Уайт на уличных перекрестках[2]
Добавление А
О дальнейшей эволюции Общества на перекрестках
В годы, прошедшие с момента завершения "Общества на уличных перекрестках", я несколько раз принимался за обучение студентов методам полевых исследований малых сообществ и организаций. Подобно другим преподавателям в этой области, я был довольно скован в своих преподавательских действиях тем, что учебная литература, рекомендуемая мною, была весьма немногочисленна.
Теперь уже существует немало хороших работ по исследованию сообществ и организаций, но, как правило, опубликованный отчет не уделяет вниманию тому, как именно была осуществлена сама работа. Было, правда, опубликовано несколько хороших описаний и исследовательских методик, но за исключением отдельных случаев, эти публикации сосредотачивали дискуссию на интеллектуально-логической стороне дела. При этом игнорировалось то обстоятельство, что исследователь, а равно и его "источники" информации, живые люди. Исследователь должен исполнять определенную роль, у него есть свои личные потребности, которые требуют принятия в расчет, если он собирается успешно выполнять свою работу. Когда исследователь отправляется на полевое исследование за стены университета даже на несколько часов в день, то он, в какой-то степени, вынужден лишать себя личной жизни. В данном случае исполнение профессиональной роли может и не представлять особой сложности. Но если речь идет о длительном исследовании, подразумевающем жизнь в сообществе, которое исследуется, то его личная жизнь самым запутанным образом переплетаеся с самим исследованием. Таким образом, объяснение того, как было проведено исследование, с необходимостью подразумевает достаточно личностый рассказ о том, как исследователь жил в этом сообществе в период исследования.
Этот рассказ о жизни в изучаемом сообществе может также облегчит понимание процесса анализа данных. Те идеи, которые мы проводим в своих исследованиях, лишь отчасти представляют собой чисто логические конструкции, вырастающие из тщательного анализа свидетельств. Обычно мы не рассматриваем исследовательские проблемы непосредственно. Напротив, чаще всего мы погружаемся в массу непонятных и не интерпретируемых данных. Мы начинаем осторожно разбираться с полученными данными, привлекая к себе на помощь всю силу логического анализа. На ум приходят одна-две идеи интерпретации. Но по-прежнему данные не встраиваются в единую концепцию. Затем мы начинаем, что называется, "жить с полученными данными" (и людьми тоже), постоянно обдумывая их, до тех пор, пока не произойдет какой-нибудь случай, который совсем по-иному представит в нашем воображении все поле исследования и на свет не появится прежде неведомая и искомая концепцию. Эта концепция или модель отнюдь не продукт чисто творческого воображения. Как только она приобретает очертания, мы должны вновь просмотреть все наши записи и, возможно, направиться в поле за новыми данными с тем, чтобы понять, представляет ли появившаяся модель реальную сторону дела или все же она не более чем плод нашего воображения. На этом этапе исследовательская логика выходит на передний план. Но, по правде говоря, я глубоко уверен, что действительная эволюция исследовательских идей не происходит вследствие изучения формальных положений из учебников по сбору и анализу данных. Творческие идеи вырастают отчасти из нашего безбрежного погружения в массив данных и его осмысление, а также и в значительной степени в результате самого процесса "проживания" ситуации, то есть того, что можно назвать жизнью самой по себе. Коль скоро так много в этом процессе анализа зависит от уровня подсознания, то я полагаю, что полностью раскрыть его никогда не удастся. Тем не менее, рассказ о том, как было проведено исследование, может помочь пониманию того, из чего постепенно сложилась концепция всего исследования "Общество на уличных перекрестках".
Я отнюдь не ратую за то, что методы моего подхода к обществу на уличных перекрестках следует копировать другим исследователям. До некоторой степени мой метод должен был быть уникальным, соответствующим конкретной ситуации и уровню исследовательского знания, доступного в те годы. Но с другой стороны, в любых полевых исследованиях наличествуют общие элементы. Только тогда, когда мы соберем воедино описания различных прикладных исследований, мы сможем проникнуть за пределы чисто логических схем проведения исследования и вступить в область описания саого процесса проникновения в социальную реальность. Все, что вы прочитаете на этих страницах далее, есть всего лишь скромный и небольшой вклад в достижение этой большой цели.
1. Биографические данные
Я происхожу из весьма состоятельной семьи, принадлежавшей в вершнему среднему классу. Один мой дед был врачом; другой—смотрителем школ. Мой отец был профессором в колледже. Поэтому мое воспитание было весьма далеким от тех условий, которые я описал в Корневилле (Обществе на уличных перекрестках).
В годы учебы в Колледже Свартмор[3] я проявил интерес к двум дисциплинам: к экономике (в сочетании с проблемами социального реформаторства) и к литературному творчеству. Еще в студенческие годы я написал немалое число коротких рассказов и одноактных пьес. На следующее лето после окончания колледжа я даже принялся за роман. Занятия литературой оказали мне немалую личную услугу, ибо поведали мне обо мне самом. Несколько рассказов появилось в студенческом литературном журнале, а один рассказ был принят к публикации (но так и не увидел свет) в журнале «Стори». Три из моих одноактных пьесы были поставлены в рамках ежегодного конкурса одноактных пьес в Колледже Свартмор. Не такое плохое начало для того, кто питает надежды (а я их питал) в отношении своего будущего в качестве писателя. Но не смотря на это, я чувствовал себя не в своей тарелке. Пьесы и новеллы, которые я написал, все без исключения сюжетно покоились на литературно обработанных ситуациях и событиях из моего личного опыта. Когда же я попытался выйти за рамки своего опыта и принялся за роман на политическую тему, то потерпел полнейшее фиаско. Уже завершая последние главы романа, я отчетливо понимал, что рукопись в целом не представляет никакой ценности. Тем не менее, я завершил ее, кажется, только для того, чтобы сказать самому себе: «Я смог написать роман».
