьянских (фермерских) хозяйств достигало 71%[20].

Таким образом, относительные показатели представительства бурят в органах государственной власти, а также в числе руководителей и собственников коммерческих предприятий демонстрируют их непропорционально высокое представительство в этих сферах занятости.

Как известно, представители инструментализма считают этничность своеобразным политическим и экономическим ресурсом, приносящим конкретную выгоду представителям титульной национальности[21].

На наш взгляд, высокий процент представительства бурят в органах государственной власти объясняется в основном советской политикой «коренизации» и традиционно высоким уровнем образования среди бурят. Что касается занятия бизнесом, то процесс этнической мобилизации, вызванный суверенизацией и национально-культурным возрождением в республике, несомненно способствовал чувству психологической уверенности у представителей коренного этноса. Таким образом, этничность действительно стала одним из объективных жизненных ресурсов (в основном как психологическая уверенность).

Данные всероссийской переписи населения 2002 показывают, что основная часть русского населения в Республике Бурятия трудится в обрабатывающей промышленности (137 человек из 1000), в торговле (118), в госуправлении и обороне (106), в образовании (103). Буряты заняты в сфере образования (203), торговли (119), госуправления и обороны (117), здравоохранения (116) и сельского хозяйства, охоты и лесоводства (102)[22].

В современной литературе, специфика предпочтений в выборе профессий у бурят объясняется определенной стратегией социальной мобильности, ориентированной на индивидуально избираемые городские занятия, не требующие личного участия в материальном производстве[23].

На наш взгляд, в двадцатом веке у бурят, мы наблюдаем, изменение содержания самой производственной ниши. В условиях ограничений городской и индустриальной жизни произошла корректировка этнической границы.

Существующие различия в тенденциях выбора профессий у русских и бурят могут иметь множество объяснений, но доказывают тот факт, что этнические границы, несмотря на глобализационные процессы, по прежнему, взаимосвязаны с определенной производственной нишей. Таким образом, этническая идентичность бурят четко проявляется в социально-экономической сфере. В следующей главе мы проанализировали значимость для бурят на современном этапе родного языка и культурных факторов.

Четвертая глава называется «Культурные и языковые факторы этнической идентичности». Она состоит из двух параграфов, в которых на основе проведенного на территории этнической Бурятии социологического исследования аналитическому осмыслению подвергнуты массовые, обыденные представления самих носителей языка – членов бурятской этнической общности - о связи бурятского языка и этнической идентичности, этноинтегрирующих и этнодифференцирующих факторах, мотивировках выбора бурятского или русского языка, соотношении языковой и культурной компетенции у современных бурят.

Первый параграф четвертой главы посвящен анализу этноинтегрирующих признаков. Как показало исследование, подавляющее большинство респондентов считают, во-первых, происхождение и историю (67,3%), во-вторых, культуру, обычаи и традиции (63,3%) основными этноинтегрирующими признаками. Третьим по важности этноинтегрирующим признаком более чем половиной респондентов (56,8%) признан язык. Далее следуют религия (48,2%), родная земля, природа, территория (43,5%). Менее популярными оказались такие этноопределители, как традиционная материальная культура (национальная кухня, одежда и т. д.), внешность и свойства национального характера, особенности поведения.

Тем не менее, по мнению большинства опрошенных (78%), наибольшей угрозой самому существованию бурятского этноса вплоть до его исчезновения является именно потеря языка.

Поиск причин этого дисбаланса, возможно, в некоторой степени объясняет ситуацию с бурятским языком на протяжении последних десятилетий.

Во-первых, буряты не могут не признавать тот факт, что многие из них не знают своего титульного языка, и вполне закономерно, что, задавая себе вопрос о том, что же в первую очередь делает бурятский народ единым, интегрирует его, они находят адекватные нынешней ситуации ответы. Расхождение ответов на вышеназванные вопросы – также яркое свидетельство расхождения между реальным и символическим ипостасями языка: как символ он возносится на щит, а как реальное средство общения и объединения членов бурятской этнической общности – пропускает вперед более подходящие для этой роли происхождение и историю, а также культуру, обычаи и традиции.

Во-вторых, частично утраченный язык уже не может служить универсальным этноинтегратором, поскольку это означало бы исключение из этнической общности не владеющих титульным языком членов общности, чего последняя не может допустить, поэтому он замещается другими, вышеназванными этноинтеграторами.

