В данном разделе опубликованы только несколько рассказов, т. к. сборник пока еще есть в продаже.
При желании книгу можно приобрести с дарственной надписью автора, - для этого достаточно заявить о своем желании, перейдя по ссылке:
http://www. /pages/Elina-Sventsitskaya/292149804237447?ref=hl
ЕВРЕЙСКАЯ МЕЛОДИЯ
Что такое счастье? А что такое аневризма аорты? Думаю я, думаю, но не вижу в этих словах смысла. Поискам смысла я посвятила всю свою жизнь, и если бы не эти поиски – жить бы было просто незачем. Где я только
этот смысл не искала! Двадцать лет прошло в этих поисках, и что только я не перепробовала: запои и абсолютную трезвость, беспорядочные связи и полное воздержание, вегетарианство и белковую диету, хатха йогу и харе кришну, не говоря уже об их всевозможных комбинациях. Все было в моей жизни, только смысла в ней не было. Но если жизнь посвящена поискам смысла – значит, надо его искать. И даже если жизнь закончилась, а смысл не найден – все равно, он найдется в какой-нибудь следующей жизни.
Конечно, не все люди это понимают. Иногда я думаю, что это никто не понимает, кроме меня. Но я живу только поисками смысла, и потому я не похожа на других людей. Мысли у меня, всюду мысли, не только в голове. От мыслей у меня пламя в животе, да такое, что все легкие в дыму, и задыхаюсь я, и прошу мне воздух поменять на этой планете, только никто меня не слышит, потому что все сошли с ума.
Ветви деревьев точно сумасшедшие – об стены колотятся. Это потому, что у ветра – белая горячка. Странно, почему горячка – белая, а оспа – черная? Есть ли в этом какой-то смысл? Наверное, есть, но как его найти? А на улице – сильный невроз… Короче, я одна здесь нормальная.
Если все время думать, мыслей становится все больше. Если все время думать об одном и том же – эти мысли оказываются одной большой мыслью. Вот эта мысль поселилась внутри меня и стала моим двойником. Теперь мне стало вдвое интересней жить, и поиски смысла пошли вдвое интенсивнее. И самое главное – никто не знает, что нас двое, что все смотрят на меня – а видят ее.
Ее зовут Маргарита Крапивнер, и она старая еврейка, поющая еврейские мелодии. Я ей говорю о смысле жизни, а она поет:
– Одна, одна я во всей стороне поднебесной, во всей стороне подлунной, во всей стороне подсолнечной. На крыше дома своего стою я и смотрю на тени ночных собак, играющих среди фиговых и хреновых деревьев.
– Но в чем же смысл твоего одиночества? И зачем тебе эти ночные собаки?
– Ветер, ветер везде, а жизнь по-прежнему прекрасна и по-прежнему одинока. Одна у меня кровать, и стол у меня один, и возле стола одна-единственная табуретка. Все они у меня одинокие, все они у меня прекрасные.
– Какой же смысл в том, что они прекрасны? Не хвастайся, будто ты умеешь считать до одного, я тоже умею.
– А я с ними живу, с ними и с ковром. Ибо есть у меня ковер любимый, которого я так люблю, что бью чуть не каждый вторник. О как я бью его, бедного, распятого на железном турнике посреди двора, где жирные лужи и пустая песочница! О как я его бью, дырявого и ветхого, всю душу в него вкладывая, как не побивали камнями мы блудниц своего народа.
– Какой смысл в любви, если бьешь? Зачем бить, если любишь? И при чем здесь этот ужасный ковер? И зачем ты бьешь его, если он у тебя один?
– Но нужно же мне хоть кого-нибудь бить! Должен же быть у меня хоть какой-то козел отпущения. Ведь скоро весна, и воздух уже пахнет водой и бензином, а в душе радость. Ведь скоро все мы, евреи, почистим перышки, соберемся в стаи и полетим в землю обетованную, где море и солнце, и саранча, и землетрясение, и засуха. И каждый из нас возьмет своего козла отпущения, и отпустит там этого козла, и побегут во все стороны козлы еврейские, пощипывая травку.
– Но где же смысл этого странного обряда? Куда отпускают козла отпущения? И что ты будешь делать в земле обетованной, если дедушка у тебя кузнец, а бабушка – комсомолка?
