В ознаменование годовщины ближневосточных восстаний (стр. 1 )

Марк Васильев

В ознаменование годовщины ближневосточных восстаний

Вместо предисловия

Приведенный ниже текст как отклик на «размышления об арабских революциях» директора ИГСО , был по большей части написан в конце 2011 года, но, в силу объективных и субъективных причин его завершение отложилось почти на два месяца. За это время полюс политической напряженности в арабском мире медленно, но верно переместился из Магриба в Восточное Средиземноморье, и наибольшее внимание приковано сейчас к Сирии. В это же время в Тунисе Национальное учредительное собрание приняло «мини-конституцию», избрало президента и утвердило нового премьер-министра страны, что, по крайней мере, на время приглушило политические баталии. Режимы Алжира и Марокко, вопреки некоторым прогнозам, избежали сильных социальных потрясений. В противовес тому, создание новой политической системы в Египте осложняется все новыми всплесками насилия. На выборах в январе этого года почти 2/3 мест в нижнюю палату парламента АРЕ получили исламисты – «партия свободы и справедливости» - политическое крыло движения «Братья-мусульмане» и более консервативная «салафитская» партия Ан-Нур. Стоявшие во главе прошлогодних массовых протестов против режима Мубарака молодежные движения не смогли составить серьезной конкуренции исламистам. Однако, последние события в Каире и других городах АРЕ позволяют предположить, что главное противостояние в Египте идет между укрепляющимися элементами гражданских структур (пусть даже с доминированием исламского фактора) и «силовиками» , которые явно не торопятся отказываться от власти. В Йемене годичное противостояние власти и оппозиции привело, наконец, к отставке «почти пожизненного» президента Салеха, но, безальтернативная кандидатура его вице-президента на выборах больше напоминает шахматную рокировку, нежели «революцию». Что же касается Ливии, то, в рамках предисловия необходимо остановится на следующем. С ноября прошлого года по настоящее время наблюдается резкий спад информации, идущей из этой страны. А анализ тех сообщений СМИ, которые заслуживают доверия, порождает немалый пессимизм. В стране с момента падения джамахирийского режима по сие время отсутствует действенное правительство, армия и структуры гражданского общества. В каждой провинции Ливии – свои власти, которые воюют за сферы влияния и часто декларативно не подчиняются Переходному национальному совету.

Хотя текст озаглавлен как «Размышления об арабских революциях»[i], обращает на себя внимание определенная неравномерность анализа. Если отделить факты от собственно размышлений, видно, что автор много больше внимания уделяет Ливии, что не вызывает удивления из-за кровавой гражданской войны происходившей тогда в этой стране. Далее идут Тунис и Египет и, практически за кадром остались социальные катаклизмы в Йемене и Сирии. Особенно странным нам кажется «забвение» Сирии, в которой годичное противостояние власти и оппозиции достигает теперь наибольшей остроты. А международная напряженность, связанная с давлением на Дамаск США и ЕС вот-вот готова воспроизвести «ливийский сценарий» марта прошлого года. Наверное, стоит надеяться, что «Размышления об арабских революциях» будут иметь свое продолжение, несмотря на вовлеченность их автора в политические реалии России 2012. Ниже мы постарались структурировать некоторые тезисы «Размышлений» «от общего к частному» снабдив их необходимой рефлексией

