Знаки и деятельность (стр. 1 )

ЗНАКИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

Тема, объявленная в заголовке моего доклада, очень сложна и объемна. И хотя я выделил в ней достаточно узкий вопрос, он все равно настолько обширен, что это исключает всякую возможность систематического и строгого изложения. Поэтому сегодня я буду пользоваться худо естественным методом Эйнштейна: я буду рисовать перед вами разорванный башмак, потом небритую физиономию, а связи и необходимые переводы между одним и другим вам придется устанавливать самим.

После этой краткой характеристики метода изложения постараюсь изложить цели и задачи моего доклада.

Хотя знаки и знаковые системы, взятые в их частных видах как речь - язык, музыка, картины и скульптура, личные знаки и т. п., уже давно, во всяком случае с Гераклита, стали предметом философского и научного анализа, а Платон уже вводил или пытался ввести первое понятие о знаке, до сих пор мы испытывает затруднения при определении понятий знака и знаковой системы. Наверное можно сказать даже резче - что у нас до сих пор, по сути дела, нет этих понятий. Я думаю, что это общепринятое мнение. В частности, я могу сослаться здесь на мнение , автора весьма широкой компилятивной работы по этой проблеме. "Как в разговорном языке, так и в попытках научного уточнения понятий поражает огромная многозначность термина "знак". Поражает одновременно необычайная неустойчивость и даже просто произвольность в терминологических различиях между "знаком", "признаком", "символом" и т. д. (Введение в семантику. - М., 1963. - С.Для обоснования справедливости этого мнения - и моего собственного - можно было приводить различные определения и точки зрения, сопоставлять их друг с другом, фиксировать различия их в содержании и смысле и т. д. и т. п. Но я не буду этого делать, полагая, что в указанной выше работе вы сможете, если пожелаете, найти весь необходимый материал размышлений. Я буду исходить из этого, как из факта, и постараюсь выделить на этом материале один момент, кажущийся мне наиболее существенным с точки зрения общих целей и задач моего доклада.

При анализе разных определений знака и знаковой системы поражает не только их разнообразие, но также и различие тех категорий, с точки зрения которых эти определения вводятся.

Группируя различные определения знака по их категориальному признаку, мы можем выделить пять основных категорий. Это - вещь, свойство, отношение, употребление и понимание. Два последних обычно связываются с процесуальностью в существовании знака, с теми или иными кинетическими моментами, и поэтому мы можем говорить об определении знака как процесса, рассматривать характеристики его как употребление или как понимания в качестве вариантов трактовки его как процесса.

Но это последнее относится уже к последним 4-м десятилетиям, и наиболее распространенными и шире всего принятыми являются три первых трактовки.

Вместе с тем, опыт теоретических исследований знака, все попытки построения его понятий, убеждают нас в том, что как знак, так и знаковые системы не могут рассматриваться ни как вещи, ни как свойства, ни как отношения. Я опять-таки не могу и не буду останавливаться на подробном обосновании этого тезиса, предполагая, что соответствующий материал по истории науки достаточно хорошо известен собравшимся. Тех, кто заинтересуется этим вопросом, отсылаю к нескольким своим работам, посвященным этой теме (Прим. 1), и опять буду считать указанные выше обстоятельства установленными.

Таким образом, анализируя различные попытки определения понятия знака, я хочу выделить не столько разнообразие их и многозначность соответствующих терминов, сколько, во-первых, неадекватность их, во всяком случае тех, которые наиболее распространены, во-вторых, различие категорий, используемых при этом. Именно в этом я вижу причину наших главных затруднений, причину того, что до сих пор не удалось выработать удовлетворительные понятия знака.

Критическое отношение к понятиям, с одной стороны, и критическое отношение к категориям, с другой, существенно и принципиально различны. В первом случае нас не удовлетворяют результаты наших исследовательских процедур, во втором случае нас не удовлетворяют сами процедуры и методы анализа, накопленные человечеством. В первом случае мы говорим, что у нас плохи знания о знаке и знаковой системе. Во втором случае мы говорим, что не умеем исследовать знаки и знаковые системы, что мы не знаем, как это делать, что мы не знаем, как получить удовлетворительные знания. Именно в этом я вижу основную и принципиальную характеристику нынешней познавательной ситуации в семиотике и других научных дисциплинах, связанных с исследованием знака и знаковой системы. И это, естественно, приводит меня к первой формулировке целей и задач работы: они, как представляется, состоят не в том, чтобы искать какие-то новые определения и строить какие-то новые понятия, исходя из уже существующих, перечисленных выше категорий, а в том, чтобы найти новую категорию, которая соответствовала бы "природе" знака и знаковых систем.