Не отвечает мне на мои вопросы мой двойник – старая еврейка Марина Крапивнер. Пожалуй, отвезу я ее в больницу хорошую – психическую. Больница и правда хорошая, уютная, я бы сама там полежала, но врачи считают, что я нормальная, даже справку дали – красивую, розовую. И я говорю Марине:
– Скажи, что такое счастье? Какой в нем смысл?
– Счастье – внутри тебя. Посмотри внутрь – и увидишь счастье.
И вот уже много лет я смотрю в себя. Что я там вижу? Вот – увеличенная печень. Вот – красное сердце и зеленый желудок. И еще кишки – толстые и тонкие. А там, в темной глубине – что-то маленькое-маленькое, тоненькое-тоненькое, скрюченное и сморщенное… Неужели это и есть мое счастье?! Но почему?
Я заснула. Во сне я сидела в кресле и все время качала головой. А вокруг меня ходили молодые люди и беседовали.
– Вам не скучно здесь? – спрашивает один из них, нежно наклоняясь надо мной.
– Нет, мои родители в Бомбее, – отвечаю я, перебирая оборку платья.
– Но вы, наверное, много читаете? – спрашивает другой, целуя мне ручку.
– Да, у моего мужа умерли все собаки.
И тут все заговорили, тихо и сострадательно.
– Бедная, бедная… Ничего не слышит…
– Это из-за мужа… Он бил ее головой об стенку, и она оглохла…
– Но это хорошо, что она ничего не слышит…
– Потому что если бы она услышала, что тут делается…
– И не подумаю, – тихо говорю я и улыбаюсь длинной скользкой улыбкой.
Я просыпаюсь. Я думаю.
СВОЙ МИР
Что-то творится, Боже, все время что-то творится. И с домом моим что-то случилось, что-то сделалось с моим домом, поселилась там злая сила, и не знаю, что теперь будет. Она ходит по моему дому, она все по-своему курочит, рассыпает по полу булавки и когтями сдирает обои. И не знаю я, что теперь будет, и не знаю, куда уйти мне и в какую щель мне забиться…
Такие писала стихи одна старая интеллигентная женщина. Она так давно была одна, что даже забыла, как ее зовут, потому что никто никуда не звал. Помнила сочетание звуков, что-то вроде Александры Васильевны, но она никак не могла понять, как это сочетание звуков связано с этим вытянутым лицом и невнятными глазами.
Просто она жила в своем мире. Просто с самого рождения она чувствовала расстояние между собой и всеми остальными. Даже родители ощущали эту дистанцию и только играли роли родителей, скорее для очистки совести, чтобы можно было сказать кому-то: мы сделали все, что могли.
В то место, где она жила, не долетали звуки чужих разговоров, и поэтому она не знала, о чем говорят люди между собой. И оттуда не было видно выражений их лиц, поэтому ее лицо было неподвижно и ничего не выражало, кроме усталости.
Усталость начала копиться от книг, больших и пыльных книг в библиотечных залах. Там ей было легко и спокойно, и можно было сидеть одной целый день, а под окном копошились и рыдали голуби. Там она познакомилась с единственным человеком, который захотел войти в ее мир, хотя бы ненадолго. Ничего хорошего из этого не вышло. виталлий был библиофилом и не знал, чего хотел.
– Чего ты хочешь, Виталий? – спрашивали его.
– Не знаю… То ли баклажку пива, то ли прижизненное издание Гомера.
Но она все равно жила в своем мире, а он – в своем. И поэтому они разошлись.
С этих пор она была одна всегда. Вначале она где-то работала, потом как-то незаметно перестала, и тогда встал вопрос – как провести время, которое вдруг расширилось до бесконечности. Куда пойти, чтобы оставаться одной и чтобы это не бросалось в глаза?
С утра она ходила в большой торговый центр. Там можно было долго бродить между маленькими магазинчиками, можно было смотреть на людей, почему-то всегда возбужденных, глядящих на нее с победоносным и в то же время обеспокоенным выражением. Ей было интересно, как меняются их одежды от сезона к сезону, ей было интересно подслушивать фразы из их разговоров и размышлять над ними. И там она особенно отчетливо чувствовала, что никогда ничего не поймет в их жизни, и ее мир сгущался за ее спиной, как ночь. Тогда она писала свои стихи, странные стихи в строчку, без ритма и рифмы, но тревога не отпускала.
