Семантика художественного пространства в лирике (стр. 3 )

Отрицая земную, страстную любовь как духовный тупик и болезненное состояние, Цветаева стремится одухотворить ее. Это приобретает спациальный характер. Стремление вырваться из «неправильного» мира, так же как из объятий возлюбленного, буквально возносит героиню Цветаевой в самые высокие небесные области. Тяготение влюбленных к разным пространствам разъединяет их, создавая между ними духовно и топологически непреодолимые расстояния. Желание героини одухотворить любовь увлекает ее возлюбленного в небеса – область настоящего высокого чувства, но, не имея ни того «вожатого», который есть у поэта, ни его героического духа, который не страшится непрестанного возрастания, ее возлюбленный либо падает с высот, возвращаясь в земной мир, либо просто отказывается от тех высоких благ и высоких прав, которые хочет открыть и подарить ему она. Он не герой, не спартанец, он тот обычный Адам, который, обольстившись Лилит, понимает, что ему не нужна ни спартанка, ни амазонка, поэтому возвращается в земной мир, к земной Еве и к неодухотворенной, земной любви.

В решении темы пола и любви Цветаева резонирует с настроением эпохи первых десятилетий XX века, активно и в определенной степени болезненно рефлектирующей над темой эроса и пола. Среди тех идей, которые могли оказать влияние на цветаевский дискурс, можно с уверенностью назвать идеи Платона, актуализованные XX веком, идеи М. Волошина, , Вяч. Иванова, О. Вейнингера.

В частности, особенно актуальными для Цветаевой оказались платоновские образы Земной и Небесной Афродиты. Выбор Земной Афродиты чреват потерей поэтического дара; забвение Земной Афродиты во имя высокой дружбы с божественными отроками равносильно поэтическому откровению – поэт обретает обостренный слух, иное, истинное зрение, он становится богоподобен, причисляется к небесной касте поэтов, художников, творцов, живущих в небесном пространстве божественного искусства.

Стремление лирической героини одухотворить любовь реализуется как движение в небесное пространство, к божественным отрокам – в мужской мир, или «Град друзей» («Помни закон…»), который не приемлет женского. Соответственно, итог одухотворенной любви – это всегда соратничество, но не любовные отношения.

Второй раздел третьего параграфа – «Топосы влюбленных: отсутствие общего пространства» – посвящен выявлению причин принципиальной невозможности осуществления одухотворенной любви в поэтическом мире Цветаевой и оснований разъединенности влюбленных.

Отсутствие пространства, в котором влюбленные могли бы встретиться, а их любовь – осуществиться, объясняется также их разминовением во времени. Стремительность движения героини не совпадает с жизненными темпами возлюбленного. Скорость ее «врастания» в будущее, синонимичное в поэзии Цветаевой вечности, не совпадает с человеческими скоростями. Так между ней и ее возлюбленным образуется пространственный и временной провал.

Любовь, в понимании Цветаевой, не имеет никакой возможности осуществиться. Она может быть только непрерывностью боли, которая определяется либо неизбежным разминовением влюбленных, либо равновеликостью, когда он и она спартанцы, не уступающие друг другу ни в силе одухотворенного чувства, ни в богоподобной героике натуры.

Любовь в поэтическом мире Цветаевой представлена как любовь-разминовение, для которой определяющим становится принципиальное несовпадение («Час Души», цикл «Н. Н.В.», «Овраг», «Наклон», «С этой горы, как с крыши», «Я – есмь. Ты – будешь. Между нами – бездна», «Ночи без любимого – и ночи…» и др.) и как любовь-равновеликость, которая состоит именно в совпадении, однако влекущем за собой изменение самой сущности любви, ее переход в иное качество – в соратничество, в высокую дружбу, в любовь брата и сестры. Это не любовь-эрос, но любовь-агапэ, исключающая всякое влечение и всякую страстность («Ростком серебряным…», циклы «Двое», «ICI – HAUT», «Ученик» и др.).