Теперь мне приходится нередко читать советы, адресованные молодым писателям, относительно того, что писать надо непременно исходя из своего личного опыта. Так что, по идее, мне не следовало в свое время стыдиться склонности именно к такой форме. С другой стороны, когда я погружался в размышления о собственной жизни, то как раз и испытывал внутренний дискомфорт. Моя домашняя жизнь была более чем счастливой и интеллектуально стимулирующей, но... без всяких приключений. Мне никогда не приходилось ни за что бороться. Вокруг меня было множество весьма приятных людей, но практически все они происходили из добропорядочных семей, относившихся к среднему классу, как, собственно говоря, и моя семья. В студенческие годы я, конечно же, принадлежал к кругу студентов и профессоров выходцев из среднего класса. Я не имел никакого понятия о трущобах (впрочем, как о кварталах высшей знати). Я не знал ничего о жизни на заводах, на фермерских полях, и шахтах, кроме того, что можно было почерпнуть в книгах. Короче, мне казалось, что я сам по себе довольно скучный субъект. Время от времени это чувство скуки начинало безраздельно овладевать мною, что я просто не мог заставить себя писать рассказы. Постепенно ко мне стала приходить мысль о том, что если я собираюсь написать что-либо стоящее, то мне во чтобы то ни стало следует вырваться за пределы узкого социального круга, обрисованного моей жизнью в то время.
Мой интерес к экономической науке и социальным реформам также направляли меня в сторону еще не созданного Общества на уличных перекрестках. Одно из самых ярких моих воспоминаний о студенческих годах связано с посещением группой студентов трущоб Филадельфии. Я хорошо помню оставшиеся в памяти не только образы полуразрушенных зданий и толп народа на улицах, но и чувство глубокого смущения, испытанного мною, в связи с тем, что я был всего лишь туристом в этих местах. Как и многие молодые люди, я испытывал желание сделать что-то хорошее для людей, там живущих. И вместе с тем, я знал уже тогда, что ситуация в трущобах такова, что едва ли можно было ее радикально улучшить. Все это в целом делало меня в собственных глазах не до конца искренним непрофессионалом. Постепенно ко мне то и дело стала приходить мысль о том, что можно было бы вернуться в такой район и по-настоящему изучить его жителей и условия их жизни.
Между тем, мои поползновения в направлении социального реформаторства материализовались и в другой форме, касающейся на сей раз жизни кемпуса. На третьем году своего обучения я вошел в состав группы из пятнадцати студентов, которые в демонстративной форме вышли из студенческого братства.[4] Это было своего рода бурное время в кемпусе, и многие члены студенческих «братств» не без испуга полагали, что в результате наших действий могут быть поколеблены сами структуры студенческой жизни и земля заходит ходуном под их ногами. Но волноваться им не следовало. Братства продолжали жить своей жизнью и без нас. На последнем году обучения меня вовлекли в еще одно дело по реформированию социальной жизни в кемпусе. На этот раз мы хотели реформировать жизнь кемпуса в целом. Наше движение сделало первые весьма обнадеживающие шаги, но потом выдохлось.
Подобные неудачные попытки социального переустройства сослужили мне, по крайней мере, одну великую службу. Я понял, что реформирование—непростой процесс. Я признался себе в том, что совершил ряд ошибок. Я также пришел к пониманию того, что целый ряд людей, которые наиболее резко выступали против меня, по сути и в конечном счете, были хорошими парнями. Из этого, однако, не следовал вывод, что они были абсолютно правы, а я посчитал себя в итоге неправым. Но я пришел к выводу о том, как мало на самом деле я знаю о тех силах, которыми движимы люди. Размышления о своих неудачах реформирования жизни в кемпусе дали рост более глубокому интересу к пониманию людей.
Была и книга, оказавшая на меня наибольшее влияние. Речь идет об «Автобиографии» Линкольна Стеффенса[5]. Я впервые принялся за нее в тот год, который проводил в Германии после окончания школы и до поступления в колледж. В ходе своих попыток овладеть немецким языком у меня оставался единственный текст на английском—упомянутая книга—и это придало книге Стеффенса особую значимость в моих глазах, объяснимую в значительной степени сложившейся ситуацией. Как бы то ни было, я был сражен достоинствами книги и перечитал ее несколько раз подряд. Стеффенс начинал как реформатор, и он никогда не отказался от этого своего мотива. И одновременно у него проявилась такая бесконечная любознательность по отношению к окружающему миру, что он все больше и больше вовлекался в процесс поиска движущих сил реального функционирования этого мира. Он показал, что человек приблизительно из такой же среды, как и я, может нарушить привычный ход своей жизни и приобрести точное знание людей и групп, столь далеких от него социально. «Этих продажных политиков можно заставить играть по твоим нотам»,—думал я, размышляя о том, что делал Стеффенс. И это следовало мне знать. Это не раз помогало мне в жизни в ходе интервьюирования, когда у меня возникало чувство, что скорее интервьюируемый, а не я завладевает инициативой.