Еще одно хорошее занятие – ездить на автобусе от конечной до конечной, стоять на остановке и снова ехать. Автобус фыркает, взвизгивает колеса, а за окном покосившиеся заборы, сгнившая трава и разбросанные бумаги, одна из которых, поднявшись с ветром, летает над остановкой. Господи, до чего не хочется жить!.. А люди и здесь говорят между собой.
– Это болезнь такая, сахарный диатез называется.
– К бабке водила?
– Водила.
– И что?
– На сахар молилась, на сахаре траву настаивала, в рубашечку ему сахар насыпала и по комнатам сахар кучками разложила.
– И что?
– Да ничего.
Она думала, что с кем-то что-то происходит, кто-то болеет, кто-то выздоравливает, кто-то с кем-то сходится и расходится, кто-то куда-то уезжает, а ее мир всегда здесь, при ней, и она в нем, как в глубине морской. И эта морская глубина все глубже и глубже, все холоднее и холоднее.
И еще можно было просто ходить по улицам. Она никогда не выбирал дороги, а шла, куда вели ноги, и однажды ноги привели ее к тому дому, где она жила когда-то вместе со странным Виталием. Вот он – третий подъезд, пятый этаж, сорок восьмая квартира. И вот ее охватывает домашнее тепло, и маленький Виталий в желтой футболке делает бутерброд с колбасой и наливает чаю. И там все по-прежнему, как будто бы не было всех этих лет, и те же ободранные голубые обои, и та же заржавевшая ванна с грязными разводами, и пятна от взорвавшейся сгущенки на потолке – следы существования ее мира.
– Здравствуй, – говорит ей Виталий.
– Привет, – отвечает она.
Но тут раздается звонок – и заходят соседи, хотя никто им и не открывает дверь. И старшая по подъезду, Амалия Ивановна, в огромном халате с красными цветами, кричит:
– Немедленно удалитесь отсюда, женщина. Как старшая по подъезду, я не позволю в своем подъезде сомнительных свиданий. Надо было в свое время выводить тараканов, и незачем тут пить чай и есть бутерброды.
А из-за спины Амалии Ивановны низенькая жена психиатра с четвертого этажа подпрыгивает и истошно кричит:
– Не дадим в обиду бедного мальчика! Пусть уходит, откуда пришла!
И опять говорит Амалия Ивановна, брызгая слюной от возмущения.
– Ты же ушла? Ушла. Зачем же было опять приходить? Не надо приходить, откуда ушла, если уходишь – не приходи, не надо возбуждать нездоровое любопытство.
– Пусть ответит, для чего она пришла в наш подъезд, – говорит жена психиатра.
– Да, пускай ответит, – соглашается Амалия Ивановна.
– Понимаете, я просто гуляла…
– Это ложь! – кричат они. – Мы требуем чистосердечного признания.
– Ну, если честно, – между прошлым и настоящим есть связь какая-то жуткая, а между прошлым и будущим – связь какая-то странная, и вот я…
– Ах, у нее здесь связь!
– Выгнать ее немедленно за незаконную связь!
И ее вывели из подъезда под конвоем. Впереди шла Амалия Ивановна, и огромный ее халат развивался на ветру, за ней, размахивая руками, бежала, жена психиатра, потом еще какая-то женщина с ребенком на руках, который оглушительно рыдал, а дальше шли остальные соседи и возмущались, возмущались, возмущались. Наконец они отстали. Она остановилась и долго глядела на свой бывший дом. Уходя, она заглянула в окно первого этажа. Там кухня, скошенный буфет и половина стола. И надо всем этим нависает седой старик, квадратный и кургузый. Он посмотрел на нее и сказал ясно и громко, как будто не было между ними оконного стекла.
– Вы странная женщина. Кто же говорит с Амалией Ивановной про связь между прошлым и настоящим, прошлым и будущим? Она же бестолковая, ей бы что-нибудь попроще, про эксгибиционизм или про вуайеризм на худой конец…
Она поглядела по сторонам и побежала сломя голову с этого проклятого места.