В третьей главе – «Земля и небо в поэтическом мире М. Цветаевой» – описывается пространственная макроструктура поэтического мира Цветаевой, устанавливаются характеристики каждого структурного уровня в сложной пространственной парадигме.

В первом параграфе – «Топология земного мира» – рассматриваются основные характеристики земного бытия в лирике Цветаевой.

«Скудный», «искривленный» земной мир перенимает признаки «нижнего» мира и понимается как место мучений, напоминающих адовы муки. Так называемый подземный мир в пространственной структуре поэтического мира Цветаевой отсутствует. В пространственном отношении его место занимает водный и подводный мир, который имеет иную функциональность, нежели подземный мир. Отсутствие подземного мира как такового обусловлено тем, что сам материальный мир понимается Цветаевой как ад.

Поскольку для Цветаевой настоящий, истинный мир – это мыслимый мир, в котором не дело является действием, а мысль, то земное существование, утверждающее обратное, приобретает статус неистинного и становится источником страданий. В земном мире тот, кто избирает главным онтологическим «жестом» мысль, а не действие, обречен быть изгоем.

Один из существенных лейтмотивов цветаевской лирики – стремление к отсутствию в земном мире, пребывание не просто в состоянии отчуждения от него, но в состоянии непрестанного «вычеркивания» из него, что можно сформулировать и как отказ от земного мира, от его данности, в которой она вынуждена существовать.

Ощущение гостевания в земном мире продиктовано тем, что все, не преображенное усилиями души, Цветаева выносит за рамки своего мира (мира Души) и именует жизнью. Такое именование связано с инвертированием отношений жизни и смерти в художественном мире Цветаевой: жизнь является смертью, а смерть – жизнью. Событие смерти понимается как возвращение к истинному бытию, а жизнь – как временное, причиняющее боль расставание со своей духовной сущностью и облачение в человеческие одежды плоти: «С заоблачных нигдешних скал, / Младенец мой, / Как низко пал! / Ты духом был, ты прахом стал <…> Но встанешь! То, что в мире смертью / Названо – паденье в твердь <…> То, что в мире – век / Смежение – рожденье в свет. / Из днесь – / В навек» («Сивилла – младенцу»).

Тотальная несвобода в поэтическом мире Цветаевой тесно связана с пространственной ограниченностью. Земной мир – это пространство сковывающей, обездвиживающей тесноты: «Существования котловиною / Сдавленная, в столбняке глушизн, / Погребенная заживо под лавиною / Дней – как каторгу избываю жизнь. / Гробовое, глухое мое зимовье» («Существования котловиною…»), «Мир – это стены. / Выход – топор <…> В теле – как в стойле. / В себе – как в котле» («Жив, а не умер…»).

Одно из самых негативных качеств земного мира – ограниченность человеческого слуха земными звуками, невосприимчивость слуха к сакральному, что для поэта означает поэтическую глухоту. Поэтому земной мир можно назвать глухим. Цветаева определяет состояние, в котором находится поэт в материальном мире как «столбняк глушизн» («Существования котловиною…»). Глухота, неспособность расслышать звуки, исходящие из инобытийного пространства, квалифицируется как смерть поэта, потеря голоса.

Земной мир – душный мир, в нем мало свежего воздуха. Невосприимчивость человека к сакральному миру объясняется задымленностью земного пространства. Между пространством «верха» и «низа» располагается практически непреодолимая дымовая завеса. Все попытки проникнуть за ее пределы терпят неудачу. Дым квалифицируется как стена: «Бог! Благой! / Бог! И в дымовую опушь – / Как о́б стену…» («Побег»), «А Бог? – По самый лоб закурен…» («Заводские»).

