Минус на минус будет плюс, или Дневник в оранжевой пижаме (стр. 2 )

Говорят, они добывают где-то деньги, то ли продают что-то. Недавно они лазили через забор в магазин и накупили там много еды. Илья ходил всем как обычно трепался, а Крайнов сидел на скамейке, молча пил пепси-колу и закусывал сникерсом. Сникерсов у нас тут уже месяц не видели, но никто не решился подойти к нему попросить. Он сидел у всех на виду на солнышке и ел. По-моему это лучше, чем ходить и выпрашивать. Я ни у кого ничего не просила. Ещё чего! Буду я унижаться ради какой-то шоколадки.

А Илья постоянно толкает меня при всех и очень больно. Я решила в следующий раз ему хорошенько врезать. Ой, мы сейчас гулять пойдем, я потом допишу…

Тот же день. Улица. Поваленное бревно. Две скамейки. И бордюр. Гуляет воспитательница и дети.

Ксюха-гот. Блин, я очень домой хочу!

Юлька. Выковыривая ботинками грязь. К маме?

Ксюха-гот. Да ну, ты чё! В комп играть, конечно! В комнату свою с плакатами. Только мама их, наверное, уже успела снять.

Юлька. Слушай, я придумала! Давай закроем глаза и будем представлять, что мы как будто дома и делать обычные дела? Вот!

Ксюха-гот. Эммм, прямо здесь?

Юлька. Ага!

Юлька закрывает глаза и начинает делать в воздухе какие-то движения. Садится, встаёт, берёт что-то в руки, гладит. Ксюша сначала смотрит на неё, потом тоже прикрывает глаза и включает воображаемый компьютер. Рядом проходят мальчишки. Крайнов, Илья и Граммофон.

Граммофон. Напевает вполголоса. Белый снег, серый лед…

Илья. Ха-ха! Смотрите-ка, две долбанутые! Ну! Я же вам говорил. Особенно вот эта, мелкая!

Крайнов. Парни, да пошли уже.

Юлька. Открывает глаза и кричит вслед. Сами вы долбанутые! Нет, ну ты видела?

Ксюша не выходит из транса, и продолжает делать движения.

Юлька. Видела, а? Этот, Крайнов! Этот, Илья! Такие придурки всегда ходят парочками. А что за третий мальчик, который пел?

Ксюха-гот. А, этот? Граммофон. Его так все зовут, потому что он вечно всякие песни поёт.

Юлька. А у меня мама эту песню знает. Белый снег, серый лед.… Слушай, а чего все тут такие странные?

Ксюха-гот. Да кто ж знает. Может, нас набрали из всяких неблагополучных семей? Или где папы и мамы нет, как у Калякиной.

Юлька. А у неё что нет?

Ксюха-гот. Ну да, обоих вроде. Хотя мама у неё когда-то была. Только она пила очень много.

Юлька. А у тебя кого нет?

Ксюха-гот. Отца. Ни разу в жизни его не видела. Живём втроём: я, мамка и кот. Задумчиво смотрит под ноги. А у тебя что?

Юлька. А у меня как раз все есть. Родители нормальные, а вот я тю-тю. Папа говорит, что я не приспособленная к жизни в социуме.

Ксюха-гот. Как это понять? По-моему, ты ничего, нормальная вроде бы.

Юлька. Спасибо, Ксюх. Ну, многие считают меня ненормальной. Особенно у нас в классе. Мы часто с родителями переезжаем, и я меняю школу, потому что везде со всеми ругаюсь и никому не умею понравиться.

Ксюха-гот. Учителям тоже?

Юлька. Ага. Вот, недавно классручка факультатив устраивала по математике, и мы платили за него по двадцать рублей. Ну вот, а как как-то раз, она опоздала на полчаса, то есть на половину факультатива, я встала и говорю: Наталья Антонна, а можно мы по десять рублей заплатим, раз вы опоздали? Как раз за половину занятия…

Ксюха-гот. Ну и нормально, а что не так-то?