Эта цель может быть обоснована еще с одной стороны. Зафиксировав разнообразие понятий знака и многозначность соответствующих терминов, А. Шафф делает из этого вывод, что пытаться объединить существующие представления и понятия бессмысленно именно из-за их многообразия и многозначности. Отказавшись от этой задачи, он хочет выработать новое понятие и новое определение, которое бы заместило и сделало ненужными все прежние. По существу, он отказывает всем ныне существующим определениям в правильности и истинности.

Я хочу здесь заметить, что этот путь, конечно, весьма прост и выгоден в практическом отношении. Он позволяет каждому исследователю крепко держаться за свое собственное представление и отвергать чужие представления и понятия как неправильные и ложные. Но когда эту точку зрения принимают все исследователи, то общение между ними становится невозможным, а вместе с тем становится невозможным совместное кооперирование и развитие науки. Поэтому я хочу занять принципиально иную позицию. Я хочу считать и утверждаю это, что во всех или почти во всех выработанных к настоящему времени понятий знака и знаковой системы зафиксирован какой-то кусочек истины, что все они, следовательно, должны быть приняты во внимание, что ни одно из них не может быть отброшено и что потому единственной законной и необходимой научной задачей может быть лишь задача синтеза и объединения всех этих представлений.

Эта принципиальная методологическая установка вновь возвращает нас к проблеме адекватного категориального определения знака. Если мы предполагает, что все или почти все существующие понятия знака фиксируют какую-то реальную сторону объекта и если, вместе с тем, нам приходится говорить, что эти определения и понятия крайне разнородны, трудно совместимы друг с другом или даже исключают друг друга, то наверное, причина этого заключена в неадекватности наших категорий: с точки зрения их структуры и их возможностей существующие понятия и определения несовместимы, а если мы введем какую-то новую категорию или новые категории, то объединение их становится возможным. Таким путем мы приходим ко второй и более детальной формулировке наших целей и задач. Мы не можем отбросить существующие понятия знака, мы должны совместить и объединить их друг с другом, но для этого нужно создать, выработать какую-то новую категорию, на основе которой или с помощью которой это можно было бы сделать.

Таким образом, я почти закончил формулировку целей и задач моего доклада, но хотел бы пояснить их еще с одной стороны, собственно, с методологической стороны. Современные исследования по методологии показали, что наука не может быть сведена только к знаниям или, выражаясь более точно, к одной единственной логической единице, которую раньше было принято называть знанием. Сегодня мы знаем по крайней мере восемь типов таких логических единиц и еще несколько более сложных инфра - или суперединиц, объединяющих единицы первого уровня. Обычно принято, изображая эти единицы в рамках одного целого, зарисовывать их в виде блок-схемы, особым образом изображающей состав, а иногда и структуру науки, или точнее того, что называется научным предметом.

В число этих логических единиц входят: 1) эмпирический материал науки, 2) средства науки, языки разного типа, оперативные системы, математики, понятийные схемы и т. д., 3) методы, фиксирующие процедуры научно-исследовательской работы, 4) онтологические схемы, картины и т. д., 5) модели, изображающие те или иные объекты изучения, 6) знания, объединенные в систему теорий, 7) проблемы науки и 8) задачи научного исследования.

Проблемы и задачи занимают в блок-схеме особое место, т. к. они носят рефлективный характер по отношению к другим логическим единицам: они фиксируют отношение между наполнением разных блоков системы науки и определяют процессы научно-исследовательской работы, перестраивающей это наполнение (Прим. 2). Создание новой категории, адекватной таким объектам исследования, какими являются знаки и знаковые системы, отражается на всех перечисленных выше блоках научного предмета. Я думаю, вы понимаете, насколько сложной и объемной может быть задача введения новой категории по всем блокам научной системы. Поэтому я решил ограничить свою работу одним лишь блоком - блоком онтологии, задающим общее представление той действительности, которая создается данной наукой и изучается в ней.

Такое ограничение вполне допустимо, т. к. блок онтологии занимает в системе научного предмета с одной стороны центральное, а с другой стороны весьма обособленное место. Все другие блоки с одной стороны отображают свое содержание на онтологические картины, а с другой стороны зависят от онтологии и часто строятся на ее основе или во всяком случае обосновываются ею. Поэтому онтологические картины науки можно рассматривать во многом независимо от всех других блоков и, вместе с тем, считать, что все другие блоки нами при этом как-то схватываются и учитываются, поскольку они уже отразили свое содержание в блоке онтологии. Таким образом, анализ возможных онтологических картин семиотики или более точно, построение этих картин, будет одним шагом, при этом первым и относительно обособленным, в построении категории, и он, следовательно, предполагает вслед за собой целый ряд других шагов, направленных на определение и построение соответствующей этой онтологии средств и методов, моделей объектов, эмпирического материала, проблем и задач и, наконец, теоретических знаний.

