Энциклика Папы Пия X об учении модернистов. Патриархам, примасам, архиепископам, епископам и другим местным властям пребывающим в мире и общении с апостольским престолом (стр. 2 )

Насколько все это далеко от католическаго учения, мы уж видели из постановлений Ватиканскаго Собора. Ниже мы скажем, каким образом эти положения, в связи с упомянутыми уже заблуждениями, открывают дорогу атеизму. Здесь же мы хотим только заметить, что из изложеннаго учения об опыте, в связи с учением о символизме, следует, что всякую религию, не исключая и языческих, нужно считать истинной. Разве не во всех религиях встречается такой опыт? Многие удостоверяют, что это так. По какому же праву модернисты стали бы отрицать истинность религиознаго опыта, пережитаго магометанином и присваивать истинный опыт одним католикам? И, действительно, модернисты не отрицают этого: тайно или явно, но они признают все религии истинными. Очевидно, что иначе им и невозможно думать. Ибо на основании чего, следуя их учению, можно считать какую либо религию ложной? Конечно или на основании ошибочности религиознаго чувства, или на основании ложности созданной разумом формулы. Но религиозное чувство по существу всегда одно и то же, хотя оно и может быть более или менее совершенным; для того же, чтобы разсудочная формула была истинной, достаточно, чтобы она соответствовала религиозному чувству, и удовлетворяла бы верующаго человека соответственно уровню его умственнаго развития. При сравнении различных религий модернисты, в лучшем случае, могут утверждать превосходство католической религии лишь на том основании, что она более жизненна, а также, что она более достойна называться христианской, т. к. более всех других религий отвечает началам христианства.

Нельзя удивляться таким выводам, так как они вытекают из признанных посылок. По весьма удивительно то, что находятся такие католики, миряне и священники, которые, хотя и ужасаются, хотим мы думать, таким чудовищным утверждениям, однако ведут себя так, как будто бы вполне их одобряют. Ибо они восхваляют учителей этих заблуждений и выказывают им публично такое уважение, что легко подумать, что они чтут не людей, не лишенных, быть может, некоторых достоинств, но те заблуждения, которыя они открыто исповедуют и всеми силами стараются распространять.

Другим пунктом философии модернистов, совершенно непримиримым с католическим вероучением является то, что свой взгляд на опыт они также переносят и на предание, и, таким образом, совершенно уничтожают предание в том смысле, как его понимает Церковь. Ибо модернисты понимают предание таким образом, что это есть некоторое сообщение другим людям путем проповеди первоначальнаго опыта, выражаемаго в интеллектуальных формулах. Поэтому они приписывают этим формулам не только значение представления, но и некоторую силу внушения, которая, действуя на верующаго, пробуждает в нем уснувшее религиозное чувство и возбуждает некогда пережитый религиозный опыт, действуя же на еще неверующаго, впервые порождает эго чувство и создает этот опыт. Таким путем религиозный опыт распространяется среди людей и не только среди современников путем собственно проповеди, но из поколения в поколение путем книг и устной передачи. — Сообщенный таким образом опыт иногда укореняется и остается живым, иногда же ветшает и умирает. Если он остается жить, то модернисты считают это признаком истинности, т. к. они отождествляют истинность с жизненностью. Отсюда снова можно сделать вывод, что все существующия религии истинны.