Земной мир – абсолютно плоская поверхность. В материальном мире, согласно представлению Цветаевой, не только отсутствует пространственная свобода, но и недостаточно самого пространства. Объясняется это тем, что оно вытянуто в длину и распластано по земной поверхности. Вследствие этого пространство приобретает свойства дурной бесконечности. Мир предстает однонаправленным. Дурная бесконечность – та же теснота, поскольку однообразные, ничем не разрешающиеся изменения исключают возможность пространственной свободы: «Проводами продленная даль… / Даль и боль, это та же ладонь / Отрывающаяся – доколь? / Даль и боль, это та же юдоль» («Проводами продленная даль…»), «”Жизнь – рельсы! Не плачь!” / Полотна – полотна – полотна…» («Крик станций»).

Второй параграф – «Небесное пространство: иерархия уровней» – посвящен описанию многоуровневной макроструктуры поэтического мира Цветаевой, которая имеет следующую организацию:

1.  В центре располагается земной мир, который по своим

основным характеристикам (несвобода и отсутствие выбора между свободой и подчинением, пространственная ограниченность, теснота, глухота, задымленность, скудость, искривленность, отсутствие для человека преображающих возможностей, отсутствие поэтического вдохновения, одиночество, или сиротство человека) практически совпадает с характеристиками ада, в традиционных мифологиях представленного как пространство «нижнего» мира и осмысляется как место мученичества, избывания тяжелой, рабской повинности.

2.  От земного мира вверх:

— первый небесный уровень – самое низкое небо, расположенное в непосредственной близости к земному миру, «въезд» в обширные небесные пространства.

— второй небесный уровень – «мужское небо», или «Град Друзей»: мир поэтов, творцов, братьев по поэтическому труду, «божественных отроков». Расположен на склоне горы.

— третий уровень неба – «крыша мира», вершина горы. Представляет собой самую высокую (из доступных поэту) пространственную точку в структуре поэтического мира Цветаевой. Это пространство абсолютной духовности и абсолютной «блаженной пустоты».

Выше третьего неба продолжается многоярусная небесная бесконечность, недоступная лирической героине.

3.  От земного мира вниз:

— мост, на котором находится лирическая героиня, или заменяющая мост гладь воды, которые выполняют функции границы между земным миром и подземным. Мост находится в земном мире, но одновременно обозначает начало, точку отсчета нижнего мира.

В зависимости от контекста мост и гладь воды, как пространственные маркеры, могут замещать друг друга, но могут мыслиться и как разные пространственные уровни. Однако говорить об однозначной функциональности того и другого не приходится – они не являются неизменными в своих основных характеристиках.

— толща воды – практически не представлена, подразумевается, но «не осваивается».

— дно водоема – самый нижний уровень подводного пространства. Оно является своеобразной перевернутой «вершиной» в пространственной структуре мира Цветаевой, что, наряду с другими референциями, позволяет говорить о симметрии структурной «схемы». Пространства «верхнего» и «нижнего» мира являются зеркальными отражениями друг друга.

В третьем параграфе – «Поэтический мир Цветаевой как движущаяся субстанция» – исследуются те «импульсы», которые заставляют цветаевский мир, как и саму лирическую героиню, пребывать в состоянии непрестанных движений и трансформаций.

Возможность действительного перемещения в инобытие, например, дают образы, «сшивающие» земной мир и небесный. Это дождь, деревья, луч, реки, ручьи, лестница, гора, скала, вулкан, сопки и некоторые другие. Их объединяет то, что они создают подвижный, беспокойный мир. Его границы постоянно разрушаются, устойчивая структура расшатывается. Однако именно такой мир, согласно мировоззренческим константам Цветаевой, имеет право на существование; только такой мир может называться полноценным – в его беспокойном поиске воплощается исключительно цветаевское представление о гармоничном бытии. Поиск, движение, борьба, нарушение и разрушение стабильной, устойчивой структуры дают возможность реструктуризации мира, его воссоздания согласно своему собственному проекту. «Инженерия» Цветаевой – это в первую очередь конструирование уникального в пространственном отношении мира.

Земной мир в поэзии Цветаевой переполнен всевозможными границами. Они превращают его в закрытое, тупиковое пространство и сообщают героине ощущение тесноты и скованности. Это провоцирует ее активное сопротивление земным ограничениям; борьба, преодоление и разрушение границ – основные составляющие движения героини.

