Энциклика Папы Пия X об учении модернистов. Патриархам, примасам, архиепископам, епископам и другим местным властям пребывающим в мире и общении с апостольским престолом (стр. 3 )

Но школа модернистов не довольствуется разделением Церкви и государства. Точно так же, как вера, по их утверждению, в феноменальных элементах должна подчиняться науке, так и Церковь в светских делах должна подчинятся государству. Открыто они, может быть, этого еще и не утверждают, но логически они должны это допустить. Если согласиться, что в мирских делах государство является единственным хозяином, то, в тех случаях, когда верующий, не довольствуясь внутренними религиозными актами, пожелает перейти к внешним, например, установить таинства, необходимо заключить, что эти таинства подпадают под власть государства. Что же сказать тогда о церковной власти, все действия которой выражаются во внешних актах? Она должна совершенно подчиниться государству. Так как вывод этот необходим, то многие либеральные протестанты отказываются от всякаго священнаго культа и даже от всякаго внешняго религиознаго общения и пытаются создать религию, как они говорят, чисто индивидуальную. — Если модернисты еще не дошли до этого, то они требуют пока, чтобы Церковь добровольно пошла но тому пути, на который они ее толкают и приспособилась к гражданским формам. Таково их учение о власти дисциплинарной. Учение же о власти учительской и догматической еще гораздо хуже и гибельнее. Вот как представляют они себе церковное учительство. В религиозном обществе лишь тогда возникает истинное единство, если члены его имеют одинаковое религиозное сознание и пользуются для его выражения одной и той же формулой. Но для этого двойного единства требуется некоторый, как бы общественный ум, который отыскивал бы и создавал бы формулы, наиболее соответствующия общему сознанию; этот ум должен иметь власть предписывать общине созданныя им формулы. В соединении и как бы слиянии этих двух элементов: ума избирающаго формулу и власти ее предписывающей и состоит, по мнению модернистов, понятие церковнаго учительства. И так как учительство зарождается в индивидуальных сознаниях и служит пользе тех же самых сознаний, — то необходимо заключить, что оно должно подчиняться им и принимать формы, которыя наиболее популярны. Поэтому запрещать отдельным людям открыто и громко выражать свое сознание, преграждать дорогу критике, благодаря которой развиваются догматы, — значит не пользоваться властью на благо, но злоупотреблять ею. — Кроме того, пользоваться этою властью надо умеренно. Только тирания может осуждать и запрещать сочинения без ведома их автора, безо всяких объяснений, безо всякаго разбирательства. Поэтому здесь должно найти средний путь, дабы не страдали ни права власти, ни права свободы. Пока же католик должен публично выказывать полную почтительность церковной власти, но все же не отказываться оть своего образа мыслей.

Вообще же вот что предписывают они Церкви: т. к. цель церковной власти исключительно духовная, то нужно отменить всю ту внешность, которой она себя украшает для болышаго видимаго великолепия. При этом они, конечно, забывают, что, хотя религия и относится к душе, но не ограничивается ею и что честь, воздаваемая церковной власти, относится к установившему ее Христу.

Теперь, чтобы исчерпать вопрос о вере и ея отраслях, вам остается, возлюбленные братья, послушать, как учат модернисты о развитии их. Общим принципом их является то, что в живой религии все может, а потому и должно изменяться. Отсюда они выводят положение, которое можно разсматривать как главный пункт их учения, a именно эволюцию. Догматы, Церковь, священные обряды, книги, почитаемыя святыми, и даже самая религия, если только мы не хотим, чтобы они сделались мертвыми, должны подчиняться законам эволюции. Этому нельзя удивляться, если помнить, чему учать модернисты о каждом из этих предметов в отдельности. Вот как описывают модернисты сущность эволюции, которую они установили как общий закон. Прежде всего относительно религии. Первоначальная форма религии, говорят они, смутна и обща всем людям, т. к. происходит из самой природы и жизни человека. С развитием жизни начинает развиваться и она, но не в том смысле, что к ней прибавляются новыя внешния и случайныя формы, а в том, что религиозное чувство постепенно проникает в сознание. Совершается прогресс двух родов: во-первых, отрицательный, состоящий в исключении из религии всех чуждых ей элементов, как-то: родового или национальнаго чувства; во-вторых, п о л о ж и т е л ь н ы й, состоящий в умственном и нравственном улучшении человека, благодаря которому и понятие о божестве становится полнее и яснее, а религиозное чувство — утонченнее.