На основе сказанного я могу еще раз уточнить цель и задачи моего доклада: нужно построить такое онтологическое представление, которое дало бы нам основание для создания модели знака, объединяющей непротиворечивым образом все, или почти все, из того, что нам сейчас известно о знаках и знаковых системах.

Эта последняя формулировка окончательно уточняет цели моего сегодняшнего доклада, ограничивает их от всех других близких им. На этом я могу остановиться и перейти непосредственно к основному содержанию, намеченному заголовком темы. Здесь мне придется говорить о двух принципиальных позициях в онтологии и космологии, существующих в современной философии.

"НАТУРАЛИСТИЧЕСКАЯ" И "ДЕЯТЕЛЬНОСТНАЯ" ОНТОЛОГИЯ

Хотя проблема и специфика, и соотношения двух названных выше философских подходов является крайне сложной и имеет за собой весьма большую литературу, я рискну охарактеризовать эти подходы довольно коротко, хотя вместе с тем неизбежно, грубо и схематично.

Натуралистическая позиция может быть охарактеризована прежде всего как предположение и убеждение, что человеку противостоят вещи природного мира, объекты природы, существующие до и независимо от человеческой деятельности. Хотя человек, как это всегда признается, тоже является лишь одним из объектов природы, он выделяется как особый объект, а все остальное рассматривается, как противостоящее ему, взаимодействующее с ним, влияющее на него.

Это предположение и убеждение хорошо согласуется с распространенными обыденными представлениями нашего сознания, которое фиксирует разнообразные объекты природы в качестве вещей окружающего нас мира, как совершеннейшую очевидность. Данные нашего восприятия, организованные в форме всеобщих категорий: пространство, время, вещь и т. д. - прямо и непосредственно переводят в утверждение о существовании вещей или объектов природы. И точно также сама очевидность считается убеждение в том, что существует и может рассматриваться в качестве элемента с вещами природы.

Многие мыслители, в том числе и К. Маркс, с помощью сложных философских рассуждений показывали и доказывали, что человека нельзя считать элементом философской картины мира, элементом, который мог бы взаимодействовать с тем, что мы называем объектом природы.

Многие мыслители, в том числе и К. Маркс, называли традиционные формы человеческого сознания, связанные с категорией вещи или объекта природы, "превращенными" формами, и это выражение, естественно, ассоциируется с выражением "превратные формы".

Несмотря на всю эту критику, натуралистический подход и натуралистическая онтология остаются основными в современной научной деятельности и лежат в основании почти всех современных наук, не только естественных, но в значительной степени также гуманитарных и социальных.

Деятельностная или теоретико-деятельностная позиция, выступающая в качестве альтернативы натуралистической позиции, может быть охарактеризована, прежде всего, как предположение и убеждение, что вещи или объекты природы даны лишь в качестве явлений, что их существование обусловлено характером человеческой социальной деятельности, определяющей формы человеческого сознания, а на уровне деятельности и действительного существования мы имеем право говорить лишь о человеческой социальной деятельности. Согласно этой точке зрения на уровне философии и философской онтологии мы можем и должны говорить только об универсуме деятельности, лишь временные сгустки, создаваемые ею внутри себя.

Хотя натуралистическое и деятельностное представление существенно различаются, хотя они не только словесно, но и по существу дела противостоят друг другу, тем не менее неправильно было бы думать, что они друг друга исключают. Мы можем и должны говорить, что эти два представления, существенно различающие и противостоящие друг другу, скорее дополняют друг друга. Они не равнозначны с точки зрения общности, ниже я постараюсь показать, что деятельностное представление является более широким, что оно включает и объединяет натуралистическое представление, но вместе с тем, натуралистическое представление не может быть сведено к деятельностному и является его необходимым дополнением. Большая широта и общность деятельностного представления позволяет нам считать его исходным и необходимым в философии, при построении собственно философской онтологии, а натуралистическое представление, по тем же основаниям, выносится за рамки философии и полагается онтологическим основанием естественных наук. При этом придается ему вторичная подчиненная роль (во всяком случае в рамках философии или в рамках гносеологии).