2. Поиски Корневилля
В год окончания Колледжа Свартмор, в 1936 году, я получил научную стипендию от Общества профессоров Гарвардского университета. Это дало мне уникальную возможность—трехлетнюю финансовую поддержку моего любого научного исследования по моему же собственному выбору. Единственное ограничение состояло в том, что это исследование не должно было засчитываться в качестве аспирантской работы. И даже сейчас я смотрю на это ограничение с большой благодарностью. Если бы в ходе исследования мне разрешили работать на свою будущую научную степень, то я бы, естественно, посчитал, что надо ковать железо пока горячо и «делать» диссертацию. Но поскольку этот путь был отрезан, то меня заставили делать то, что мне было интересно безотносительно целей написания диссертации.
Я начал с весьма туманной идеи изучения района трущоб. Восточный Город[6] предоставлял целый ряд возможностей в этой области. В первые дни моей исследовательской работы в Гарварде я, бывало, проводил время, бродя по улицам трущобных кварталов Восточного Города и разговаривая с сотрудниками социальных служб в разных его районах.
Окончательный вывод я сделал, исходя из весьма ненаучных соображений: Корневилль[7] более всего соответствовал моим представлениям о том, как должен выглядеть типичный трущобный район. Каким-то образом в моем воображении сформировалась картина трех-четырех-пяти-этажных каменных домов, компактно собранных на одной территории. Полуразвалившиеся индивидуальные деревянные дома почему-то не казались мне вполне характерологическими для воображаемой трущобы. Но для точности скажу, что Корневилль имел одну черту, которую можно посчитать более или менее объективной для целей исследования. На единицу территории здесь проживало больше людей, чем в любом другом районе города. Если подразумевать под «трущобой» перенаселенность, то это был как раз тот случай.
3. Планирование исследования
Как только я нашел свой долгожданный трущобный район, я принялся за составление плана исследований. К тому времени я уже не мог полагаться только на свои силы. Я начал читать имевшуюся социологическую литературу и, более или менее, идти путем «Среднего города» супругов Линд. Постепенно я начал воспринимать свое собственное амплуа не столько как экономиста, сколько как социолога и социального антрополога. Я обнаружил, что, несмотря на то, что трущобам уже было уделено немало внимания в социологической литературе, по-прежнему не существовало исследования сообществ[8] в этих районах. Итак, возникла задача создать исследование сообществ в районах, типологически подобных Корневиллю. С самого начала было очевидно, что это весьма объемная задача. Ранние наброски исследовательской программы включали такие направления исследований, как история района, экономика (стандарты качества жизни, маркетинг, распределение доходов, безработица), политическая организация (структура политических организаций в их соотнесенности с рэкетом и полицией), уровень и виды образования, досуг, религиозная жизнь, здравоохранение и общественное мнение по поводу всего перечисленного. Совершенно очевидно, что это была работа для нескольких исследователей. Я и рассчитал ее на десять участников.
С написанным проектом в руках я обратился к Л. Дж. Хендерсону[9], известному биохимику, бывшему в те годы секретарем Общества профессоров Гарвардского университета[10].
Мы провели за разговором приблизительно час, и я ушел от Хендерсона с значительной степени в подвешенном состоянии. Как я об этом писал в те дни в частном письме другу, "Хендерсон вылил на мою голову ушат холодной воды. Он сказал мне, чтобы я отказался от грандиозных планов. В противном случае, я едва ли вообще буду способен сделать что-либо в полевом исследовании. Было бы гораздо лучше делать всю полевую работу самому и только постепенно собирать группу исследователей по мере продвижения исследования. Если я запущу к осени проект с десятью участниками, то ответственность за выбор направления исследования и его координацию неизбежно ляжет на мои плечи, ибо именно я его начал. Как я могу руководить десятью исследователями в поле, которое мне незнакомо? Хендерсон сказал, что если я буду руководить десятью участниками, то, по его мнению, просто разрушу самого себя. Теперь, когда он сложил вместе все аргументы, то они зазвучали достаточно чувствительно и разумно".
Какое-то продолжение должно было последовать, когда я немного оправился от первого разговора, ибо разговор однозначно запечатлелся в моей памяти как кризисный опыт. Я считаю, что хороший, но нелицеприятный совет также сложно воспринимать, как и плохой. При всем том, я вскоре понял, что Хендерсон был прав по всем пунктам. Я отверг свои прежние грандиозные планы. Поскольку в жизни людям, дающим жесткие, но правильные советы весьма редко воздают должное, то я всегда буду рад тому обстоятельству, что смог посетить Хендерсона незадолго до его смерти и сказать ему, что он был прав по всем статьям.
Когда я отказался от проекта с десятью участниками, я стал испытывать внутреннюю неуверенность выходить в поле вообще. Мне стало казаться, что в свете магической привлекательности моего проекта, мне надо иметь хотя бы одного сподвижника, и я стал смотреть по сторонам в поисках того или иного сокурсника по колледжу, кто мог бы работать со мной в поле. В течение зимы 1936-1937 годов я несколько раз пересматривал наброски программы своего исследования и бесконечно обсуждал ее с профессорами Гарвардского университета, которые могли потенциально поддержать проект.