Юлька. Проблема в том, что все на меня зашикали, а Антонка обиделась и ушла. И все ведь подлизы наши побежали у неё прощения просить за меня. Ведь я такую неудобную типа правду сказала, ужас просто! А я просто хочу, чтобы всё было честно в жизни. Я маленькая и не разбираюсь ещё ни в чем, но мне кажется, самое главное – быть честным.

Ксюха-гот. Ну, не знаю. Честность иногда бывает неудобной. Например, хочешь сказать правду человеку, но получается ужасно, потому что, правда не такая уж и хорошая. А человек на тебя потом обижается, хотя ты просто хотел ему помочь.

Юлька. Да, и особенно тяжело дружить с такими девчонками. У нас в классе есть одна. Меняет друзей, как перчатки. И со мной так же поступает, хотя клянётся, что я ее лучшая подруга. Я за ней каждый день в школу заходила весь год, а ей плевать. Знаешь, иногда я думаю, что никаких лучших подруг не бывает. Девчонки просто не понимают, что такое настоящая дружба.

Ксюха-гот. А я ещё нытиков ненавижу. Поэтому я в комп играю. Там нет людей. Вытаскивает из снега свежую дощечку. Ой, смотри-ка!

Юлька. Хм, надо с ней что-нибудь сделать! А-а, придумала! Давай напишем на ней «SOS» и перебросим через забор.

Смотрят на высокий бетонный забор с колючей проволокой.

Ксюха-гот. А чем писать будем?

Юлька растерянно смотрит по сторонам. Потом хитро улыбается. Засовывает руку в карман пальто. Находит в кармане большую дырку, подбирает пол пальто к себе и вытаскивает на свет оранжевый фломастер.

Ксюха-гот (со смехом). Жесть какая! У тебя там склад что-ли?

Юлька садится на поваленное бревно и начинает сочинять вслух.

Юлька. Привет всем! Это мы из санатория Осташёво. Нам тут очень плохо. Спасите нас.

Ксюха-гот. И ещё «SOS» припиши.

Юлька. Спасите нас, «SOS».

Ксюха-гот. Ну, всё, давай кидать.

Юлька размахивается и перекидывает деревяшку. Вдвоём с Ксюхой они прилипают к дырке в заборе.

Юлька. А-а-а! Она не той стронной упала! Прямо письмом вниз!

Ксюха-гот. По-моему, это знак, что никто нас не спасёт. Смеются.

15 марта. Фро, мне тут плохо. Всё надоело. У одной из наших девочек в палате украли пятьсот рублей. Кто это сделал, мы не знаем, но все эти деньги ей дала с собой в санаторий мама. Мы сначала думали, что это Калякина, но она поклялась на иконке, что это не она. А на следующий день у меня украли из тумбочки две шоколадки, которые мне привезли родители. Мы думаем, что это какое-то привидение.

Когда ко мне приехали родители, и я увидела маму, то расплакалась. Я совсем не хотела плакать и жаловаться. Но родителям почему-то всё сразу рассказала. Что туалеты моют раз в неделю, туда вообще зайти невозможно, так там ужасно пахнет. Что мы целыми днями почти ничего не делаем. Что меня не водят ни на какие процедуры и не лечат, а лечат только таких, как Эльдар. А я может, тоже хочу ходить по кабинетам и дышать в какую-то большую трубку. Но больше всего я ненавижу тихий час. Какой тихий час, когда тебе почти тринадцать?

Наша медсестра ставит стул между большой и маленькой палатой у двери, и весь тихий час сидит и смотрит за нами. Если у меня открыты глаза, она говорит – закрой. А они у меня не закрываются днём, я ей так и сказала. А вчера я спокойно лежала себе, как вдруг увидела в окне белку. Она была маленькая, рыжая и быстро прыгала с ветки на ветку. Я вскочила и закричала: «Белка! Белка!». Все встрепенулись и стали смеяться. Даже те, правильные девочки, которые по-настоящему спали, проснулись. А медсестра разозлилась, подошла ко мне и говорит: «Ты, что белку никогда не видела?». А я говорю: «Не видела». Она очень рассердилась, потом увидела на моей кровати плеер, забрала его, велела закрыть мне глаза и напоследок назвала психопаткой.