Первые очерки деятельностного подхода и деятельностной онтологии появились сравнительно давно, по сути дела с ними связано само появление философии. У Платона и Аристотеля мы находим уже такие понятия деятельности и ее различных элементов и соотношений, которые прошли через последнюю историю философии почти без всяких изменений. В XIV и ХIХ столетия понятие деятельности разрабатывалось Фихте, Шеллингом, Гегелем и Марксом. Первый тезис Маркса и Фейербаха представляет собой очень резкую формулировку деятельностного подхода в философии: "Главный недостаток всего предшествующего материализма - включая и фейербаховский - заключается в форме объекта или в форме созерцания, а не как человеческая чувственная деятельность, практика, не субъективно". Отсюда и произошло, что деятельностная сторона, в противоположность материализму, развивалась идеализмом, но только абстрактно, т. к. идеализм, конечно, не знает действительности и чувственной деятельности как таковой. Фейербах хочет иметь дело с чувственными объектами, действительно отличными от мысленных объектов, но самое человеческую деятельность он берет не как предметную деятельность. Поэтому в "Сущности христианства" он рассматривает как истинно человеческую только теоретическую деятельность, тогда как практика берется и фиксируется в крайне торгашеской форме ее проявления. Он не понимает поэтому значения "революционной", "практически-критической" деятельности (Прим. 3).

Другая, не менее резкая формулировка деятельностного подхода, берущая его с несколько иной стороны, должна быть хорошо известна лингвистам, т. к. она принадлежит одному из создателей и корифеев языковедческой науки - В. Гумбольдту. Рассматривая взаимоотношения между индивидом и языком, а язык Гумбольдт трактовал как один из видов деятельности, он говорил: "не человек овладевает языком, а язык овладевает человеком". Здесь налицо представления о языке как об особой субстанции и подчиненное положение человека относительно этой субстанции.

Сопоставляя между собой натуралистический и деятельностный подходы, используя при этом нарисованные мною выше схемы, можно сказать, что натуралистический и деятельностный подходы могут быть охарактеризованы соответственно как внутренний для деятельности и внешний.

Натуралистический подход является внутренним в том смысле, что деятельность не противостоит ему в качестве объекта преобразования или изучения. Будучи включенным в деятельность, натуралистический подход охватывает лишь то внутреннее, что противостоит человеку как элементу деятельности. Хотя все, фиксируемое натуралистическим сознанием, является лишь моментами и элементами деятельности, но он не фиксируется в этой своей функции и не трактуется, и не объясняется в качестве моментов и элементов деятельности, а выступает само по себе как вещи, свойства, отношения вещей, природные процессы и т. д. и т. п.

Деятельностный подход является внешним в том смысле, что для него объектом изучения и преобразования является сама деятельность, деятельность как целое, схваченная в тех или иных ее характеристиках.

Чтобы изобразить этот специфический момент деятельностного подхода, мы представили все дело так, будто человек, принимающий его, пространственно механически выходит за границы деятельности. Такое противопоставление, во многих отношениях удобно своей наглядностью, вместе с тем, создает иллюзию вообще, встать в позицию знающего объекты и созерцающего их без деятельности. Такое, конечно, не может быть. Выходя за пределы каких-то структур деятельности, человек, конечно, остается в пределах и рамках деятельности вообще. В этом плане использованная нами схема порождает известные несоответствия между формой изображения и тем содержанием, которое мы хотим фиксировать, является дефициентной.

Но таковы, наверное, без всякого исключения изображения: число выражает количество в формах порядка, система связи в формах отношений и т. д. и т. п. Принципиальное отличие деятельностной позиции от натуралистической состоит прежде всего в специфике ее средств и в особом "видении" объекта, представленного на табло деятеля.

Меняя свои средства и свое "видение" объекта, человек остается в пределах деятельности, продолжает существовать внутри нее. Но, чтобы изобразить это изменение средств и видения объекта, т. е. по сути дела, изменение самого объекта деятельности и отношения к нему человека, мы рисуем схемы, в которой человек, а он выступает в качестве активного, деятельного начала, меняет свое отношение к объекту, выходит за границы уже очерченной сферы деятельности и становится в оппозицию к ней. Смену средств и содержания знания мы изображаем как изменение объекта знания и отношения к нему человека.

Конечно. такой способ изображения не является единственным. По сути дела, он все еще несет на себе неизгладимую печать натурализма. Мы могли бы попытаться изобразить переход от натуралистической позиции к деятельностной непосредственным образом - как изменение средств и образа объекта на табло у деятеля.

Точно также мы могли бы "остановить" деятеля внутри прежних сфер деятельности и зафиксировать их изменения к объективности, введя новое по своему типу и характеру отношение. Собственно так и было сделано, когда в философии стали говорить о рефлективных отношениях. Сейчас мы уже имеем специальные изображения этого отношения, свободные от той иллюзии выхода деятеля за пределы деятельности, о которой мы говорили выше (Прим.4).