В заключении отмечается, что цветаевский мир крайне спациализированная структура. Практически все в этом мире, вплоть до аксиологических констант, имеет эксплицитно или имплицитно присутствующий пространственный субстрат. Поэтому пространство выступает как активный детерминант. Бытие героини в таком мире получает характер бесконечного путешествия в пространстве; освоение мира, вообще всякое смыслопостигание связывается прежде всего с освоением пространства.

«Безмерность» героини, противопоставленная строгой «мерности» земного мира (кардинальное несовпадение «мер») рождает остроконфликтные отношения. Единственной возможностью утвердить свое право на «безмерность» представляется борьба как активный протест против неполноценности мира. Согласно представлениям Цветаевой, если мир примитивизирует человека, заставляет его соответствовать определенным ограничениям, если человек в это прокрустово ложе не умещается, значит, такой мир может быть назван только неполноценным. Острота конфликта усилена тем, что имеется в виду не просто человек, но в первую очередь поэт. Отсюда стремление снять все границы, возникающие перед героиней, открыть земное пространство для вечности, разомкнуть его в направлении истинного бытия.

Содержание диссертации отражено в следующих публикациях автора:

  I. Статьи, опубликованные в журналах, рецензируемых ВАК

1.  В коридоре подвижных пространств: о поэтической топологии цикла М. Цветаевой «Стол» / // Вестник Российского государственного университета им. И. Канта. Вып. 8: Сер. Филологические науки. Калининград: Изд-во РГУ им. И. Канта, 2010. С. 126–п. л.).

2.  «Гул языка»: поэтика раскодирования аудиального в лирике М. Цветаевой и И. Бродского / , // Вестник Балтийского федерального университета им. И. Канта. Вып. 8: Сер. Филологические науки. Калининград, 2011. С. 159–162 (0,3 п. л.).

3.  Телесность бестелесного: образ поэта в лирике М. Цветаевой / // Вестник Балтийского федерального университета им. И. Канта. Вып. 8: Сер. Филологические науки. Калининград: Изд-во БФУ им. И. Канта, 2012. С. 142–п. л.)

4.  Братья по «пятому времени года, шестому чувству и четвертому измерению»: небесное пространство в поэтическом мире М. Цветаевой / // Вестник Балтийского федерального университета им. И. Канта. Вып. 8: Филологические науки. Калининград, 2013. С. 128–134 (0,4 п. л.).

5.  Телесная топография поэта в цикле М. Цветаевой «Сивилла» / , // Вестник Балтийского федерального университета им. И. Канта. Вып. 8: Филологические науки. Калининград, 2014. С. 157–162 (0,4 п. л.).

  II.  Работы, опубликованные в других изданиях

6.  По «ту» и по «эту» сторону иконы в пространственной модели мира М. Цветаевой / // Икона в русской словесности и культуре: Междунар. сб. науч. ст. М., 2012. С. 599–607 (0,4 п. л.).

7.  Пространство детской комнаты в поэтическом мире «Вечернего альбома» М. Цветаевой / // «1910-й – год вступления Марины Цветаевой в литературу»: XVI междунар. науч.-темат. конференция (8–10 октября 2010 года): сб. докл. М.: Дом-музей марины Цветаевой, 2012. С. 219–224 (0,3 п. л.).

8.  Лексико-пунктуационная бабочка: трансгрессивный «полет» в поэтическом мире М. Цветаевой / // Актуальная Цветаева – 2012: XVII Междунар. науч.-темат. конф. (Москва, 8–10 окт. 2012 г.): сб. докл. М.: Дом-музей Марины Цветаевой, 2014. С. 266–273 (0,4 п. л.).

9.  Высокое ученичество поэта в цикле М. Цветаевой «Ученик» / // Православный ученый в современном мире: сборник материалов II международной научной конференции. Т. 2. Воронеж, 2013. С. 51–56 (0,3 п. л.).