Когда я просматриваю сейчас многочисленные наброски программы исследования, то наиболее яркой чертой всех этих документов я нахожу то, что они были бесконечно далеки от той реальности, с которой я столкнулся позднее в ходе самих полевых исследований. По мере продвижения вперед в этих предварительных действиях мои планы постепенно становились все более социологичными. Так бы то ни было, я завершил данный этап подготовки тем, что пришел к идее сделать основной упор на своего рода социометрическое исследование форматов дружеских связей среди жителей Корневилля. Я предполагал начать с анализа сетки дружеских контактов одной семьи и спрашивать членов семьи о том, кого они считают своими друзьями или врагами. После этого я полагал поговорить с теми, на кого они указали и, в свою очередь, взять у них список их друзей, и по мере продвижения по сети можно было бы узнать больше собственно о содержании связей. Таким образом, я мог бы воссоздать схему социальной структуры некоторых малых сообществ. Но всего этого я не стал делать, ибо я пришел к заключению, что можно выявить социальную структуру непосредственно в ходе наблюдения за людьми в действии.
Через год, осенью 1937 года Джон Говард, также как и я, младший стипендиат Гарвардского университета, сменил свою специализация с физической химии на социологию, я пригласил его участвовать в исследовании Корневилля. Мы работали вместе в течение двух лет. При этом Говард сконцентрировался на изучении одной из церквей и связанной с ней христианском обществом. Различного рода обсуждения, имевшие место между нами, чрезвычайно помогли мне в выработке собственной концепции. В итоге мне потребовалось несколько месяцев после начала исследования прежде, чем я полностью отказался от идеи создать группу исследователей. Сама по себе повседневная жизнь Корневилля предстала столь интересной и увлекательной, что мне уже не казалось нужным создание масштабного панельного исследования.
И хотя я по-прежнему был в состоянии полнейшей неопределенности в отношении планирования работы, у меня, по крайней мере, была ценная помощь в развитии методов полевого исследования, что, в свою очередь, привело к созданию исследовательского плана и сбору данных, позднее изложенных в книге.
Сегодня трудно себе представить, насколько шагнули вперед, начиная с 1936 года, когда я начал работать в Корневилле, социологические и антропологические исследования малых сообществ и организаций. В то время еще ничего не было опубликовано из исследования "Янки Сити". С большой пользой для себя я прочитал только книгу супругов Линд "Средний город" и книгу Кэролин Уэр "Гринвич-виллидж". При этом, продвигаясь вперед все дальше и дальше, я начал понимать, что я собираюсь осуществить исследование малых сообществ по другим схемам, нежели те, которые описывались в указанных книгах. Большинство же другой доступной в те годы литературы по социологии, сосредотачивалось на изучении малых сообществ исключительно в плане анализа социальных проблем так, что малые сообщества просто не воссоздавались как организованная социальная система.
Свое первое лето после начала исследования я провел за чтением Дюргейма, а также Парето "Сознание и общество" (в качестве подготовки к семинару Л. Дж. Хендерсона, который я должен был посещать осенью 1937 года). Я оценил пользу, приносимую чтением этих книг, но только в самом общем приближении. Затем я принялся за чтение социально-антропологической литературы, начиная с Малиновского. Это представилось мне более близким к тому, чем я сам намеревался заниматься, хотя антропологи изучали примитивные племена, а я был в самом центре огромного города.
Коль скоро научная литература могла лишь в незначительной степени помочь мне, то тогда надо было искать помощь со стороны тех, кто обладал большими практическими навыками в той области, которой я занимался. В этом отношении мне несказанно повезло, когда я в самом начале своего гарвардского пути встретил Конрада Аренсберга[11]. Он был младшим гарвардским стипендиатом, так что нам часто приходилось сталкиваться друг с другом. После нескольких месяцев, проведенных с в исследовании Янки-сити, он принялся вместе с Солоном Кимбаллом за исследование небольшой общины в Ирландии. Когда я встретил Аренсберга, он только что вернулся из этой экспедиции и принялся за анализ полученных данных. В сотрудничестве с Элиотом Чэппелом он также разрабатывал новые методы исследований социальных организаций. Оба ученых совместно искали способы повышения научной надежности в социальных исследованиях. Исходя из опыта работы по программе Янки-сити и ирландского крестьянина, они выдвинули пять теоретических подходов. Что касается первых четырех подходов из пяти, то ни были сняты с обсуждения после разрушительной самокритики со стороны самих ученых или же в результате замечаний Хендерсона и Элтона Мэйо, а также других коллег. В конце концов, Аренберг и Чэппел стали разрабатывать теорию взаимодействий. Они пришли к выводу, что, как бы ни был субъективен метод социальных наук, все же можно воссоздать объективность в системе взаимодействия людей: как часто А контактирует с В, как много времени они проводят вместе, кто инициирует то или иное действие, когда А, В и С находятся вместе и т. д. Тщательное наблюдение за подобными межличностными контактами может в итоге предоставить надежные данные в отношении социальной организации малых сообществ. По крайней мере, таким было предположение исследователей. Между тем данные выводы родились в качестве итога уже проведенных исследований, из чего следовало, что сами исследования не могли содержать достаточно количественных данных, которых требовала выдвинутая теория. Получалось так, что я становился первым, кто мог применить эту теорию в полевом исследовании.
Аренсберг и я до бесконечности обсуждали вопросы теории. В обсуждениях иногда принимал участие Элиот Чэппел. Вначале все представлялось мне довольно непонятным (не уверен, что и на сегодняшний день у меня есть полная ясность по всем вопросам), но постепенно стало расти уверенность в том, что возникала серьезная методологическая база исследования.