Теперь, возлюбленные братья, у нас более чем достаточно материала для выяснения взгляда модернистов да отношение веры к науке, прячем наукой они называют и историю. Прежде всего они утверждают, что объекты знания и веры совершенно различны и независимы, ибо вера направляется только на то, что наука признает для себя непознаваемым. Поэтому различны области их деятельности. Наука имеет дело с феноменами, до которых нет дела вере; напротив, вера направляется на божественное, совершенно неведомое для науки. Отсюда вытекает, что между верой и наукой никогда не может быт столкновений. Если каждая остается в своей области, то оне никогда не могут впасть в противоречие друг к другу. Они не согласятся с тем, что в природе бывают такия явления, которыя имеют отношение и к вере как, например, человеческая жизнь Иисуса Христа. Ибо, хотя эти явления и принадлежат к феноменам, но, посколько они проникнуты жизнью веры и вышеуказанным способом п р е о б р а ж е н ы и искажены верой, они изъяты из чувственнаго мира. и отнесены к миру божественному. Поэтому, на вопрос, действительно ли Христос совершал чудеса и пророчествовал, действительно ли он воскрес и вознесся на небо, агностическая наука отвечает отрицательно, а вера утвердительно. Но из-за этого не возникает противоречия между ними. Ибо отрицательный ответ дает философ, обращающийся к философам и разсматривающий Иисуса Христа исключительно с точки зрения исторической реальности; утвердительный же ответ дает верующий, обращающийся к верующим и разсматривающий жизнь Христа, как вновь переживаемую верою и в вере.

Однако, большой ошибкой было бы заключить отсюда, что наука и вера нисколько не зависят друг от друга. Действительно, наука независима от веры, но вера подчинена науке и притом не в одном, а в трех отношениях. Во-первых, нужно обратить внимание на то, что во всяком религиозном факте за исключением из него божественной реальности, полученной им от религиознаго опыта, все остальное, в особенности же религиозныя формулы, относятся к области феноменов и, следовательно, подлежат ведению науки. Верующий может, если хочет, выходить за пределы мира, но поскольку он все же остается в мире, он волей неволей, подчиняется законам, контролю и суждениям науки и истории. Во-вторых, хотя мы и сказали, что Бог является объектом одной только веры, во это относится только к реальности Бога, а не к идее Его. Ибо идея подчинена науке посколько последняя логическим, как говорят, путем возвышается до абсолютнаго и идеала. Поэтому философия или наука имеет право мыслить идею Бога, развивать и исправлять, если к ней примешивается нечто чуждое. Отсюда правило модернистов согласно которому религиозное развитие должно сообразоваться с развитием нравственным и умственным, а, следовательно, no выражению одного их учителя, подчиняться ему. В-третьих, наконец, человек не терпит в себе раздвоения; а потому для верующаго возникает некоторая внутренняя потребность так согласовать веру с наукой, чтобы она ни в чем не противоречила общему научному представлению о мире. Таким образом выходит, что наука совершенно независима от веры; напротив того вера, несмотря на признанную их разнородность, подчинена науке. — Все это, возлюбленные братья, прямо противоречит тому, чему учил Наш предшественник Пий IX: Во всем, что касается религии, философия должна не господствовать, но служить, не предписывать чему следует верить, но с разумной покорностью усваивать, не изследывать глубины тайн Божиих, но благочестиво и смиренно чтить их[2]. Модернисты совершенно извращают дело, почему к ним можно приложить то, что другой наш предшественник Григорий IX писал о некоторых богословах своего времени: Некоторые из вас, надутые точно меха тщеславием, тщатся невежественными новшествами нарушить границы, установленныя святыми Отцами; они приспособляют смысл священнаго писания к философскому учению рационалистов, не для того, чтобы принести пользу слушателям, но только чтобы выставить на показ свое знание... Соблазненные разнообразными и причудливыми учениями, они перемещают хвост и голову и подчиняют царицу служанке[3]).

Поведение модернистов, вполне сообразное с их учением, еще более выясняет их взгляды. Если их послушать и дочитать, то можно подумать, что они сами противоречат себе, что они не последовательны. Однако, все это они делают сознательно и намеренно, следуя своему мнению об отдельности веры и знания. Вот почему некоторыя страницы их книг таковы, что под ними подписался бы и католик; но переверните страницу — и подумаете, что ее диктовал рационалист. Пишут они историю: нигде нет упоминания о божестве Иисуса Христа, но с церковной кафедры они твердо Его исповедуют. В историческом повествовании они не упоминают о соборах и о святых отцах, но преподавая катехизис, они с уважением на них ссылаются. Они различают даже два вида экзегезиса: богословский или пастырский и научный или исторический. Подобным же образом, разсуждая о философии, истории или критике и, исходя из :того положения, что знание не зависит от веры, они, не боясь следовать по стопам Лютера, выказывают презрение к католическим наставникам, Святым Отцам, вселенским соборам и учительской власти Церкви. Если же их порицают за это, то они начинают жаловаться, что их лишают свободы. Исповедуя, наконец, что вера должна подчинятся знанию, они постоянно и открыто упрекают Церковь за то, что она упорно отказывается подчинять и приноравливать свои догматы к философским мнениям. Сами же они, отказавшись для этой цели от древняго богословия, пытаются ввести новое, которое во всем следует сумасбродствам философов.