Плебейские массы и «неправильные революции». В «Размышлениях» Борис много, пространно, и отчасти справедливо критикует российских левых за их «подозрительное» отношение к арабским революциям, как к неоформленному движению толпы, которое может легко (но трудно предсказуемо) менять направление. Равным образом критике подвергаются и те, кто прямо или косвенно трактует арабские революции как «неправильные», коль скоро, они не направляются авангардными левыми течениями. Единственно, что вызывает недоумение, это некоторая безадресность критики. Как нам кажется, среди российских левых есть и те, кто нормально относится к «неправильным революциям» если даже во главе их не стоят столь чаянные всеми нами «авангардные партии». Мы вполне согласны с тем, что и русская революция 1917 года была отнюдь «не классической» Автор этих строк, будучи 15-16-ти летним подростком нормально относился к «неправильной» иранской революции, ежедневно читая газетные статьи 79-80-го годов. Это отношение во многом сохранилось и до сих пор. Другой дело, что для современных революционных дефиниций на наш взгляд не утратили актуальность классические признаки революционной ситуации (кризис верхов, резкое обнищание масс, значимая политическая активность масс). И, сказать по правде, в некоторых упомянутых арабских странах, например, в Тунисе и Египте все эти признаки проявились с особой четкостью и рельефностью. Это не подлежит сомнению. Правда, прочтение «Размышлений об арабских революциях» дает понять, что помимо «неправильных революций», вероятно, бывают еще и «сверхнеправильные», фактором углубления которых является не кризис верхов или обнищание народных масс, а к примеру …. «упрямый полковник Каддафи», не желавший внимать намекам, посылаемым ему в виде бомбовых ударов НАТО. Впрочем, Восток - дело тонкое, а марксизм, как известно, не догма. Ислам как теология освобождения. Борис ставит вопрос о возможном формировании своеобразной «теологии освобождения» в рамках современного исламизма, ссылаясь, кажется, на Терри Иглтона (честно говоря, непрочитанного доселе нами автора). Вместе с тем, сам вопрос абсолютно очевиден. Ислам (и Коран в арабоязычной версии) распространился среди неарабских народов Ирана, Индии, Средней Азии и даже Балкан, прежде всего среди социальных низов, благодаря абсолютно категоричному осуждению стяжательства, ростовщичества, иных видов накопления богатств. Причем, Мухаммад бичевал за эти пороки, что называется, «невзирая на лица», даже если это касалось его ближайших родственников. См., в частности суру «Пальмовые волокна». Задолго до «теологии освобождения» вопрос привлечения антиимпериалистических исламских радикалов того времени обсуждался большевиками в 1918-20 гг. Для этого в марте 20-го года и был созван 1-й съезд народов Востока. Но, важно еще и другое. Со стороны некоторых исламских теологов также был проявлен большой интерес к Октябрьской революции, которую они трактовали как «ниспосланную Аллахом» за грехи колониализма и стяжательства. Достаточно упомянуть видного индийского теолога и поэта XIX-XX веков Мухаммада Икбала, который написал на фарси поэмы в честь большевиков и Ленина, причем последняя была представлена автором как разговор Ленина с Богом. Один из последователей Икбала Мухаммед Баракатулла (сопредседатель индийского «правительства в изгнании») был специально приглашен в Советскую Россию для чтения лекций в мусульманских регионах. Он же не единожды встречался с Лениным. Как считают специалисты по Среднему Востоку, в довоенные годы в Индии были сформированы многие принципы « республиканской формы исламского государства», которые потом были заимствованы и развиты иранскими шиитами[ii]. В 1920 году на Северо-западе Ирана во время т. н. «Гилянской республики» возник уникальный шанс, когда коммунисты могли создать единый фронт с исламскими партизанами-джангелийцами, выступавшими против монархии. К сожалению, он не был реализован и иранская революция года захлебнулась. Так что, вопрос отнюдь не новый. Противоречия исламского мира. Стимул революции или тормоз? Современный исламский мир наполнен не меньшими противоречиями, чем какой-либо другой этнокультурный социум. Даже наоборот, чаще эти противоречия выглядят гораздо острее. Отсюда и различное соотношение ислама и революционности. Если в Иране религиозная элита и плебейские массы верующих смогли найти общий язык, чтобы свергнуть монархию, установить республику и (по крайней мере на первых порах) потеснить ТНК, то в том же Сомали исламисты, несмотря на отсутствие альтернативы, оказались неспособны даже интегрировать общество. Начнем с Ирана. Касаясь иранской революции, постулирует странный (и, кажется, негативный) термин «духовно-политическая корпорация» Что сие значит, в тексте не расшифровано. Между тем, есть вполне хрестоматийные сведения, позволяющие понять, почему иранскую революцию возглавило шиитское духовенство с аятоллами во главе, а, к примеру, а египетские «братья-мусульмане», расстрелявшие Садата в 1981 году не смогли этого сделать. Просто шииты (и их духовные лидеры) за всю историю Ирана (и шиизма) никогда не рассматривали власть шахов как легитимную и, поэтому, имели под рукой соответствующую идеологию, чего не было у суннитов. Это был своеобразный ответ иранцев на исламизацию, проводимую арабскими халифами, а затем – тюркскими беками. Заслуга Хомейни как политического теоретика была в том, что он сумел совместить «ожидание сокрытого имама» с заимствованным у либералов принципом разделения властей через институт «Велаят-е-факих» (верховная власть духовного лидера). Это был реальный прорыв, позволявший отойти от чистой теократии и монархии и установить республиканскую форму правления. Если назвать «духовно-политической корпорацией» именно это, тогда неодобрительный тон БЮ не очень понятен. Без нее свержения монархии бы не произошло. Точнее, заменить ее было бы нечем. Ход мыслей автора «Размышлений» в этом вопросе становится более ясным, когда появляются строки о «превентивной термидорианской диктатуре» аятолл «придушивших революцию на раннем этапе». Они написаны вероятно не без влияния «теории термидорианского перерождения иранской революции Гейдара Джахедовича Джемаля», придуманной последним для смущения неокрепших умов молодой троцкистской поросли. На самом деле, с водой не стоит выплескивать ребенка. Хомейнистов, по нашему мнению, можно сопоставить скорее с жирондистами, которые сокрушили феодализм, но, в отличие от своих французских предшественников еще и прочно удержали социальные процессы в Иране под контролем. Что же касается иранских «исламских якобинцев» - муджахедин-е-хальк и их духовных лидеров аятолл Али Шариати и Талегани, то, увы, история не предоставила им шанса реализовать свои социальные концепции. Правда – это особый вопрос, который м. б. когда-нибудь будет развит. И последнее, никакой «интегрированной корпорацией» шиитское духовенство в Иране изначально не являлось[iii]. Среди него были как прикормленные шахом традиционалисты – противники любых перемен, так радикалы, типа Али-Шариати, готовые, вероятно идти по пути социального равенства гораздо дальше, чем Хомейни. Просто Хомейни победил в многолетней внутренней борьбе, начавшейся задолго до 79-го года, а история сослагательных наклонений, как известно, не любит.