Для объяснения этого развития религии нет нужды прибегать к другим причинам, кроме тех, которыми объясняется ея возникновение. Однако, нужно упомянуть еще о некоторых необыкновенных людях (которых мы называем пророками, а самый славный между них — Христос). Они способствуют развитию религии, во-первых потому, что проявляют в жизни и речах нечто таинственное, что вера приписывает Божеству, а во-вторых потому, что обладают особым опытом соответствующим потребностям того времени, в которое они живут.

Прогрессивное развитие догматов порождается необходимостью преодолевать препятствия для веры, побеждать ея врагов, опровергать возражения. Сюда надо прибавить постоянное стремление к более глубокому проникновению в религиозныя тайны. Именно так и произошло то, что нечто божественное, что признавала в Христе вера, постепенно расширилось до такой степени, что, в конце концов, она признала его Богом. — В развитии культа главное значение имеет необходимость приспособить его к нравам и традициям народа, а также потребность пользоваться привычным значением некоторых актов. — Наконец, причиной развития Церкви является потребность приспособляться к историческим обстоятельствам и к существующим формам гражданских обществ. Воть что означает развитие применительно к отдельным вещам. Здесь особенно нужно отметить, прежде чем итти дальше, учение о необходимости и потребностях, которое является как бы основой и фундаментом того знаменитаго метода, который они называют историческим.

Чтобы покончить с эволюцией, надо обратить внимание на следующее. Конечно, эволюция вызывается необходимостью или потребностями; однако, если она управляется только ими, то легко преступает пределы предания, отрывается от жизненнаго первоначала и влечет скорее к гибели, чем к прогрессу. Чтобы полнее выяснить мысли модернистов, нужно сказать, что эволюция является равнодействующей двух сил, из которых одна стремится к движению вперед, а другая — к сохранению стараго. — Консервативной силой действующей в Церкви, является предание и ея представительницей является религиозная власть, юридически, — т. к. власти по своей природе свойственно охранять предание и фактически, — т. к. власть, не соприкасаясь с жизнью, совершенно или почти не ощущает побуждающих к прогрессу стимулов. Наоборот, сила прогрессивная, отвечающая внутренним потребностям, скрывается и действует в сознании частных лиц, особенно тех, которые ближе и теснее соприкасаются с жизнью. В этом-то и заключается, как мы уже сказали, возлюбленные братья, самый гибельный пункт учения модернистов, что они выдают мирян за прогрессивный элемент в Церкви. — Про - гресс и изменения возникают вследствие некотораго соглашения и компромисса между силой консервативной, т. е. властью церковной и силой прогрессивной, т. е. сознанием отдельных лиц. Ибо сознание отдельных лиц, по крайней мере некоторых из них, действует на сознание коллективное, а это созвание действует на носителей власти и принуждает их вступать в соглашение и затем исполнять заключенный договор.