3. Модернист, как богослов.

Два основных принципа: имманентность и символизм.

Теперь, возлюбленные браться, модернист является пред нами как богослов. Вопрос этот обширен но мы будем кратки. Дело идет о примирении веры с наукой и, конечно, чрез подчинение веры науке. Модернист-богослов заимствует принципы у модерниста-философа и применяет их к модернисту-верующему. Эти принципы суть: имманентность и символизм. Дело происходит очень просто. Философ утверждал, что принцип веры имманентен; верующий добавляет, что этот принцип есть Бог; богослов делает вывод: следовательно Бог имманентен человеку. Это и есть имманентность. Далее, философ установил, что всякое представление объекта веры есть только символ; верующий установил, что и объектом веры является Бог в себе; отсюда богослов заключает: все представления божественной реальности суть только символы. Это — богословский символизм. Далее, мы ясно увидим насколько эти заблуждения одно гибельнее другого. Скажем сначала о символизме. Во-первых, так как представления по отношению к объекту суть только с и м в олы его, то верующий, говорят они, должен остерегаться слишком привязываться к самой формуле, но пользоваться ею только для достижения абсолютной истины, которую формула в одно и то же время и раскрывает, и прикрывает и которую она безуспешно старается выразить. Во-вторых, так как по отношению к субъекту представления являются орудиями, то верующий, прибавляют они, должен пользоваться этими формулами лишь до тех пор, пока оне для него полезны; оне даны ему для того, чтобы помогать его вере, а не для того, чтобы мешать ей; из социальных соображений, формулы, признанныя общественной учительской властью выражающими общее религиозное сознание, должны пользоваться несокрушимым уважением, пока оне этой властью не будут изменены.

Что касается имманентности, то трудно установить, что на самом деле думают о ней модернисты, так как мнения их по этому поводу различны. Одни понимают имманентность в том смысле, что Бог более действует в человеке, чем сам человек; правильно понятое это мнение не заслуживает порицания. Другие понимают ее в том смысле, что действие Бога есть то же самое, что и действие природы, и что первая причина, таким образом, совпадает со второй, чем уничтожается порядок сверхъестественный. Третьи, наконец, истолковывают ее так, что вызывают подозрение в пантеизме, что, конечно, более всего согласуется с остальным их учением.

С принципом имманентности они связывают еще принцип, который может быть назван перманентностью Божества. Перманентность так отличается от имманентности, как отличается опыт, полученный путем предания, от личнаго опыта. Поясним дело примером, касающимся Церкви и таинств. Нельзя верить, говорят они, что Церковь и таинства установлены самим Христом. Это противно агностицизму, который признает в Христе только человека, религиозное сознание котораго, как и у всех других людей, сложилось постепенно; это противно закону имманентности, отвергающему такия внешния установления [4]); противно также и закону развития, согласно которому для развития семени требуется время и ряд сопутствующих благоприятных обстоятельств; противно, наконец, истории, свидетельствующей, что таково в действительности было течение дела. Но все же нужно утверждать, что посредственно и Церковь и таинство установлены Христом. Каким же образом? Они утверждают, что все христианския сознания некоторым образом уже содержатся в сознании Христа, как растения содержатся в семени, и, как побеги живут жизнью семени, так можно сказать, что все христиане живут жизнью Христа. Но мы верим. что жизнь Христа божественна, следовательно, божественна и жизнь христиан. Если же с течением времени в этой жизни возникли Церковь и таинства, то справедливо утверждать, что они получили свое начало от Христа и божественны. Совершенно также доказывают они божественность Святого Писания и догматов. — Этим, приблизительно, исчерпывается богословие модернистов. Запас, конечно, не большой, но слишком достаточный для тех, кто утверждает, что вера всегда должна повиноваться всем приказаниям науки. Всякому легко это приложить ко всему последующему.