Аренсберг также работал со мной и над исследовательскими методами, всякий раз подчеркивая важность наблюдения за действующими людьми и составления детальных отчетов о наблюдениях, совершенно свободных от морально-оценочных суждений. В ходе моего второго семестра в Гарварде я прослушал курс Аренсберга и Чэппела по социально-антропологическому исследования малых сообществ. И хотя курс сам по себе был полезным, тем не менее, получил гораздо больше из личных бесед с Аренсбергом в ходя моего исследования Корневилля, особенно на его ранних стадиях.
Осенью 1937 года я принял участие в небольшом семинаре Элтона Мэйо. Это потребовало от меня интенсивного знакомства с работами Пьера Жане[12] и также практического интервьюирования психоневротиков в госпитале Западного города[13]. Мой опыт в этой сфере был слишком коротким, чтобы смог подняться над любительским уровнем, однако он все же оказался полезным в развитии моих навыков интервьюирования.
Помощь со стороны Л. Дж. Хендерсона носила менее специальный характер, но была более значимой с точки зрения развития методологии моего исследования и его теоретической базы. В качестве председателя Общества профессоров Гарварда он постоянно председательствовал на ночных ужинах по понедельникам, напоминая главу семейства в своем доме. Хотя в эту группу входили , , Дж. Л.Лоуис, и , но именно Хендерсон был наиболее влиятельной и определяющей фигурой для младших членов группы. Казалось, что он получал особое удовольствие, напускать всех собак на молодых ученых. Хендерсон пригласил меня на первый мой ужин в понедельник и продемонстрировал, что все мои идеи относительно общества основывались на мягкотелой сентиментальности. И хотя я внутренне негодовал по поводу острой критики Хендерсона, я все более и более склонялся к идее осуществить мое исследование, как бы не критиковал его Хендерсон.
4. Первые попытки
Когда я принялся за свою исследовательскую работу у меня не было ни социологического, ни антропологического образования. Я рассматривал себя в качестве экономиста, и, естественно, в первую очередь обращал внимание на то, что каким-то образом фигурировала в экономических курсах, например, на экономику жилищного хозяйства в трущобных районах. В Гарварде на социологическом факультете я записался на курс по экономике трущоб. В качестве курсовой работы я выбрал по этой тематике изучение одного квартала в Корневилле. Для придания этому учебному исследованию большего веса я обратился к одному частному агентству, которое занималось жильем в Корневилле, пообещав агентству, что познакомлю его с результатами этого исследования. Используя поддержку агентства, я получил возможность обращаться к частным лицам в квартале, посещать частные квартиры, смотреть, как там была устроена жизнь, обсуждать с людьми их жилищные условия. Это позволило мне наладить связи в Корневилле. Однако, как я это вижу сейчас, было трудно себе представить более неудачное начало для того, чем я намеревался заниматься. В результате своего вторжения я чувствовал себя удивительно дискомфортно, как, впрочем, я уверен, и те, с кем я имел дело. Я завершил, как можно скорее, исследование квартала и расписался в том, что потерпел фиаско в стремлении проникнуть в жизнь квартала.
Вскоре после этого я сделал еще одну неудачную попытку, если только это робкое действие можно было назвать попыткой. В итоге я оказался в полнейшем тупике относительно того, как проникнуть в квартал. Корневилль лежал передо мной и одновременно он был недостижим. Я мог свободно разгуливать по его улицам, я посетил многие квартиры, и все же я был совершеннейшим чужаком в неизвестном для меня мире.
В этот период я встретил в Гарварде молодого преподавателя экономики, который поразил меня своим знанием Восточного города и уверенной манерой держаться в нем. Прежде в своей карьере он был связан с центром благотворительной социальной работы в трущобах, и потому мой новый знакомый бойко рассказывал мне о своих связях с крутыми ребятами из квартала. Он также живописал, как, бывало, заваливался в одно из местных питейных заведений, подцеплял там девушку, покупал ей выпивку и заставлял ее исповедоваться о ее прошлом. При этом он утверждал, что такого рода женщины всегда высоко ценили возможность выговориться и что это вовсе не подразумевало дальнейших отношений с ними.
Предложенная тактика показалась мне ничуть не хуже, что все остальное, уже испытанное мною. Я решил испытать ее. Однажды я зашел в гостиницу "Ригал", расположенную как раз на границе Корневилля. Не без дрожи в коленях я поднялся в бар и огляделся. То, что я увидел, вовсе не соответствовало описанию моего приятеля. Там, действительно было немало женщин, но никто из них не был в одиночестве. Кое-кто из них был с мужчинами, а также несколько группок, состоявших из двух женщин. Я быстро прикинул в уме, что бы все это могло значить для моего предприятия. Я испытывал мало уверенности в себе относительно моих способностей "подцепить" даже одну женщину, ну а иметь дело с двумя из них представлялось вообще немыслимым. И тем не менее, я был полон решимости не признавать своего поражения без борьбы. Я еще раз огляделся вокруг и заприметил нечто новое: одного мужчину, сидящего рядом с двумя женщинами. Мне пришло в голову, что я мог бы поправить подобное неравномерное распределение. Я подошел к этой группе и обратился к ней приблизительно в следующих выражениях: "Извините меня. Не будете возражать, если я присоединюсь к вам?" Наступила пауза, и мужчина уставился на меня. И тут же он предложил мне свою услугу: спустить меня с лестницы. Я поспешил уверить его, что в этом нет необходимости, и в подтверждение своих слов поспешил убраться из бара без всякой посторонней помощи.