По нашему исследованию, современные буряты имеют следующее представление о том, что отличает бурятский народ от других этносов. Здесь уже на первом плане фигурируют культура, обычаи и традиции (47,1%), с небольшим отрывом идет язык (46,6%), и затем происхождение и история (42,6%). Примечательно, что одна треть респондентов (30,3%) считает, что ничто не отличает бурят от других этносов. Религия рассматривается в качестве этнодифференцирующего признака только четвертью опрошенных, внешность – одной пятой опрошенных, и наименее релевантной признана родная земля, природа, территория.

Материалы исследования свидетельствуют о достаточно высоком уровне этноаффилиативной потребности у бурят. При этом, однако, на втором месте после такого индикатора высокой потребности, как «Я никогда не забываю о том, что я бурят» (66%) стоит, хоть и с большим отрывом, ответ «Для меня не имеет значения моя национальность и национальность окружающих» (14,6%). Для сравнения – в исследовании по выяснению связи языка и национального самосознания татарского этноса были получены следующие результаты: более 69% татар никогда не забывают о своей национальности, а 15,6% помнят об этом в определенной ситуации (данные 2001 г.),[24]т. е. в целом у татар уровень этноаффилиативной потребности выше, чем у бурят.

Это подтверждает мнение бурятских исследователей об открытости, космополитизме бурят. определяет «открытость» бурятского этноса для внешних влияний как одну из доминант современной этнической идентичности бурят[25]. Об этом же говорит и , который именует бурятскую нацию «соборной личностью»[26].

Во втором параграфе четвертой главы анализируется процесс внутреннего самоопределения у бурят, приписывания себе (и соответственно, своей группе) диакритиков, т. е. тех социокультурных нормативных признаков, которые самими индивидами воспринимаются как значимые.

На основе обобщения личностных дискурсивных самоопределений была получена групповая структура идентификационных предпочтений бурят.

По нашим данным, для 92,7% респондентов быть бурятом – значит «знать национальные традиции», «знать, приумножать культуру своего народа», «чувствовать себя представителем этноса, носителем определенных культурных традиций, обычаев, знаний», «жить в контексте бурятской культуры», «уважать культуру, обычаи, традиции», «для меня значит, что я чту обычаи своего народа», «сохранять национальные традиции», «быть сопричастным своему народу, его культуре».

Для несколько меньшего количества – 85,7% - дискурсивным основанием этнической самокатегоризации является (в первую очередь) язык: «знать свой язык», «человек, знающий бурятский язык», «знать и любить свой язык и нацию», «думать, говорить по-бурятски, чтить традиции и обычаи своего народа, гордиться, что я бурят», «знать язык, поддерживать традиции».

В нашем исследовании представляется необходимым проанализировать взаимосвязь языковой компетенции представителей бурятского этноса с их культуроведческой компетенцией[27], диалектику процессов языкового и национально-культурного развития в этнической Бурятии.

Соотношение культуроведческой и языковой компетенции выявляется при помощи корреляционного анализа данных о степени владения титульным языком современными бурятами и данных, касающихся соблюдаемых ими национально-религиозных обычаев и обрядов и отмечаемых традиционных народных праздников.

Первое, что бросается в глаза при анализе ответов на вопрос о национально-религиозных обычаях и обрядах – то, что в сознании респондентов не разделяются национально-религиозные обряды и народные праздники - такие традиционные ритуальные праздники, как Сагаалган, тайлаган (тайлган), обоо тахилга, сурхарбан, Ёрдынские игры были названы респондентами как среди национально-религиозных, так и среди народных праздников.

Вторым примечательным фактом является то, что Сагаалган занимает совершенно особое место среди традиционных праздников - он попросту вне конкуренции (77,3%); более того, для многих бурят это единственный религиозный обычай, равно как и единственный народный праздник, который они отмечают.

Следующим после Сагаалгана национально-религиозным обычаем и обрядом, который соблюдают респонденты, были названы шаманские обычаи и обряды (73%).

Не менее распространенным оказалось и соблюдение этнокультурных традиций («почитание и уважение старших», «почитание родителей»), отнесенное респондентами к национально-религиозным обычаям.

67,6% опрошенных отметили соблюдение ими буддийских обрядов: они посещают дацан, присутствуют на хуралах («сагаан hарын хурал», «Майдари хурал», «сахюусан» и др.), совершают обряды «сэржэм», «хии морин», «маани», «сангарил», отмечают большие буддийские праздники. 49,7% опрошенных соблюдают такие обряды, как обоо тахилган, угаа тахилган – обряды, представляющие собой «симбиоз древнейших культов (культа гор, почитания предков, хозяев местности и т. д.) […] с буддийской традицией[28].