Легко понять отсюда, почему удивляются модернисты, когда их порицают и наказывают. To, что ставится им в вину, они считают выполнением религиознаго долга. Они лучше всех знают потребности сознания, т. к. ближе соприкасаются с ним, чем церковныя власти: они как бы воплощают в себе все эти потребности, поэтому их долгом является публично говорить и писать. Пусть власть сколько хочет упрекает их; они основываются на сознании долга и внутренним опытом знают, что заслуживают не порицания, во похвалы. Кроме того они знают, что не может быть прогресса без борьбы, а борьбы без жертвы: пусть же они будут такими жертвами, как пророки и Иисус Христос. Они не чувствуют ненависти к преследующей их власти: ведь она выполняет тем свою обязанность. Они жалуются лишь на то, что она мало слушает их, чем задерживается совершенствование душ. Но придет час, когда власти придется уступить, ибо законам эволюции можно противиться, но отменить их нельзя. Итак, они следуют избранному пути, невзирая на порицания и осуждение, прикрывая личиной покорности свою безграничную дерзость. Притворно склоняя голову, они тем смелее добиваются всеми силами своего ума и энергии осуществления намеченной цели. И делают это они намеренно и сознательно: во-первых потому, что они стремятся влиять на власть, а не уничтожать ее, а во-вторых, потому, что для них важно оставаться в лоне Церкви, чтобы постепенно изменить коллективное сознание. Говоря это, они не замечают, что коллективное сознание не согласно с ними и что поэтому они не имеют права выдавать себя за его истолкователей.

Итак, возлюбленные братья, для учения модернистов и для их деятельности в Церкви не должно быть ничего устойчиваго и неизменнаго. В этом они имели предшественников, о которых наш предшественник Пий IX писал: «Э т и в р а г и божественнаго отк р о в е н и я, п р евознося человеческий прогресс, с безумной и святотатственной дерзостью хотят ввести его в католическую религию, как будто эта религия не есть создание Бога, но создание людей или некоторое философское открытие, подлежащее человеческому совершенствованию» [7]). В частности, в учении модернистов относительно откровения и догматов нет ничего новаго. Это учение осуждено уже в силлабусе Пия IX, где оно изложено так: «Божественное откровение несовершенно и, следовательно, подлежит постоянному и безконечному прогрессу, соответственно прогрессу человеческаго ума» [8]). Еще торжественнее оно осуждено на Ватиканском Соборе: «У ч е н и е р е л и г и и, открытое Богом не предоставлено человеческому уму, как философское построение, подлежащее усовершенствованию, но оно вручено как божественный залог Невесте Xристовой и должно быть сохраняемо верно и безошибочно истолковано. Поэтому, смысл священных догматов должен быть всегда сохраняем таким, каким однажды о б ъ я в ил a его Святая Мать Церковь и не следует никогда удаляться от этого смысла под п редл о го м; и под именем более глубокаго понимания» [9]). Этим, конечно, не воспрещается, а даже, наоборот, поощряется развитие наших знаний и даже относително религии. Поэтому Ватиканский Собор продолжает: «И т а к, п у с т ь возрастает и быстро совершенствуется из года в год и от поколения к поколению разум, знание и мудрость как отдельных людей, так и целой Церкви, но пусть это усовершенствование совершается в одном и том же роде, т. е. без изменения догматов, их толкования и понимания» [10]).

4. Модернист, как историк и критик.

Изучив взгляды модерниста как философа, верующаго, богослова, нам остается теперь разсмотреть его взгляды как историка, критика, апологета, реформатора.

Модернисты, посвятившие себя историческим изследованиям, по-видимому, очень безпокоятся, чтобы их не сочли философами и заявляют, чго они, напротив, совершенно чужды философии. Но это лишь самая хитрая уловка, пущенная в ход с целью избежать подозрения в том, что они напитаны предвзятыми философскими мнениями и поэтому, как говорят теперь, вовсе не объективны. Однако, несмотря на все это, очень легко обнаружить, что их история и критика являются чистой философией, и их историко-критическия заключения прямо выведены из их философских принципов.

Первыми тремя канонами у подобных историков и критиков являются те же уже разсмотренные нами философские принципы: агностицизм, преображение явлений верою и, наконец то, что мы сочли себя в праве назвать извращением. Отметим уже здесь отдельные выводы из этих принципов.