А вскоре я узнал, что едва ли кто-либо из Корневилля заглядывал в "Ригал". И будь даже моя первая попытка успешной, она увела бы меня куда угодно, но не в Корневилль.
Для следующей попытки я выбрал центры благотворительной социальной работы. Они открыты для всех. Можно просто зайти в такой центр. Но те, кого вы там увидите, буду волонтерами, представителями среднего класса (вроде меня самого), хотя такого термина я тогда и не употреблял. Но даже уже тогда я понял, что для изучения Корневилля мне надо идти мимо центров социальной работы. Но вот сами социальные работники могли бы дать мне неплохой старт в исследовании.
Оглядываясь на прошлое из сегодняшнего дня, я думаю, что центр социальной работы в любом случае был бы неподходящим местом для начала исследования. Если бы все начать с начала, то следовало бы обратиться к местному политику-депутату или же, возможно, к католической церкви, хотя я сам и не католик по своим убеждениям. Джон Говард, работавший со мной позднее, "вошел" в район через связь с церковью, хотя и он сам и не был католиком (но при этом жена его была католичкой).
Как бы то ни было, в то время я полагал, что центр социальной работы был самым подходящим местом для начала исследования. Именно там я встретил Дока[14]. Я поговорил с множеством социальных работников, обсудив с ними мои планы и надежду близко познакомиться с жителями Корневилля и как следует его изучить. Они внимали моим словам с различной степенью интереса. Если они давали мне советы, то сегодня я все эти советы забыл за исключением одного. Несмотря на неясность моих формулировок и объяснений, руководитель программы для подростков-девушек в центре социальной работы на Нортон-стрит прекрасно разобралась в моей ситуации. Они рассказала мне о Доке. Она охарактеризовала его как весьма умного и одаренного человека, которые когда-то был весьма активен в программах центра, но потом ушел почти окончательно. Возможно именно он мог понять то, что мне было нужно и у него были все связи необходимые мне для исследовательской работы. Она также сказала, что часто видит его на улице утром по дороге в центр или вечером по дороге домой. Иногда они немного говорили при встрече. И если я хочу, говорила она, то она была готова назначить встречу в центре с Доком. Это, наконец, показалось мне именно тем, чего я искал. И я полностью положился на представившийся случай. И когда я вечером направился в центр социальной работы, я чувствовал, что получу большой шанс, наконец, начать дело. Как бы то ни было, Док должен был понять и принять меня и согласиться работать вместе со мной.
В каком-то смысле мое исследование началось 4 февраля 1937 года, когда социальный работник вызвал меня на встречу с Доком. Она провела нас в свое помещение в офисе и оставила двоем, чтобы мы могли поговорить. Док, погружаясь в кресло, хранил молчание, предоставив мне возможность начать разговор. Это был худощавый человек среднего роста. У него были слегка рыжеватые волосы, что несколько контрастировала с типичными для итальянцев черной шевелюрой. Впалые щеки. Глаза слегка голубоватые и, казалось, имели пронзительный взгляд.
Я начал с того, что поинтересовался, рассказал ли ему социальный работник о том, чем я собирался заняться.
—Нет, она лишь сказала мне, что вы хотите встретиться со мной.
Тогда я принялся долго излагать ему смысл всего, чем занимался. К сожалению, содержание моих объяснений были пропущены в моих последующих записях. Насколько я помню, я говорил, что в ходе обучения в колледже интересовался густозаселенными городскими районами, но в личном плане чувствовал себя слишком далеким от предмета своего изучения, что я намеревался изучать проблемы такого района, что я как человек со стороны практически беспомощен, что только хорошее знание людей может обеспечить меня всем необходимым для моей работы.
Док слушал меня без всякой реакции на лице так, что мне было трудно предсказать его реакцию. Когда же я закончил, он спросил:
—Вы хотите увидеть жизнь наверху или внизу?
—Я хочу увидеть все, что возможно. Я хочу получить самую полную картину жизни местного сообщества.
—Ну что ж, когда угодно вечером, я покажу тебе все. Посмотрим игорные местечки, посмотрим места на улицах. Все, что тебе надо помнить, что ты мой друг. Это все, что они должны знать.<…>
6. Тренировка включенного наблюдения
Весной 1937 года началась моя активная тренировка в практике включенного наблюдения. Я учился как вести себя, и хотя это знание накапливалось из различных источников, но в основном моими "учителями" были члены нортоновской банды.
Как только я начал болтаться вокруг Корневилля, я понял, что мне нужна некая легенда обо мне самом и том, что я исследовал в квартале. Пока я был в обществе Дока и пользовался его поручительством, никто не задавал мне вопросов, кто я и чем занимаюсь в Корневилле. Но когда я занимался с другими группировками или даже все с теми же Нортонами, но без Дока, то становилось очевидным, что люди начинали интересоваться мной.
Вначале я пользовался довольно красивым объяснением: я изучаю социальную историю Корневилля, но под новым углом зрения. Вместо того, чтобы идти от прошлого к настоящему, я стремлюсь через знание настоящей ситуации углубиться в прошлое. Какое-то время это объяснение казалось мне вполне удачным, но, казалось, никто больше не придавал ему никакого значения. Эта легенда всего-то потребовалась не более одного-двух раз. И как только я заканчивал излагать ее, устанавливалось неловкое молчание. И никто, включая меня самого, не знал, что сказать при этом.