До сих пор мы говорили о происхождении религии и о ея природе. Но религия порождает Церковь, догматы, богослужебиый обряд, св. книги и многое другое. Разсмотрим, что учат обо всем этом модернисты. Начнем с догматов. Мы уже указали выше их происхождение и природу: они порождаются некоторой потребностью или стремлением верующаго поработать над своим религиозным сознанием, чтобы прояснить его и в себе и в других. Работа эта состоит в углублении и объяснении первичной формулы, данной умом, но не в логичесюом ея разъяснении, а в согласном с обстоятельствами или, как они не совсем понятно выражаются, жизненном. Вследствие этого вокруг нея постепенно вырастают, как мы уже сказали, вторичныя (производныя) формулы. Объдиненныя в стройное учение, или (как они говорят) «доктринальное построение» и признанныя общественной учительской властью выражающими общее религиозное сознание — формулы эти получают название догматов. От догматов следует тщательно отличать богословския разсуждения: последния, хотя и не живут жизнью догматов, однако, не вовсе безполезны, как для примирения религии с наукой и предотвращения столкновений между ними, так и для внутронняго прояснения и защиты религии; иногда, наконец, они могут подготовить материал для будуящаго догмата.

О культе не было бы нужды много говорить, если бы под этим словом модернисты не разумели также и таинств, в учении о которых они впадают в величайшия из своих заблуждений. Они считают, что культ возникает из двоякаго рода побуждений и потребностей, ибо в их системе все, как мы видели, происходит по каким-нибудь внутренним побуждениям. Первой потребностью является потребность в чувственном выражении своей религии, другой — потребность распространить ее, что немыслимо без доступной чувствам формы и освятительных действий, которыя мы называем таинствами. Для модернистов таинства суть только символы или знаки, не лишенные, однако, силы. Чтобы пояснить эту силу они приводят пример некоторых слов, которым, как обычно говорят, повезло, потому что они способствуют распространению выражаемых ими глубоких и великих идей. Таинства находятся к религиозному чувству в таком же отношении как слова к идеям, и ничего более. Говоря яснее, таинства установлены только для того, чтобы питать веру. Но мнение это осуждено Тридентским собором: Если кто скажет, что таинства установлены только для того, чтобы питать веру,—да будет анафема[5].

Мы уже упоминали о природе и происхождении священных книг. По мнению модернистов, их можно определить как сборники опыта в известной религии, но опыта но обыденнаго, а чрезвычайнаго и замечательнаго. Так учат модернисты и о наших книгах ветхаго и новаго завета. Одвако, они предусмотрительно прибавляют к своим мнениям: хотя опыт имеет дело всегда с настоящим, однако, материал для себя он может брать и из прошедшаго и из будущаго, так как для верующаго прошлое становится настоящим, благодаря воспоминанию, a будущее — благодаря предвидению. Таким образом объясняется происхождение исторических и апокалипсических книг. — Итак, в этих книгах через верующаго говорит Бог; но только в силу Его жизненной имманентности и перманентности. Спросим ли мы о вдохновенности этих книг? Вдохновонность только интенсивностью своей отличается оть той потребности, которая побуждает всякаго верующаго к письменному и устному выражению своей веры. Нечто подобное мы имеем в поэтическом вдохновении, почему кто-то сказал: «Бог присутствует в вас. Он порождает в нас это пламя». Только в этом смысле Бога можно назвать причиной вдохновенности св. книг. — Зато в этом смысле, прибавляют они, вдохновенным является все содержание священных книг. В этом утверждении они могут показаться более правоверными, чем другие ваши современники, которые сокращают область вдохновения, исключая из него, например, так называемыя немыя цитаты. Но не следует судить по словам и по видимости. Ибо, если допустить согласно принципам агностицизма, что Библия есть человеческое произведение, написанное людьми и для людей, то к чему сведется вдохновенность ея, хотя бы богослову и было позволено в силу имманентности называть ее божественной? Хотя модернисты и приписывают вдохновенность всему содержанию священных книг, но в католическом смысле они вовее не допускають вдохновенности.