В силу агностицизма история, также как и наука, ограничена сферой явлений, следовательно, и Богь и всякое божественное вмешательство в человеческия дела должны быть отнесены к вере, как касающиеея только ея области. Поэтому, если встретятся какия либо явления, состоящия из божественнаго и человеческаго, каков Христос, церковь, таинства и мн. др. подобное, то их нужно расчленить и выделить элементы так, чтобы человеческое сделалось достоянием истории, а божественное было отнесено к вере. Отсюда обычное у модернистов различение Христа историческаго и Христа веры, Церкви исторической и Церкви веры, таинств историчееких и таинств веры и т. п.

Этот человеческий элемент, подлежащий ведению историка, разсматриваемый в том виде, как он открывается в памятниках, очевидно, преображен верой и поэтому оторван от исторических условий. Следовательно, нужно отделить, сделанныя верой прибавки, предоставив их вере и истории веры; так, когда дело идет о Христе, нужно отделить все, что в Нем превышает природу человека, как она изображается в психологии и определяется условиями места и времени, в которых он жил.

Кроме того, в силу третьяго философскаго принципа, даже то, что не выходит из области истории, они как бы просеивают на решете, причем отделяют и отбрасывают в область веры все, что по их мнению противоречит логике вещей или не соответствует лицам. Например, они изображают дело так, будто Христос никогда не говорил ничего такого, что превосходило бы понимание слушающаго народа, поэтому они выпускают из реальной Его истории и предоставляют вере все аллегории, встречающияся в Его речах. На основании какого же критерия производять они это отделение? На основании характера человека, занимаемаго им положения в обществе, его воспитания и совокупности обстоятельств, при которых осуществляюгся его действия; одним словом, если мы только правильно поняли — на основании чисто субъективнаго критерия. Они стараются поставить себя на место Христа: то, что они при подобных обстоятельствах сделали бы сами, все это они переносят на Христа.

Таким образом, скажем в заключение, они a priori и на основании некоторых принципов, взятых из философии, которой они придерживаются, хотя и уверяют, что игнорируют ее, — утверждают, что в называемой ими реальной истории, Христос не был Богом и не совершил ничего божественнаго, а как человек Он совершил и сказал только то, на что они сами дают ему право, переносясь к его времени.

5. Модернист, как критик.

Как история заимствует свои выводы из философии, так критика из истории, ибо критик, следуя доставленным историком данным, разделяет памятники на две части. To, что остается после вышеуказанной тройной ампутации, он относит к истории реальной, а остальное отбрасывает в область истории веры, т. е. истории внутренней. Он тщательно разграничивает две эти истории и, что нужно хорошо заметит, противопоставляет историю веры истории реальной именно потому, что последняя соответствует объективной действительности. Отсюда, как мы уже сказали, является двоякий Христос: один реальный, другой никогда не существовавший на самом деле, но относящийся к вере; один, живший в известном месте в известную эпоху, другой, живущий только в благочестивых размышлениях верующаго; таков, например, Христос по Евангелию Иоанна; это Евангелие, говорят они, все целиком есть лишь благочестивое размышление.

Этим, однако, не ограничивается господство философии в истории. После упомянутаго разделения памятников на два разряда, снова выступает философ со своим догматом жизненной имманентности и поучает, что все в истории Церкви следует объяснять жизненной эманацией, а так как причина или условие всякой жизненной эманации лежит в какой либо необходимости или потребности, то и всякий факт объясняется какой-либо потребностью и исторически следует за ней. Что же туг делает историк? Он снова изследует памятники, находящиеся в священных книгах или привлеченные из других мест, и составляет на основании их список сменявших друг друга потребностей, как оне проявлялись в Церкви, будучи направлены на догматы культ и другия стороны. Список этот в законченном виде историк передает критику, а тот привлекает к делу также памятники, относимые к истории Биеры, и располагает их по эпохам так, чтобы отдельные памятники всегда соответствовали данному историком списку потребностей, всегда помня правило, что потребность должна предварят факт, а факт разсказ о нем. Конечно, это иногда так и бывает: некоторыя части Священнаго Писания, напр., Апостольския Послания, действительно являются фактом, вызванным потребностью. Но, как бы там ни было, здесь признается законом, что хронология всякаго памятника должна быть определяема не иначе, как на основании времени появления в Церкви соответствующей потребности.