И хотя эта легенда имела то преимущество, что охватывала практически все, что я потенциально собирался делать в Корневилле, но она была слишком сложной для того, чтобы иметь какой-то смысл для жителей Корневилля.
Вскоре, однако, я обнаружил, что люди сами изобрели некое объяснение в отношении моего присутствия: я, мол, пишу книгу о Корневилле. Это, должно быть, была не менее туманная версия, но она срабатывала. Я пришел к выводу, что мое включение в жизнь квартала зависит от личных связей, а не объяснений, которые я мог предложить. Сама идея о том, что я пишу книгу, могла быть хорошей или плохой в зависимости от того, что люди думали обо мне в личном плане. Если я воспринимался в положительном свете, тогда и мой проект становился хорошим; если я становился плохим, то тогда никакие объяснения не могли убедить людей в том, что работа над книгой, хорошее дело.
Разумеется, люди не удовлетворяли свое любопытство, полагаясь исключительно на мои собственные слова. Они, например, шли к Доку и расспрашивали его обо мне. Док что-то отвечал на их вопросы и уверял их в том, в чем они хотели увериться.
На самых ранних этапах работы в Корневилле я осознал решающую необходимость иметь поддержки со стороны ключевых фигур в любой изучаемой группе или организации, которую вы изучаете. Вместо того, чтобы давать объяснение каждому члену группы, я давал как можно больше информации о себе лидерам, например, Доку. Я всегда старался создать впечатление у всех моих собеседников, что стараюсь сообщить им как можно больше сведений о моем исследовании, столько, сколько они хотят знать. Но только лидерам групп я старался реально сообщить все, что имело место.
Мои отношения с Доком на раннем этапе исследования менялись весьма быстро. Вначале он был для меня просто основным информантом—и помощником тоже. По мере того, как шло время, я перестал воспринимать его лишь как источник информации. Мы обсуждали с Доком в весьма откровенном ключе все, что я пытался делать в Корневилле, что озадачивало меня и т. д. Немало времени мы провели вместе, разговаривая об ощих идеях и наблюдениях, так что в итоге Док в самом настоящем смысле слова стал моим "соучастником" в работе.
Такая полная осведомленность о настоящем характере моего исследования существенно стимулировала Дока в том, чтобы искать и находить особые факты, способные заинтересовать меня. Весьма часто, когда я заходил к нему домой, где он жил со своей сестрой и ее мужем, он говорил мне: "Билл, тебе надо быть в Корневилле сегодня вечером. Там будет кое-что интересное для тебя". И тогда он принимался мне рассказывать о том, что уже произошло накануне. Такие беседы всегда были интересны для меня, и они полностью соответствовали целям исследования.
Сам Док находил наш опыт совместной работы достаточно интересным и приятным для себя. И тем не менее, наши отношения порой случались откаты. Как раз Док сказал: "За время нашего знакомства ты сильно затормозил меня. Теперь, когда я что-то делаю, то сразу же начинаю думать о том, что Билл Уайт захочет об этом узнать и как ему все это объяснить. Прежде я все делал не думая, само собой".
Тем не менее, Док не рассматривал это в качестве своего серьезного недостатка. На самом деле даже без моей тренировки он был весьма тонким наблюдателем, которому требовалось лишь немного стимулов для того, чтобы раскрыть внутреннюю динамику социальной организации Корневилля. Некоторые интерпретации жизни Корневилля скорее принадлежали ему, чем мне. Но сейчас уже трудно разделить наше авторство.
Хотя наиболее близко я работал с Доком, я все равно при всех обстоятельствах в любой группе—предмете моего изучения—искал ее конкретного лидера. Я рассчитывал не только не его прямую помощь, но и на его более глубокое вхождение в само исследование. Эти лидеры обладали таким положением в сообществе, которое позволяло им лучше наблюдать за тем, что происходило вокруг. И так как они оказывались лучшими наблюдателями, чем простые члены группы, то я понял, что смогу получить от них несравненно больше, чем от других.
Правила интервьирования, которые я усвоил, требовали, чтобы я не вступал в спор с людьми и не обрушивал бы на них своих моральных оценок. Это полностью совпадало и с моими принципами. Мне всегда были приятно, когда люди раскрывались перед мной, и в равной степени мне было приятно раскрываться перед ними. Причем эта позиция не стала прямым следствием интервью, ибо формальным интервьюированием я занимался не слишком много. При всех обстоятельствах в своей повседневной вовлеченности в повседневную жизнь Корневилля я стремился показать людям свою открытость по отношению к ним и их сообществу в целом.
<…>
Когда я завоевал свое место в группировках ребят, околачивавшихся на уличных перекрестах Корневилля, социологическая информация просто сама шла в мои руки без всякого дополнительного усилия с моей стороны. Только иногда, когда мне нужна была какая-то особая информация от конкретного человека, я решал выйти на этого человека и провести с ним более или менее формальное интервью.