Фантазии модернистов о Церкви дают нам еще более материала. Они полагают, что Церковь порождена двоякою потребностью: с одной стороны всякому верующему, особенно если он обладает личным религиозным опытом, свойственна потребность сообщать свою веру другим, с другой стороны, когда вера делается общей или, как говорят, коллективной, является потребноеть образовать общество для сохранения, увеличения и распространения общаго сокровища. Итак, Церковь есть порождение коллективн a г о с о з н а н и я или соединение индивидуальных сознаний, которое в силу жизненной имманентности зависит от какого-нибудь перваго верующаго, — т. е. для католиков от Христа. — Далее, всякое общество нуждается в управляющей власти, которая направляла бы всех его участников к общей цели и в то же время благоразумно охраняла бы основы объединения, заключающиеся для религиознаго общества в догме и культе. Отсюда троякая власть в католической Церкви: дисциплинaрная, догматическая и богослужебная. Происхождением этой власти определяется ея природа, а природою — ея права и обязанности. В прежнее время существовало обшее заблуждение, что власть возникла в Церкви извне, а именно непосредственно от Бога и потому она считалась самодержавной. Но от этого пора отказаться. Как Церковь возникла из коллективнаго сознания, так же точно и власть жизненно возникла из самой Церкви. Следовательно, власть, как и Церковь произошла из религиознаго сознания и потому подчинена ему; если же она отвергает эту зависимость, то становится тиранией. Мы живем в такую эпоху, когда чувство свободы достигло своего апогея. В государственном строе общественное сознание создало демократический режим. Но сознание в человеке едино, как едина в нем жизнь. Поэтому, если церковная власть не желает возбуждать и поддерживать войну в глубочайшей области сознания, — она должна пользоваться демократическими формами; если она этого не сделает, то погибнет. Конечно, безумием было бы утверждать, что развивающееся теперь чувство свободы может пойти назад. Сдержанное же силой, — оно с тем большей силой вырвется потом и разрушит и Церковь и религию. — Соображаясь со всем этим, модернисты с величайшим старанием разыскивают способы примирить власть Церкви со свободою верующих.

Но Церковь должна сохранять дружественныя отношения не только внутри себя, но и вне. Ибо не одна она существует в мире, но существуют и другия общества, с которыми ей приходится вступать во взаимообщение. Нужно определить права и обязанности Церкви по отношению к гражданским обществам и сделать это нужно, исходя из природы самой Церкви, как она выяснена модернистами. Здесь находять себе применение те же самые принципы, что и при выяснении отношения между верой и наукой, с тою разницею, что там речь шла об объектах, а здесь о целях. Таким образом, как вера и наука чужды друг другу в силу различия их объектов, так чужды друг другу Церковь и государство в силу различия их целей: духовной для первой и светской для второго. Конечно, некогда можно было подчинять светское духовному, говорить о смешанных вопросах, в коих Церковь является госпожей и царицей, ибо Церковь почиталась учрежденной непосредственно Богом, как виновником сверхъестественнаго порядка. Но ныне это учение согласно отвергнуто и философией и историей. Следовательно, государство должно быть отделено от Церкви и католик от гражданина. Поэтому всякий католик, как гражданин, имеет право и даже обязан, пренебрегая властью Церкви, не считаясь с ея желаниями, ея советами, приказаниями и даже презирая ея осуждения, делать то, что кажется ему соответствующим общественной пользе. Предписывать под каким бы то ни было предлогом образ действия гражданину, — значит злоупотреблять церковной властью и с этим следует всеми силами бороться. — Принципы, из которых все это выведено, торжественно осуждены нашим предшественником Пием VI в апостольском постановлении Auctorem Fidei [6]).