Полученные ответы продемонстрировали культуроведческую компетенцию современных бурят, реализованную как на уровне коллективного знания, так и на уровне повседневных практик.

Согласно данным опроса, обнаружена, во-первых, дифференцированная корреляция между языковой компетенцией и приобщенностью респондентов к бурятским народным и религиозным праздникам: наиболее популярные праздники, такие, как Сагаалган и сурхарбан, отмечаются всеми респондентами этнической Бурятии независимо от их языковой компетенции, а участие в менее популярных праздниках, таких, как тайлаган, Зеленая тара и пр., зависит в Республике Бурятия от степени владения этническим языком.

Во-вторых, выявлена региональная дифференциация: западные буряты в культурном отношении являются наиболее ассимилированными в русскую культуру, что проявляется как в меньшей популярности столь любимых восточными бурятами праздников, как Сагаалган, большей популярности традиционных русских и шаманских праздников и обрядов (Никола, Ёрдынские игры и т. п.) и, наконец, в отсутствии всякой значимой корреляции между языковой и культурной компетенцией. Можно сказать, что был зафиксирован определенный «культурный разрыв» между восточными и западными бурятами в области национальных религиозных и народных традиций, включая обычаи, обряды и празднества.

В целом можно говорить об отсутствии прямой зависимости между степенью знания бурятами своего этнического языка и их компетенцией в данной области. Возможно, это облегчается тем, что сфера обычаев, обрядов и народных праздников во многом является невербальной – в том же Сагаалгане символические жесты и действия важнее, чем слова.

Наиболее устойчивой областью сохранения языка, как свидетельствуют полученные нами данные, является безэквивалентная лексика, обозначающая соответствующие ритуальные обряды, обычаи и праздники или действия по их совершению, например: сэржэм, обоо / обоо тахилга, бурханда мургэхэ, сагаан эдеэ ургэнэбди, тайлаган, хурал, сурхарбан, сахюусан и т. д.

Таким образом, подводя итог полученным в данной главе результатам, мы можем сказать следующее. В отношении современных бурят необходимо различать, с одной стороны, владение языком и его использование, а с другой стороны - лингвистическую идентичность: если первое постепенно утрачивается, то второе практически полностью сохранено. Наименьший разрыв между этими двумя сферами зафиксирован в АБАО и сельских районах Бурятии, которые дали наибольший процент признавших бурятский язык родным по той причине, что это язык их национальности.

Анализ полученных данных в генерационном аспекте подтвердил значимость возрастного фактора при рассмотрении того или иного языка в качестве культурного маркера: старшее поколение тяготеет к прошлому, к этнически специфическим формам культуры, включая этнический язык, причем скорее в символическом, чем в реальном аспекте, в то время как молодое поколение предпочитает игнорировать проблему статуса титульного языка как ситуационно нерелевантную.

В целом выявлен разрыв между идеалистическим представлением о престижности и необходимости бурятского языка, с одной стороны, и индивидуальным речевым поведением, с другой стороны. Этот разрыв также может быть интерпретирован в терминах символического и реального отношения к языку. Связь языка и этнической идентичности у бурят в практическом, утилитарном аспекте носит скорее инструментальный характер: знание бурятского языка часто актуализируется только тогда, когда члены этнической группы считают это необходимым или выгодным для себя.

Этническая самокатегоризация у современных бурят осуществляется в первую очередь на основании культурно-языковых характеристик. Язык не занимает лидирующего положения среди этнодифференцирующих признаков, однако его эмоционально-психологическая ценность в глазах респондентов чрезвычайно высока. Достаточно высокий уровень этноаффилиативной потребности у бурят, особенно у бурят-сельчан, соседствует с космополитизмом и этническим нигилизмом. Помимо этого, национальному характеру современных бурят присущи такие свойства, как миролюбие, неконфликтность, терпимость. В коллективном сознании современных бурят репрезентация общероссийской, гражданской идентичности доминирует над ностальгической общемонгольской идентичностью.

В целом полученные данные позволяют сделать вывод, во-первых, о решающем значении регионально-локального фактора, включающего дифференциацию «город - село», для выбора языка и его значимости в структуре этнической идентичности, во-вторых, о наличии определенного конфликта идентичности у современных бурят, противоречивости ее характера, в-третьих, о том, что этнические общности нельзя рассматривать как гомогенные образования, и релевантность культурных маркеров может варьироваться внутри группы, в частности среди разных поколений, и в-четвертых, что в целом язык не может считаться диакритиком в отношении бурятской этничности, а связь «язык - культура» в отношении бурятского этноса может быть выражена – и выражается – посредством русского языка.