Суннитское духовенство в течение всего своего существования оказалось настолько привязано к «власть предержащим», что, естественно, не смогло выработать «революционного самосознания». Поэтому, в Египте, Тунисе (сюда же можно добавить и Судан), исламское движение развивалось снизу, как протест против неравенства, колониализма, вестернизации и собственных феодалов. И, как правильно отмечает БЮ, оно нередко находилось в натянутых отношениях с официальным духовенством. Его проповедниками были либо странствующие дервиши, либо молодые интеллектуалы, воспитанные в традиционных нормах, но, знакомые с европейской культурой. Если в Судане со времен махдизма конца XIX века народное исламское движение развивалось и развивается в рамках суфийских орденов, то египетские «братья-мусульмане» и их тунисские коллеги стали строить свою деятельность по образцу политических партий. Нужно отметить, что и Тунис, и Египет достаточно рано оказались в орбите европейской экспансии. В Египте европейские политические институты стали утверждаться в период экспедиции Бонапарта, а в Тунисе, как и в Алжире, тремя-четырьмя десятилетиями позже. За годы колониализма в этих странах была сформирована вестернизированная элита. Поэтому, не удивительно, что возникшие в послевоенные годы движения против вестернизации в той или иной форме копировали структуру и методы своих оппонентов. Примечательно, что за их долгую историю существования, исламисты иногда пересекались с организациями левого толка, как, например, лидер тунисской «Ан-Нахды» Ганнуши. И в Тунисе, и в Египте исламские организации в течение десятков лет находились под прессингом властей (не в последнюю очередь за их борьбу против коррупционных правящих режимов). На наш взгляд именно такой «послужной список» дал египетским «Братьям-мусульманам» и тунисской «Ан-Нахде» шансы в борьбе. Хотя, как показали самые последние события, ныне лидеры исламистов, в частности, в Египте, отнюдь не чужды «политическому прагматизму» даже в таком, болезненном вопросе как сохранение или денонсирование Кэмп-Дэвидских соглашений между Израилем и Египтом. За это предательство их предшественники 30 лет назад расстреляли Анвара Садата во время военного парада. Так что, революция (вкупе с секуляризацией ислама) на арабском востоке еще преподнесет немало сюрпризов, подъемов и откатов.

