О либерализме и либертарианстве (стр. 2 )

В таком переживании Отечество — это метафизическое понятие, а не обожествляемое конкретное государство с его институтами, несовершенствами и грехами. В подлинном национальном самосознании главным компонентом является чувство исторической преемственности, острое переживание сопричастности не только и не столько конкретному этапу или режиму в жизни своего народа, но всей многовековой истории Отечества, его будущему за пределами собственного жизненного пути.

Отечество, особенно в христианском сознании, — это дар Божий, врученный для непрерывного национально-исторического делания с его взлетами и неизбежными падениями, которые не отчуждают от своей страны даже глубоко разочарованного в конкретной власти и ее политике. В ходе Великой отечественной войны проявилось, что «унесенные ветром» либералы, в свое время приветствовавшие революцию и разрушение христианской империи, меньше любили Россию, чем ненавидели «большевиков и Советы», отнявших у них плоды этой революции и якобы извративших ее идеалы. Но «унесенные ветром» почвенники, например, А. Деникин, С. Рахманинов и тысячи других, никогда вообще не симпатизировавших революционным идеям, тем не менее желали победы Красной Армии, ибо сохранение Отечества для будущих поколений для них было выше желания увидеть при жизни крах ненавистного «режима». Любовь оказалась больше ненависти, как и требует христианская заповедь.

Именно против такого традиционного единства национального организма в сознании, питаемом общими историческими переживаниями даже при противоположности мировоззрения, либертарии в течение десятилетия обрушивали проповедь совершенно ложной интерпретации «гражданского общества». Само это понятие означает неполитическую сферу реализации частных интересов граждан, и она действительно важный фактор гармонического взаимодействия в обществе «я» и «мы». Однако эти категории безуспешно борются друг против друга в обеих версиях безнационального, безрелигиозного царства человеческого — в коммунизме и либертарианстве.

, видный философ русского зарубежья, ученик Н. Лосского, высоко ценя гражданские свободы, посвятил тем не менее труд исследованию пороков, имманентно присущих выросшим из Просвещения философским учениям — коммунизму и либерализму, и ведущих к неизбежному вырождению свободы. К ним он прежде всего относит отрыв категории свободы от породившего ее бессмертного духа и, как следствие, неспособность рационалистического сознания к «соборизации» личности и общества, а значит, и их постоянное дисгармоническое противопоставление (индивидуализм versus коллективизм). Антиномии — уже в самом родовом гнезде liberte: «В социализме… ударение падает на «равенство», под свободой разумеется «независимость от антинародной власти» и меньше всего— свобода личности». Братство же понимается практически как классовая солидарность «в борьбе за свои права, а не как общечеловеческое братство». В тройственных лозунгах демократии — «свобода, равенство, братство» — ударение решительно падает на свободу и гораздо меньше на «равенство» (кроме равенства перед законом), «братство» же играет здесь роль скорее лозунгового придатка, чем «идеи-силы»2 .

Необходимо подчеркнуть что все же Просвещение континентальной Европы, выросшее в недрах этой культуры, было достаточно сильно переплетено с первохристианскими идеалами равенства, и Ж.-Ж. Руссо писал: «Все люди братья». Это заложило основу для преимущественного развития не индивидуализма, не «гражданского общества» как совокупности индивидов, не связанных никакими духовными узами и табу, а демократии как антитезы сословному обществу, абсолютизму и неравенству перед законом. Не порвав с христианским наследием, европейское Просвещение позволило продолжать великую культуру, которую символизировало явление немецкого идеализма с его исполинскими фигурами — Фихте, Гердер, Гёте, Шеллинг, и многие их идеи перешли в русскую философию (С. Булгаков, П. Флоренский), ибо она одна во всей Европе в XIX веке еще была религиозной. Но англосаксонское Просвещение — более раннее, представленное еще в XVII веке Т. Гоббсом, Дж. Локком, затем А. Фергюссоном, имело источником кальвинистскую идею и делало изначально основной упор на индивидуализм: Т. Гоббс прямо писал, что «человек человеку волк».

Именно это и стало основой англосаксонской версии «гражданского общества», в котором, по Локку и А. Фергюссону, индивиды автономны, не связаны ни духом, ни миросозерцанием, ни историческими переживаниями, ни едиными представлениями о грехе и добродетели, которые в христианском, особенно православном толковании и делают из народонаселения нацию. Гоббсово учение направило развитие демократии в англосаксонской культуре по пути обслуживания либерализма и индивидуализма.