В заключении подводятся основные итоги диссертационного исследования, делаются теоретические выводы и обобщения, определяются направления дальнейшей разработки проблемы.

Основное содержание диссертации изложено в следующих публикациях автора:

Монография:

1. Хилханов идентичность и этносоциальные процессы в Бурятии: история и современность. – Улан-Удэ, ИПК ВСГАКИ, 2005. – 13,5 п. л.

Публикации в изданиях, рекомендованных ВАК РФ:

2. Хилханов региональной и этнической идентичности в Бурятии на современном этапе// Вестник Бурятского Университета. Серия 16: Политология, культурология. Вып.3.- Улан-Удэ, 20,8 п. л.

3. Хилханов аспекты изучения этничности: значение теории этнических границ Ф. Барта// Вестник Бурятского Университета. Серия 5: Философия, социология. Вып.11. – Улан-Удэ, 2005. – 0,8 п. л.

4. Хилханов идентичность бурят в историческом аспекте (на примере социально-экономических факторов)// Вестник Бурятского Университета. Серия 4. История. Вып.11.- Улан-Удэ, 2006. – 0,5 п. л.

5. О моделировании социальных явлений и процессов (на примере сводных статистических материалов Республики Бурятия)// Вестник Бурятского Университета. Серия 15. Социальная работа. Вып.1. Улан-Удэ, 2005. – 0,5 п. л.

6. Хилханов аграрного строя Забайкальской области на рубеже 19-20 веков// Вестник Бурятского Университета. Серия 4. История. Вып.3. Улан-Удэ, 2000. – 0,7 п. л.

Статьи в научных сборниках и журналах:

7. Хилханов и социальная стратификация: теоретические подходы// Социально-стратификационная дифференциация российского общества: материалы международной научной конфепенции: в 2 т. Т.1-М.-Улан-Удэ, 200п. л.

8. Хилханов глобализации и этническая идентичность// Буряты в контексте современных этнокультурных и этносоциальных процессов. Традиционная культура, народное искусство и национальные виды спорта бурят в условиях полиэтничности: сборник статей: в 3 т. Т.1-Улан-Удэ, 2006- 0,6 п. л.

9. Хилханов взаимосвязи этнических границ и традиционного способа производства у русских и бурят в конце 19 века// Культурное пространство Восточной Сибири и Монголии. - Улан-Удэ, 2006.- 0,8 п. л.

10. Хилханов этнической и социальной идентичности в современной Бурятии// Монголын соел, урлаг судлал. Улаанбаатар хот. 2005 он. - 0,5 п. л.

11. , Хилханова государства в современных этнических процессах и положении языков миноритарных этносов//Этнические процессы и традиционная культура. Серия Сибирь, Этнос, Культура. Вып.9. Москва-Улан-Удэ, 20п. л. (авторский текст не разделен).

12. Хилханов моделирования социальных явлений с использованием статистических материалов// Образование, культура и гуманитарные исследования Восточной Сибири и Севера в начале 21 века. Байкальские встречи 5. Том 1. Улан-Удэ. 2005 г. - 0,7 п. л.

13. , Хилханова экологического дискурса в социальном развитии Республики Бурятия// Кадровое и научное сопровождение устойчивого управления лесами: состояние и перспективы. Материалы международной конференции. Иошкар-Ола 2005. – 0,5 п. л. (авторский текст не разделен).

14. Хилханов интеллигенции в современных этнических процессах.// Интеллигенция и нравственность. Материалы Международной научной конференции. Том 2. Москва-Улан-Удэ.20,5 п. л.

15. Хилханов моделирование в системе социологического образования// Актуальные вопросы воспитательной работы в условиях ВУЗа. – Улан-Удэ,20,5 п. л.

16. Хилханов сохранения этнических границ в условиях глобализации// Бурятский язык и культура в условиях глобализации: Материалы международной научно-практической конференции.-Улан-Удэ, 200п. л.

17. Хилханов значение расового, этнического и гендерного факторов в современной социологии// Культурное пространство Восточной Сибири и Монголии: материалы 2 международной научно-практической конференции. Улан-Удэ. 2004 г. -0,6 п. л.