Все притихли. А я была очень расстроена. Как будто во мне убили всё счастье разом. Что такого в том, что я хотела посмотреть на белку? Ночью, когда все засыпают, я залезаю на подоконник, прижимаюсь лбом к холодному оконному стеклу и слушаю плеер. Смотрю, как тихо падает снег на еловые ветки. Мне, кажется, нравится один мальчик – Граммофон. Наверное, я тоже ему нравлюсь. Когда я его вижу, у меня начинают дрожать коленки. Когда он меня видит, то начинает свистеть и петь всякие песенки. И «белый снег, серый лёд» тоже. Мне бы очень хотелось знать слова этой песни и подпевать ему. Сегодня в столовой я увидела, что у него зелёные глаза. Мне всегда нравились мальчики с зелёными глазами, даже не знаю почему. Граммофон живёт в палате мальчиков, которая на втором этаже, под нами. Перед отбоем он прыгает по кроватям и распевает песни. Совсем, как я. Наташка мне сказала, что я ему нравлюсь. Вчера ко мне на улице подошли две девочки из большой палаты – Галя и Настя и, толкая друг друга, сказали, что Граммофон хочет надо мной подшутить. Только не сказали как именно. Может, они всё это придумали?

20 марта Ничего интересного. Вычёркиваю дни в календарике. Остался ещё месяц до дома.

25 марта. Сегодня мы сидели на уроке, и мне стало как-то не по себе. Голова ватная. Я подошла к учительнице, и она дала мне бумажку с номером двадцать три, я оделась и пошла в другой корпус. Это был первый этаж, такой длинный и зелёный, как больница. Я постучалась в кабинет, там сидели две тётеньки, но они попросили подождать за дверью. И я ждала полчаса. У них никого не было – они просто разговаривали. Я смотрела на кактус, гладила его осторожно, и он не кололся. Фро, мне иногда кажется, что у людей тоже так – если их гладить, то они не колючие, а если обидеть – то тебе же будет хуже. Вот кактусы никто не любит, потому что они колючие. Помню, как я один раз сильно укололась дома. Кактус стоял за шторкой на подоконнике, и я его не видела, полезла открыть окно и въехала в него локтем через занавеску. Занавеска ко мне прилипла, а у меня вся рука в иголках. Но я сама же виновата была, что врезалась в кактус. А кактус просто защищался. Какая-нибудь герань не защищалась бы. Поэтому герань я не люблю.

А потом я смотрела в коридор и думала о жизни. Никогда я ещё так себя одиноко не ощущала. Обычно, когда ходишь к врачу, то идёшь с мамой, а сейчас я одна – ни ребят, никого, только эти чужие медсестры, которые, вроде бы, должны о тебе заботиться. Наконец, тётеньки меня позвали.

Врач. Что у тебя такое, золотце?

Юлька. Не знаю. Голова что-то болит.

Врач. Осматривая. Сначала они носятся как угорелые, а потом приходят с больной головой.

Юлька. А я, вообще-то, не ношусь.

Врач. Вот, возьми градусник и зажми. Только сядь ровно и не болтай ногами. А лучше, вот, ложись на диван. Юлька ложится.

Врач. Ну, так вот, а ей говорю, Людмила Ивановна, нельзя с ним так грубо, будьте помягче, дорогая. Мальчик слабенький, неразвитый. И явно проблемы у него какие-то психические. А она мне – да ну Вас, говорит, все болезни из-за головы, у Эльдара именно такой случай. Его мама пылинки с него сдувает – он у неё ест по графику, спит по графику, и гулять тоже по графику ходит.