Особая ситуация сложилась с исламскими движениями в Ливии. Изначально, с середины XIX века на ее территории господствовал суфийский орден сенуситов, которые сплотили племена Сахары под лозунгами племенной демократии, веры и эгалитаризма и многие десятилетия сопротивлялись турецкой, французской и итальянской экспансии. Светской альтернативы у них не было, если не считать короткого периода существования Триполитанской республики годов, подавленной итальянским колониализмом. Европейские политические институты в Ливии стали внедряться только при Муссолини и четко ассоциировались с колониальным рабством. Но, после второй мировой войны империализм оказался хитрее. Он справился с народным движением сенуситов очень простым способом – дав «лучшим его представителям» власть и богатство. Последствием сенуситской монархии во главе с королем Идрисом I была стремительная деградация недавних «борцов за правое дело» и деградация ливийского общества в целом. Последние годы королевства ознаменовались бесконечной чехардой премьер-министров, запрещением политических партий и какой-либо оппозиции[iv]. Переворот 1969 года, совершенный молодыми офицерами во главе с Муаммаром Каддафи произошел бы рано или поздно. И вместе с ним Ливия освободилась от иностранного военного присутствия и стала светским государством, в котором, в отличие от соседнего Туниса законы не были направлены на борьбу с традицией и религией. (Тезис БЮ, дескать, Каддафи «навязывал ливийцам свой вариант исламизма» комментировать не хочется, дабы не обижать автора «Размышлений»). Новый этап ливийского исламизма как организованной силы, начался много позже, в конце 70-х годов и был напрямую связан с советско-американским противостоянием в Афганистане. Тогда в эту страну стали просачиваться мусульманские радикалы, прежде всего из Киренаики. Отсюда вывод ливийский исламизм последних 30-ти лет 1) формировался как течение в значительной степени вне Ливии, а именно, в тренировочных лагерях Пакистана 2) отличался много большим влиянием фундаменталистских идей, а в организационном аспекте, был интегрирован в нелегальные фундаменталистские сети. Региональные особенности (и соперничество) были также сильно выражены. Большая часть ливийских исламистов происходила либо из Киренаики, либо из Мисураты. Последний аспект ярко проявляется в теперешней клановой борьбе.

В заключение данного пункта хотелось бы дать еще один комментарий. БЮ, справедливо сетуя на неумение европеизированных левых понимать язык масс Востока, пишет: «Ключевой культурно-политический вопрос арабских революций состоит не к противостоянии ислама и секуляризма, а в том насколько, когда и как сам по себе ислам подвергнется в ходе революционных перемен секуляризации, какие идейные течения на этой основе вырастут и насколько они станут сильны в массах». Мысль, безусловно, интересная, но, опять-таки, хотелось узнать что именно имеет в виду автор в каждом конкретном случае. Парламентаризм сравнительно политизированных Ан-Нахды и египетских «Братьев мусульман», на что акцентирует внимание Борис, думается, действительно когда-нибудь, приведет к «разложению политического ислама». Что же касается Йемена, Бахрейна, Ливии, то там все обстоит и сложнее и экзотичнее.

Кстати, и в ХХ веке во времена революций, затрагивавших мусульманские регионы, ислам уже подвергался «секуляризации изнутри» Т. е, отсылать читателя к гуситам, или голландским революционерам XVI века излишне. Можно вспомнить, например джаддидов русской революции, значительная часть которых, имея разную степень радикализма, сыграла немаловажную роль в победе большевизма на территории Башкирии, Татарии и Средней Азии. Достаточно известной фигурой был бывший джаддид и «первый левый оппозиционер» РКП Мирсаид Султангалиев[v]. Секуляризация ислама изнутри весьма последовательно происходила в Ливии при Каддафи, но на совершенно иной основе. «Зеленая книга» явилась своеобразной и не лишенной оригинальности попыткой совместить традиционный племенной (и коранический) эгалитаризм с некоторыми западными левыми теориями. Даже в Иране упомянутая мной раньше концепция «исламской республики», разработанная Хомейни была элементом той же секуляризации изнутри (или, по крайней мере, движения к ней). В течение тысячи лет до этого шииты приходили к власти в разных районах исламского мира, но никто из них не мог и помыслить об иной форме правления кроме теократической монархии с потомком пророка во главе уммы.