18. Хилханов межкультурной компетентности в процессе вузовского образования// Актуальные вопросы воспитательной работы в условиях ВУЗа: материалы международной научно-методической конференции. – Улан-Удэ, 2004. –0,5 п. л.

19. Хилханов Д.Л., Хилханова Э.В. Language and Ethnic Identity of Minorities in the post-Soviet Russia: the Buryat Case Study’, Journal of Language, Identity, and Education. USA. 2004. Vol.3, N2. – 1,9 п. л. (авторский текст не разделен).

20. Хилханов Д.Л., Хилханова Э.В. The Changing Dynamics of Language and Ethnic Identity Link by Russian Minorities: the Buryat Case Study’, Journal of Eurasian Research. Нижний Новгород. 2003. Vol.2, N 2. –0,8 п. л. (авторский текст не разделен).

21. , Хилханова этнос: этническая самоидентификация, культура и язык в современный период российской и мировой истории. Санжиевские Чтения-5. Материалы научной конференции. Часть1.- Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН,20,5 п. л. (авторский текст не разделен).

22. Хилханов определения социальных детерминирующих факторов в развитии культуры России и Бурятии// Культура народов Сибири: традиции и современность. Улан-Удэ. 20,5п. л.

23. Хилханов теории этнического развития: модели культурной диффузии// Культурное пространство Восточной Сибири и Монголии. ВСГАКИ. Улан-Удэ. 20,5 п. л.

24. , Хилханова и национальная идентичность (опыт дискурсного анализа)// Международный симпозиум «Байкальские встречи-3». ВСГАКИ. Улан-Удэ. 2001. Т.2.- 0,7 п. л. (авторский текст не разделен).

25. , Хилханова , дискурс средств массовой информации и язык// Материалы международной научно - практической конференции «Сибресурс-7-2001». Томск. 20,5 п. л. (авторский текст не разделен).

26. Хилханов подход в социально-культурных исследованиях// Проблемы культурологического образования: этно – региональные аспекты. Москва – Улан-Удэ, 19,3 п. л.

27. Хилханов проблемы при типологизации социальных процессов// Сборник научно-методических статей. Восточно-Сибирский Государственный Технологический Университет. Вып.6. Улан-Удэ, 19,5 п. л.

28. Хилханов создания и деятельности комиссии // Материалы научной конференции «Цыбиковские чтения - 7». - Улан-Удэ, 1,7 п. л.

29. Хилханов моделирование социальных процессов // Сборник научных статей. Восточно-Сибирский Государственный Технологический Университет. Вып.4. - Улан-Удэ, 19,3 п. л.

30. Хилханов комиссии Куломзина как источник для изучения крестьянского хозяйства в Забайкалье// Цыбиковские чтения: Проблемы истории и культуры монгольских народов. - Улан - Удэ, 1993.- 0,5 п. л.

31. Хилханов аспекты материалов обследования комиссией Куломзина Забайкальской области в 1897 г.// Рукопись депонирована в ИНИОН РАН 1.11.1993 г. - № 000. – 2,2 п. л.

32. Хилханов комиссии Куломзина и степень ее обоснованности// Информационный бюллетень Комиссии по применению математических методов и ЭВМ в исторических исследованиях при отделении истории РАН и ассоциации «История и компьютер». №9. Москва, 19,3 п. л.

Учебное пособие:

33. Хилханов проектирование и моделирование. - Улан-Удэ, 1999.- 2,2 п. л.

[1] Столкновение цивилизаций и изменение мирового порядка (отрывки их книги)// Pro et Contra. 1997. Т.2. №2..С.142-143.

[2] См.: Здравомыслов, А. Г., Цуциев, в постсоветском пространстве: соперничество теоретических парадигм, http: //www. inci. ru; Лурье, С. Размышления над притчей о слоне / С. Лурье. Теоретические подходы к исследованию национализма, http: // www. antropotok. archipelag. ru; Скворцов, , раса, способ производства: неомарксистская перспектива / // Журнал Социологии и социальной антропологии. – 1998. – Т. 1, № 1. – с. 53-71.

[3] Социальная и культурная дистанции. Опыт многонациональной России / Институт этнологии и антропологии РАН.-М.: Изд-во Института социологии РАН, 1998.-388 с.