К этому присоединяется новая операция, ибо нужно еще установить различие между возникновением любого факта и его развитием; ведь то, что может возникнуть в один день, разрастается только с течением времени. Поэтому критик опять принимается за памятники, уже распределенные по эпохам и вынужден еще раз разделить их на две части, из коих одна относится к возникновению явления, а другая к его развитию, после чего он снова должен расположить их в хронологическом порядке.

Здесь снова вмешивается философ и заставляет историка вести свои изыскания так, как то предписывают правила и законы эволюции. Историк еще раз обследует документы и внимательно углубляется в обстановку и условия, в которых Церковь жила в известныя эпохи, в ея консервативную силу, во внутренния и внешния нужды, побуждавшия к прогрессу, во встречавшияся препятствия,—одним словом во все то, что выясняло бы, каким образом осуществлялись законы эволюции. После такой работы историк дает наконец очерк истории, сделанный в самых общих чертах. На помощь приходит критик, подгоняет последние документы, рука спешит писать и история готова.

Кого же, спрашивается, нужно считать автором этой истории? Историка или критика? Конечно, ни того, ни дру - гого, а философа. Все это—чисто априорное построение, переполненное притом ересями. Поистине жаль этих людей, о которых апостол сказал бы: суетны стали они в умствованиях своих... называя себя мудрыми, стали глупыми [11]); однако, они возбуждают негодование, когда обвиняют Церковь в том, что она перемешивает и подбирает памятники, чтобы они говорили в ея пользу. Они приписывают Церкви то, за что их самих явно упрекает собственная совесть.

Состав Библии и критика текста. Из такого раздробления памятников и их распределения по отдельным эпохам естественно следует, что нельзя приписывать св. книги авторам, имена которых оне носят. Поэтому модернисты не останавливаются перед утверждениями, что эти книги, в особенности Пятикнижие и три первых Евангелия сложились постепенно из какого-то первоначальнаго краткаго разсказа, путем добавлений и вставок, оказавшихся необходимыми либо для богословскаго и аллегорическаго толкования, либо только для связи различных отделов. Говоря яснее и короче, нужно признать жизненную эволюцию св. книг, порожденную эволюцией веры, и соответствующую ей. Следы этой эволюции, по их мнению, до того очевидны, что почти можно написать ея историю. Действительно, они и пишут эту историю и притом так уверенно, что кажется, будто они собственными глазами видели писателей, которые, каждый в свое время, делали добавления в св. книги. Чтобы подтвердить это, они призывают на помощь критику, называемую ими критикой текста, стараясь убедить, что вот такое-то слово или факт находятся не на своем месте, и приводят другие доводы в том же роде. Получается впечатление, что они вперед установили некоторые как бы: типы речей и повествований, на основании которых решают с полнейшей достоверностью, что стоит на своем месте и что: не на своем. Насколько они в праве делать подобныя заключения, идя таким путем, пусть каждый судит сам. Однако, всякий, кому приходится слышать, как они говорят о своих этих писаниях, обнаруживших в св. книгах столько несоответствий, может подумать, что этих книг никто до них даже и не перелистывал и что их не изучали до тонкости и во всех направлениях, почти безконечное множество ученых, далеко превосходящих их и дарованиями и эрудицией и святостью жизни. Эти мудрейшие Учителя были весьма далеки от того, чтобы: опорочивать какую либо часть свящ. Писания; наоборот, чем глубже изучали они его, тем большую благодарность воздавали Богу за то, что Он удостоил человека, таких откровений. Но, увы! эти наши Учителя пользовались при изучении св. книг не теми пособиями, которыми располагают модернисты, т. е. не взяли себе в качестве руководительницы философию, исходящую из отрицания Бога, и не признали себя самих нормой истины.