Вначале я был озадачен решение проблемы внедрения в Корневилл, но чуть позднее возникла противоположная проблема: насколько глубоко и далеко я могу позволить себе погружаться в жизнь квартала. Напрямую с этой проблемой я столкнулся как-то вечером, когда шел по улице с ребятами из нортоновской группы. Я попытался подстроиться под атмосферу непринужденного "чата", я позволил себя перейти на низкопробный богохульный язык. Как только это случилось, общий треп в группе мгновенно остановился и воцарилось молчание. Все с удивлением уставились на меня. Док сказал: "Билл, тебе не следует так говорить. Это не твои слова".
Я попытался объяснить ему, что употребляю слова, которые общеприняты в компаниях на уличных перекрестках. Но он настаивал на том, что я не такой как они и должен оставаться самим собой.
Этот урок имел значение, далеко выходящее за рамки употребления бранных слов и богохульства. Я понял, что люди совсем не хотят, чтобы я был "как они"; более того, они были заинтригованы и даже польщены тем, что я был совсем другим, особенно коль скоро я выражал дружеский интерес к ним. Так что вскоре я полностью отказался от всех попыток полного погружения в среду. Но тем не менее на моем поведении сказался опыт работы в среде Корневилля. Когда Джон Говард впервые приехал из Гарварда помочь мне в исследованиях Конервилля, он сразу же заметил, что в Конервилле я говорю на языке, существенно отличном от языка, на котором я говорил в Гарварде. Это был совсем не вопрос употребления или неупотребления грубых или же нелитературных выражений, равно как и использования какой-то особой грамматики. Я говорил на вполне нормальном для себя языке. Но то, что было нормально для меня в Конервилле, не являлось таковым в Гарварде. В Конервилле я вкладывал в свой язык гораздо больше жизненной силы, престал употреблять притяжательный падеж и гораздо больше жестикулировал. (Конечно, обнаружились и различия в лексике. Более того, в периоды моей интенсивной работы в Конервилле, я испытывал некую языковую заторможенность при посещениях Гарварда. Я просто не мог полноценно включаться в дискуссии о международных отношениях, природе науки, и т. д.—то, в чем раньше я чувствовал себя более или менее в своей тарелке.)
По мере того, как меня приняли ребята из нортоновской и других компаний, я старался подладиться под общую атмосферу внутри групп, чтобы стать приятным для них. И в то же самое время, я не хотел оказывать на них влияния, ибо хотел изучать ситуацию в группах, как можно более "не тронутых" моим присутствием. Таким образом, в ходе моего конервилльского исследования, я избегал принятия на себя каких-то обязательств или лидерства внутри групп—за единственным исключением. Однажды меня назначили секретарем клуба местной итальянской общины. Моей первой реакцией было отклонить это назначение, но затем я подумал, что должность такого рода секретаря обычно воспринимается как ничего не значащая грязная работа—писать протоколы и вести внешнюю переписку. Я принял предложение и вскоре обнаружил, что я теперь имею возможность составлять весьма полные описания собраний клуба под предлогом ведения простого протокола собрания.
[1] Уайт на уличных перекрестках (фрагменты). Из книги: Whyte W. F. Street Corner Society. Пер. (ранее не публиковался)
[2] Уайт на уличных перекрестках (фрагменты). Из книги: Whyte W. F. Street Corner Society. Пер. (ранее не публиковался)
[3] Колледж Свартмор—один из старейших и престижнейших частных колледжей США. Расположен вблизи Филадельфии. Прим. переводчика
[4] Речь идет о традиционных для американских колледжей и университетов «братствах» студентов—формально-неформальных организациях, пришедших от средневековых университетов и играющих до сих пор немалую роль в университетской жизни. Студенты, входящие в «братство» (fraternity), живут в отдельном общежитии, проводят вместе досуг и отчасти помогают друг другу в решении любых возникающих проблем. (Прим. переводчика.)
[5] Линкольн Стеффенс (1866-1912) американский журналист, общественный деятель и социальный критик. Входил в группу "разгребателей грязи".
[6] «Восточный Город», город на Восточном побережье США—имеется в виду Бостон. Прим. переводчика.
[7] «Корневилль» («Город на уличных перекрестках»)—воображаемое название Бостона, где и разворачивалось полевое исследование, проводившееся . Прим. переводчика.
[8] Сообщество (community)—неформальные «сетки общения» и структуры повседневного взаимодействия на местном уровне, скорее даже, по месту жительства; клеточные структуры социального взаимодействия, наиболее соответствующие понятию «гражданское общество». По историческим причинам понятие “community”не имеет адекватного аналога на русском языке. Исследование имело своей целью изучение именно сообществ, характерных для трущобных районов. Прим. переводчика.
[9] Лоуренс Джозеф Хендерсон (1878—1942), известный американский психолог, химик, биолог, философ и социолог. Прим. переводчика.
[10] Общество профессоров Гарварда (Society of Fellows)—элитарное объединение профессоров Гарвардского университета ("элита внутри элиты"), пользовавшееся многими привилегиями такими, как распределением исследовательских грантов. Прим. переводчика.
[11] Аренсберг (1911-1997)—известный американский антрополог, профессор Колумбийского университета, автор "Ирландский крестьянин" (жжжж), "Измерение человеческих отношений" (1942), "Рынки в ранних империях" (1957), "Введение социальные изменения" (1964). Прим. переводчика
[12] Пьер Жане (1859–1947) — французский психолог, психиатр, философ. Прим. переводчика
[13] Имеется в виду Бостон. Прим. переводчика.
[14] Док—один из главных персонажей исследования . Прим. переводчика.