[4] Например: , , Сусоколов : Учебное пособие. М: Аспект Пресс, 1999; , Цуциев в постсоветском пространстве: соперничество теоретических парадигм.// http:www. inci. ru.; С. Лурье. Размышления над притчей о слоне. Теоретические подходы к исследованию национализма.// http:www. antropotok. archipelag. ru.; Коротеева национализма в зарубежных социальных науках. М., 1999. С.14-15.; Тишков теории и политики этничности в России. М.,1997.

[5] Frederik Bart, ed., Ethnic Groups and Boundaries. Boston: Little, Brown. 1969.

[6] Hechter M. Towards a theory of ethnic change.// David B. Grusky, ed., Social Stratification. San Francisco.,1994.-p.489-495.

[7] Дробижева и этническая идентичность: противостояние или совместимость//Россия реформирующаяся. М., 2002. С. 213-244. Данная статья оперирует материалами масштабных эмпирических исследований в таких регионах страны, как Республика Татарстан, Республика Саха, Оренбургская область, Республика Северная Осетия –Алания и др.

[8] Хантургаева жителей Бурятии// Тезисы международной научно-практической конференции «Проблемы самоидентификации коренных народов».-Улан-Удэ,2006.

[9] Байкальская Сибирь: из чего складывается стабильность. Москва-Иркутск: Наталис, 2005.

[10] Абаева корни этнического самосознания и самоидентификации бурят в культурном и пространственно-временном измерении / Буряты в контексте современных этнокультурных и этносоциальных процессов. Традиционная культура, народное искусство и национальные виды спорта бурят в условиях полиэтничности: в 3 т. Диаспоры в контексте современных этнокультурных и этносоциальных процессов. – Т.3. – Улан-Удэ: Издательство Бурятского госуниверситета, 2006. – С.6.

[11] (ред.) Социальная и культурная дистанции. Опыт многонациональной России / Институт этнологии и антропологии РАН.- М.: Изд-во Института социологии РАН, 1998.- С.9.

[12] , Лагойда Николаевич Гумилев как ученый и философ: Теория этноса и этногенеза, ее социально-философские аспекты и научные истоки.- Улан-Удэ: Изд-во БГУ, 2000.-С.91.

[13] Farley J. Majority – Minority Relations. – N. Y., 1982. – P. 23.

[14] Ильин социального неравенства (структуралистско – конструктивистская парадигма) // http: www.socnet.narod.ru.

[15] , Зайнетдинов стратификация: Теоретические подходы, концептуальные модели, тенденции развития. Уфа: 2004.

[16] , Зайнетдинов стратификация: Теоретические подходы, концептуальные модели, тенденции развития. Уфа: 2004.-С.55-57.

[17] Первая всеобщая перепись населения Российской империи 1897. Т.LXXX. Якут. Область. Спб., 1905.-_С.80.

[18] Михайлов этнос в свете современных социальных изменений.//Путь предков. №14,2005.

[19] Культурные процессы в Республике Бурятия: оценки в глазах населения (опыт социологического изучения). Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2004. - С.14.

[20] Рандалов и этнополитические процессы в среде бурятского народа//Буряты / Отв. ред. ЛЛ. Абаева, ; Ин-т этнологии и антропологии им. -Маклая. – М.: Наука, 2004. - С.568-577

[21] Дробижева и этническая идентичность: противостояние или совместимость// Россия реформи-рующаяся. М., 2002. С. 213-244.

[22] Баинова состав населения РБ.//Путь предков. №

[23] Этнополитическая ситуация в Республике Бурятия//Байкальская Сибирь: из чего складывается стабильность. Москва-Иркутск: Наталис, 2005.-С.61

[24] Язык и этнос на рубеже веков: Этносоциологические очерки о языковой ситуации в Республике Татарстан. – Казань: Магариф, 2002.

[25] Елаева доминанты этнической идентичности бурят // Гуманитарные исследования молодых ученых Бурятии. – Улан-Удэ: БИОН СО РАН, 1996. – С. 106.

[26] Мантатов // Материалы Всебурятского съезда по консолидации и духовному возрождению нации (22-24 февраля 1991 года). – Улан-Удэ, 1996. – С. 108.

[27] Под культуроведческой компетенцией понимается знание бурятского речевого этикета, народных игр, обрядов, обычаев, изобразительного искусства, устного народного творчества, наименований предметов и явлений традиционного быта, а также невербальных средств общения.

[28] , О современных традициях проведения обряда обоо тахилган у забайкальских бурят // Проблемы истории и культуры кочевых цивилизаций Центральной Азии. Т. I. Археология. Этнология: Материалы международной научной конференции. – Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 2000. – С. 329-334.