О либерализме и либертарианстве (стр. 3 )

Еще один миф — это миф о том, что либерализм, особенно в его поздней либертарианской версии, — это «правое» мировоззрение. Во всем мире либерализм, даже классический, квалифицируется как мировоззрение левого толка. Уже в XIX веке левее либералов считались только «марксиды» (А. Герцен). Либерализм и марксизм — это двоюродные братья, две ветви одной философии прогресса, которая по своему образу и подобию тщится пересоздать многообразный богоданный мир в глобальное безнациональное и безрелигиозное сверхобщество. У марксистов субъект истории не нация, а класс; у либералов — не нация, а индивид. И обе доктрины — апостасийные, далеко отступающие от христианского воззрения на мир.

Похоже, ни так называемые «правые», ни их «политологи» не знают, что термины «левый» и «правый», означающие во всех языках христианского мира лукавый, нечестный и, наоборот, праведный, должный, справедливый, происходят из описания Страшного Суда в Евангелии (Мф. 25), когда Господь «поставит овец по правую Свою сторону, а козлов — по левую». Но за что же наградит праведников Судия? За то, что «алкал Я, и вы дали Мне есть… был странником и вы приняли Меня… Вы сделали это одному из ближних своих, а значит, сделали Мне». Левыми же названы те, кто ничего не сделал ближнему, значит, не сделал Господу, и Он сказал: «Идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его…» Вполне логично, что идейной сутью радикального реформаторского зуда постсоветских либертариев стали слова большевика Н. Бухарина в отношении нэпа: «Обогащайтесь! В добрый путь!», сознательно изымающие нравственные ограничения из мотивации к труду и богатству.

Так что учение о социальной роли власти неоспоримо вытекает из «правого» духа — христианского. Христианское братство есть нравственный солидаризм. Он не имеет ничего общего ни с либертарианскими демонами индивидуализма, ни с принудительной уравнительностью и бесовским зудом «творить» нового человека и новое общество.

Только курьез постсоветской политической семантики сделал «правыми» левых либералов — атеистов и рационалистов, даже воинствующее либертарианство, воплощенное в гротескных сентенциях В. Новодворской. В «правые» попали «граждане мира» А. Сахаров, Е. Боннер, С. Ковалев, из культуры — талантливые последователи большевистской эстетики «Пролеткульта» — Е. Евтушенко, А. Вознесенский, В. Аксенов с их жаргоном советского андерграунда. Но по всем канонам культурологии и литературоведения эти явления общественного и культурного сознания относятся к философской левизне и к левацкой субкультуре.

Правое мировоззрение — это философский анти-эгалитаризм, происходящий из суждения религиозного канона о противоположности, а не относительности добра и зла, порока и добродетели, и иерархичности всех ценностей. На уровне политического сознания — это Вера, Отечество, нация, держава, примат духовного над материальным, национальных интересов над универсалистскими проектами. На уровне бытового сознания — это церковь, семья, целомудрие. В культуре — это разграничение красоты и уродства, нормы и извращения.

Горбачевско-сахаровская школа «нового мышления» вобрала все космополитические постулаты марксизма, прежде всего — движение мира к одномерному образцу под эгидой наднациональных институтов. Вместо коммунизма подставлен идеал современной западной цивилизации, вместо идеологических институтов вроде III Интернационала — либеральный и не менее тоталитарный IV Интернационал — Совет Европы, раздающий аттестаты зрелости на цивилизованность. Но комический лорд Джадд и не отрицает в беседах близость к троцкизму, и он член группы «социалистов» в СЕ.

Кумир постсоветских либертарианцев — сегодняшний «Запад» не вдохновил бы русских либералов прошлого. При впечатляющем расширении Евросоюз — это уже не исторический проект, но лишь гигантское хозяйственное предприятие для удовлетворения плоти одномерных индивидов, все более похожих на «е» из антиутопии Олдоса Хаксли. Им уже не нужны никакие цели и ценности за пределами земного бытия в Европейской конституции. Этот скучнейший образчик творчества либерального «Госплана» своим сугубым материализмом подтверждает давний сарказм философа К. Шмитта о единстве марксового и либерального экономического демонизма: «Картины мира современного промышленного предпринимателя и пролетария похожи одна на другую, как братья-близнецы... У предпринимателя тот же идеал, что у Ленина, — «электрификация» всей земли. Спор между ними ведется только о методе».

То, что постсоветские «либералы» определяют «правизну» и «левизну» исключительно по критерию отношения к «собственности на средства производства», показывает марксистские корни их менталитета. Они и есть отличники исторического материализма. Так что из-под пальто от Versace у электрификаторов и трубадуров либеральных империй проглядывает не что иное, как сюртук Карла Маркса.

Правое мировоззрение во всем мире— это охранительный консерватизм, носящий выраженный национальный характер. В Испании правый — это католик, в России — это воцерковленный православный человек. Правый — это анти-эгалитарист. Марксизм же — всего лишь редукция всепоглощающего эгалитаризма в материальную сферу. Либертарианцы отвергли эгалитарную идею в экономике, но перенесли ее в область духа и культуры: порок и добродетель, красота и уродство, гармония и какофония были уравнены и объявлены ими проявлениями «суверенной личности».