Экономический базис восточных революций. Египет, Тунис, Иран, …. и Ливия. «Социальные язвы» большинства ближневосточных режимов, сотрясаемых ныне массовыми протестам, лежали, что называется, на поверхности. Любой человек, поживший несколько дней в Каире и имевший возможность самостоятельного передвижения, не мог не заметить гигантской перенаселенности города, огромных мусорных свалок, полного запустения в коммунальной сфере, жизни людей даже в могильных склепах, унизительной индустрии вымогательства денег у иностранцев всеми возможными обманами. Последствия политики «Инфитаха» (открытых дверей) строителем которой по указке американских советников был Анвар Садат, привела к тому, что в Каире стали водится деньги, которые можно было зарабатывать различными легальными и нелегальными методами. Естественно, население потянулось в столицу. Современным российским читателям это будет понятно. А те из них, кто побывал в Каире и поднимался на минареты Ибн Тулуна или Баб-эз-Зувейла, навсегда запомнят крыши бесконечно надстраивающихся домов, куда селились прибывавшие в поисках счастья провинциальные родственники каирцев. Заканчивалось это тем, что дом когда-нибудь рушился под собственной тяжестью или опрокидывался. Мубарак (стоит ему отдать должное) хотя и поджимал оппозицию, но, старался не перегибать палку и не терять имиджа перед Западом или Россией. Тем не менее, он не только оставил в неприкосновенности социально-экономическую политику Садата, но и пошел по этой дороге много дальше. Даже внешне именно Садат (а отнюдь не Насер) был при Мубараке возведен в Египте в культ. Место гибели Садата было превращено в великолепный мемориальный комплекс. Его же именем названа главная станция каирского метро, располагавшаяся (по горькой иронии) прямо под площадью Тахрир. Так что, каирский социальный протест был логичен и ожидаем. Думается, то же самое можно сказать и о Тунисе (хотя, автор этих строк никогда не посещал данную страну и не имеет личных впечатлений), однако, сообщений о первенстве Туниса в североафриканском неолиберализме более чем достаточно. Если добавить к этому авторитарные методы вестернизации, законодательно внедрявшиеся еще до Бен Али, то сопоставление с Египтом вполне логично. К слову сказать, пусковым механизмом тунисской революции явилось самосожжение мелкого торговца-ремесленника, у которого власти просто так отобрали все, лишив его и его семью средств к существованию. Иными словами, БЮ абсолютно прав, описывая объективные предпосылки египетской и тунисской революции и указывая на то, что режимы этих стран десятки следовали экономическим доктринам, диктуемым МВФ и Всемирным банком. Мировой экономический кризис обернулся для них кризисом социальным.

Теперь перенесемся на тридцать лет в прошлое, вспомнив причины иранской революции. Шах Мохаммед Реза Пехлнви считал себя просвещенным монархом, не чуждым восприятию экономических новаций. Провозглашенная на рубеже 60-х и 70-х годов «Белая революция» должна была по его замыслу вывести Иран в региональные лидеры. И главными помощниками в этом «благом деле» стали нефтяные и прочие ТНК. Иран (как и садатовский Египет) еще в 70-е годы стали полигонами для отработки экономических экспериментов будущей неолиберальной глобализации. Обе эти страны настежь открыли двери иностранному капиталу. В Иране (по причине гигантских запасов нефти) последствия реализовались и катастрофичнее, и быстрее, чем в Египте. Во-первых, дешевые товары с Запада резко подорвали конкурентоспособность собственной промышленности и привели к разорению множества местных торговцев. Во-вторых (что более важно) раздача земли для разработки нефтяных месторождений резко усилило итак значительное аграрное перенаселение. Надо учитывать, что большую часть территории Ирана занимают горы и каменистые пустыни, малопригодные для земледелия и скотоводства. До «Белой революции» крестьяне зимой и осенью часто нанимались на сезонные работы в городе, а летом что-то получали со своих скудных наделов и пастбищ. В конце 70-х годов эти земли массово передавались американским ТНК. В этом отношении политика шаха внешне напоминала систему «огораживаний» в позднесредневековой Англии. Однако, в отличие от последней, городская промышленность Ирана не смогла впитать такое количество внезапно обездоленных масс. Они не становились пролетариями в полном смысле этого слова, а опускались на городское дно, существуя случайными заработками и подаянием. Базар и мечеть – были единственными социальными институтами, которые хоть как-то могли поддержать их жизнь, а шах и западные ТНК, лишившие их всего стали главными врагами. Именно такие полупролетарские массы (лути на языке фарси) шли на штыки шахской армии и массово гибли под автоматными очередями в 1978-79 годах в дни священного для шиитов месяца мухаррама[vi]. Особой альтернативы у них, впрочем, не было. Либо, в конце концов, загнуться от голода в тегеранской подворотне, либо, погибнуть там, где «на миру и смерть красна».