Но в самой Англии произошла реставрация, пуританизм, бывший духом и знаменем Английской революции, особенно ее «буржуазного» характера, столь прославленного в историческом материализме, был снова потеснен, хотя и оказывал огромное влияние на английское сознание, питаемое все еще этикой христианской готики. В прошлом веке только , названный Питиримом Сорокиным гениальным социологом культуры, в своем анализе специфических национально-религиозных основ английского сознания и государственного мышления, сумел углядеть и отметить положительное значение эмиграции английских пуритан для христианского и культурного развития Англии и Европы. Данилевский с его историческим чутьем указал как на «особо счастливое для Англии обстоятельство», что «самая радикальная, самая последовательная часть ее народонаселения, в лице пуритан, заблагорассудила удалиться за океан для скорейшего осуществления своих идеалов. Это отвлечение демократических элементов надолго обезопасило Англию»3 .

Америка изначально строилась как земля обетованная и обещала стать осуществлением кальвинистского отрыва от исторической традиции «людей мира». Шубарт, сравнивая русское сознание и западноевропейское, дал им меткие определения: русский человек — «иоанновский», устремленный в мир иной, а западноевропейский тип — «прометеевский», устремленный в земное, что в конечном итоге обрекает дерзание на вырождение в культ личного мирка. Он подмечал именно в сознании англосаксов черты, наиболее противоположные русской «иоанновской» культуре, и остроумно определил американизм как «англосакство без джентльменского идеала... прометеевский мир, не облагороженный готическими ценностями»4 .

Любопытно, что А. де Токвиль, труд которого об Америке совсем необоснованно считают гимном демократии, оставил немало горьких и глубоких замечаний и прогнозов о вырождении эгалитаризма и демократии, идеально подходящей исключительно для «третьесословных идеалов», на которых построена Америка. Он горько констатирует, что будущее неизбежно за средним классом с его самыми приземленными потребностями. В случае с Америкой именно эти идеалы были отделены от фундаментальных устоев народа и высоких стремлений аристократии и вывезены за океан для воплощения третьесословного «клона» на чистой доске. В итоге, в отличие от «эгоизма, древнего как мир порока отдельных людей», подметил Токвиль, демократия порождает общую типическую черту сознания — индивидуализм, который побуждает «изолироваться от ближнего» и на фоне прокламаций о счастии всего человечества «перестать тревожиться об обществе в целом». Индивидуализм в сочетании с эгалитаризмом породит «неисчислимые толпы равных и похожих друг на друга людей, которые тратят свою жизнь в неустанных поисках маленьких и пошлых радостей». От власти такое общество ждет охраны своих радостей, обеспечения удовольствиями5 , но в области сознания это приводит к пребыванию в беспечно-младенческом состоянии.

В идеологическом арсенале постсоветского «либерализма» центральным стал тезис, что «прогрессивное и демократическое гражданское общество» — это не нация — преемственно живущий организм с общими историческими переживаниями, а совокупность индивидов, объединенных отметкой в паспорте. В качестве мерила цивилизованности был провозглашен тезис «Ubi bene ibi patria», а в качестве образца демократа — «гражданин мира», который в Совете Европы демонстрирует, «как сладостно Отчизну ненавидеть», и участвует в «поражении собственного правительства в войне», как и учил в 1914 году. В то время как те, кто именует себя либералами и правыми, отрицают национальные чувства и проповедует примат «общечеловеческих» ценностей, именно классический либерализм выдвинул идею суверенитета нации, создавшую, по признанию науки, современное государство. Однако вряд ли можно найти что-либо общего у пламенных патриотов Италии и одновременно классических хрестоматийных либералов Дж. Мадзини, Дж. Гарибальди с постсоветским «либералом», сочувствующим в чеченской войне террористам и сепаратистам.

Пока классический либерализм восставал против сословных перегородок и внеэкономических (сословных и родовых) основ принудительной и жесткой общественной иерархии, буржуазия — «третье сословие», «средний класс» — была движущей силой.

По мере вырождения либерализма в либертарианство средний класс перестает его поддерживать. Сетования «политологов» на якобы загадку российской действительности, что российский нарождающийся средний класс не голосует за «либертарианцев»-«правых», которые о нем пекутся, отражает лишь, мягко говоря, неосведомленность этих политологов в истории и социологии. Средний класс везде консервативен. В отличие от либертарной интеллигенции, средний класс национален, причем на Западе — агрессивно национален. После Французской революции, сломавшей сословные перегородки, третье сословие провозгласило себя нацией («Le Tiers Etat — c’est la Nation») и стало опорой великодержавных и захватнических амбиций Наполеона. В ХХ веке третье сословие (средний класс) в Германии поддержало идею превосходства «исторической» немецкой нации над «неисторическими» народами.

В России никогда не было среднего класса, подобного европейскому petit bourgeois или бюргеру. «Средний класс» в России — это герои «Лета Господня» Ивана Шмелева. Ленин с его бесспорным политическим чутьем сразу определил, что русская буржуазия «реакционна», ибо ее идеалы — Вера, Отечество, нация, держава, а на уровне бытового сознания — семья. Она не будет голосовать за тех, кто говорит, что «патриотизм — прибежище негодяя», что ее родина Россия — неудачница мировой истории, что транссексуалы и содомиты — это проявление свободы.