Трудно удивляться, что духовный маргинализм либертарианства отвергнут даже новыми элитами, которых не заподозрить в желании реставрировать «советчину». Его долгожительство на политической сцене объяснимо: любые протестные настроения ассоциировались с реставрационными идеями. Но как только угроза реставрации исчезла, протестные настроения оформились не как жажда возврата к прошлому, а как путь в будущее на основании собственных святынь.

Нация устала презирать собственную историю, но либертарии верны штампам Маркса, Энгельса и Ленина о России — «тюрьме народов», соединив в себе страсть подражания Западу нуворишей XVIII века, отвращение ко всему православно-русскому раннего большевизма с воинствующим философским невежеством во всем, что за рамками истмата эпохи застоя. Постсоветское западничество, в отличие от великого духовного поиска XIX века, перестало быть стороной русского сознания и превратилось в его тотальное отрицание. При этом «скотский материализм» («съел, и порядок»), стал свойствен не только обывателю, но и российскому переделкинскому «интеллигенту». Тот удручает убогостью запросов и духом смердяковщины: «Я всю Россию ненавижу-с».

Атеистическая революционная интеллигенция воспроизвела себя в третьем поколении. Оно было стерилизовано марксизмом гораздо больше, чем народ грубый, но имевший традицию и сохранивший долю внутренней свободы. Либертарные нигилисты — куда более травмированный тоталитаризмом сектор общества, чем те, из кого новые комиссарши уже не в «пыльных шлемах», но в звездно-полосатых майках (made in USA) собираются «выдавливать по капле раба».

Еще один миф, будто истинная демократия может быть только либеральной, что абсурдно в отношении термина Аристотеля и Полибия, разработанного более двух тысячелетий назад. Давно пора разделить эти понятия. Демократия — это форма организации общества через всеобщее представительство. Она не требует единства мировоззрения, именно поэтому и только поэтому она распространилась в современном плюралистическом общежитии, поскольку оно утратило единый религиозно-нравственный идеал, совершенно необходимый для православного самодержавия и любой религиозной основы власти. Но и при этом успешная демократия — это воплощенный в праве, соответствующем своей эпохе, народный дух.

Либерализм — это философия, мировоззрение. На ранней стадии он выступал под флагом плюрализма и демократии. При вырождении либерализма в либертарианство он становится нетерпимым к иным мировоззрениям, особенно к любой традиции. Опять продолжение истмата — вспомним, культура должна была быть лишь по форме национальной, «по содержанию — социалистической». Уместно давно назревшее отделение либерализма — понятия содержательного, ценностного — от демократии — понятия политического, функционального. Классический либерализм — философия, закладывающая базовые ценностные ориентации, — возник как продукт западноевропейского апостасийного Просвещения и идейного багажа Французской революции. Демократия — это в большей степени функциональная категория, что прямо вытекает из вполне сохранившей свою значимость и сегодня разработки Полибия и Аристотеля, оставленной человечеству двадцать два века тому назад. Они же указывали на опасные извращения каждого из типов организации общества — монархии, аристократии и демократии, каковыми становятся деспотия, олигархия и охлократия — власть толпы. «Тем, что все политические движения могли использовать демократию, было доказано, что она не имела никакого политического содержания и была только формой организации» — указывает философ права К. Шмитт, — «Демократия может быть милитаристской, пацифистской, прогрессивной, реакционной, централистской и децентрализующей, причем… по-разному в разные эпохи, не переставая быть демократией»6 . Демократия успешная всегда основывается не только на позитивном, но и на естественном праве, воплощающем «дух народной жизни» в государственных формах, что признано во всех новейших теориях государства и права.

, размышляя над «трагедией свободы», «не осознавшей своей подлинной природы», то есть над кризисом индивидуалистического либерализма и сведенной лишь к его обслуживанию демократии в ХХ веке, сделал вывод: «Будущее принадлежит не индивидуализму и не коллективизму, а персонализму, где вековой конфликт между личностью и обществом имеет шансы быть разрешенным на основе утверждения свободы при императиве служения свободы ценностям сверхличного и сверхобщественного порядка — прежде всего ценностям религиозно-моральным»7 .

Вопрос об отношении к либеральным ценностям и демократическим формам функционирования общества слабо исследован во всей своей парадигме, как и причины того, что в обстановке навязанной именно «либертарной» демократии «прославленный за свою праведность народ настолько показал свой нравственный облик, что это надолго отобьет охоту к народническому обоготворению низших классов». Это горькое наблюдение С. Франка в покаянном сборнике сопровождено анализом постреволюционной России, вполне применимом к России постсоветской8 . Одна из главных причин общего падения ценностей — снижение духовной культуры, последовавшее сначала за отменой в начале века преподавания Закона Божия, а в нынешней России — после изъятия из общеобразовательных программ мировой классики, воплотившей христианские традиционные ценности и остро ставившей нравственные дилеммы. В России это имеет катастрофические последствия. Этика долга и устремленный в мир иной дух даже необразованных людей удерживали от бестиализации даже при несомненной внешней грубости нравов и убожестве материальной жизни. На Западе эту роль сдерживания выполняет не духовная культура, а «цивилизованность», порядок, многовековая привычка обуздания страстей. Франк не удивляется, что в ходе революции «народная страсть в своей прямолинейности, в своем чутье к действенно-волевой основе идей лишь сняла с интеллигентских лозунгов тонкий слой призрачного умствования и нравственно-беспочвенных тактических дистинкций». Не удивляет и массовое падение в 90-е годы.