Дополнения. Оборона Брестского вокзала (стр. 1 )

Дополнения

Оборона Брестского вокзала

В субботу, 21 июня, на вокзал Бреста прибыла группа сержантов одной

из наших авиационных частей. Командовал группой старшина-сверхсрочник Павел Баснев. Здесь же расположилась небольшая группа бойцов - зенитчиков и ночевало несколько других военных пассажиров, тоже ожидавших утренних поездов. В полусумраке наступающего рассвета все были разбужены близкими взрывами. Выбежав на привокзальную площадь, Баснев и его спутники увидели широкое зарево в стороне границы и столбы снарядных разрывов. Сомнений не оставалось - началась война.

Прежде всего, следовало позаботиться о боеприпасах - сержанты ехали

со своими винтовками, но патронов у них было мало. К счастью, на вокзале оказался небольшой склад оружия боеприпасов железнодорожной охраны, и через полчаса маленький отряд старшины и еще несколько групп наших бойцов в полной боевой готовности заняли оборону на западных подступах к станции, чтобы прикрывать отправку поездов на восток. Между тем вокзал заполнялся людьми. Из города сюда сбежались местные жители, семьи военных в надежде уехать на поезде в сторону Минска.

Вслед за тем на дороге, ведущей к вокзалу, раздался треск моторов,

послышались пулеметные очереди, десятка два немецких мотоциклистов с пулеметами на колясках мчались к станции. Пришлось отойти в здание вокзала и отстреливаться из окон. Надо было искать более надежное убежище. Под всем зданием Брестского вокзала раскинулась обширная сеть подвалов, разделенных как бы на отсеки бетонными перегородками. Сюда, в эти помещения хлынула толпа людей, скопившихся на вокзале, заполняя все подземные отсеки. И сюда же, теснимые врагом, вскоре вынуждены были отойти и военные. Теперь сам вокзал был в руках гитлеровцев, а внизу, под ним, около сотни наших бойцов держали оборону, поражая противника выстрелами из подвальных окон. В этот день немцы уже не пытались войти в подвалы и лишь два или три раза через рупоры обращались к осажденным с призывом сдаться в плен и выжидали, надеясь, что обстановка заставит советских бойцов сложить оружие. А обстановка и в самом деле становилась критической.

Многие сотни мирных людей - детей, женщин, стариков - тесно набились отсеки подвалов. Говорят, что здесь собралось вначале до двух тысяч человек. Дети плакали, женщины порой бились в истерике, мужчины, растерянные и подавленные, не знали, что предпринять. И только горсточка военных с винтовками и гранатами, то и дело стрелявших из окон, без колебаний выполняла свой долг, свою боевую задачу. Но чтобы оборона была крепкой, ей необходим крепкий тыл.

А этот «тыл» .

Выход оставался один - отправить всех штатских наверх, в немецкий плен. Тут, в подвалах, их все равно ожидала смерть от пуль, от гранат врага и от голода. В плену они могли уцелеть и сохранить своих детей. И штатским было приказано выходить. К утру 23 июня подвал опустел. Теперь здесь остались только те, кто защищал его с оружием в руках, - всего около сотни человек. Командование принял на себя какой-то молодой лейтенант-артиллерист, который недавно окончил училище и ехал через Брест к первому месту своей службы. К сожалению, никто из уцелевших защитников вокзала не помнил его фамилии: все звали лейтенанта просто по имени - Николай. Неизвестна была, и фамилия политрука Кости, ставшего комиссаром

этого подвального гарнизона. Третьим организатором и руководителем обороны был старшина Павел Баснев.

В первые дни не было даже воды. Лишь кое-где на полу зеленели затхлые, вонючие лужи. Эту воду цедили через ткань и пытались пить, хотя каждый глоток вызывал тошноту. Потом бойцы обнаружили под потолком подвала колено водопроводной трубы и с трудом сломали его. Теперь у осажденных появилась питьевая вода.

Немного лучше обстояло дело с едой. В складе буфета еще оставались

ящики с печеньем, конфетами и мешки с кусковым сахаром.

Весь первый и второй день, гитлеровские агитаторы через рупоры пытались уговорить подвальный гарнизон прекратить сопротивление,

На третий день противник перешел от уговоров к угрозам. Осажденным предъявили ультиматум - в течение получаса сложить оружие, иначе будут применены "крайние меры". Убедившись, что этот ультиматум не принят, враг начал действовать. Сверху, из вокзального зала, саперы пробили отверстие в один из отсеков подвала. Через дыру туда вылили несколько ведер бензина и следом бросили гранаты.

Отсек был охвачен огнем. Немцы спохватились - пламя грозило всему зданию вокзала. К перрону срочно пригнали паровозы и из шланга принялись заливать огонь. А гарнизон подвала продолжал держаться.

Новые попытки проникнуть вниз не дали результатов. Огонь из подвалов мешал немцам - они торопились наладить движение поездов через Брест. Саперы получили приказ закрыть эти окна снаружи. В конце концов, им удалось заложить все окна толстыми листами железа, шпалами и рельсами. На пятый или шестой день последовал новый ультиматум врага. Теперь гитлеровцы угрожали защитникам подвалов газами. Едкий газовый туман заволок подвальные отсеки. Люди кашляли, задыхались, нестерпимо резало глаза, и те, у кого не было противогазов, могли спасаться от удушья лишь одним способом - какой-нибудь кусок ткани мочили в воде и, закрывая лицо, дышали сквозь него.

Положение осажденных становилось все более тяжелым. Но сдаваться никто не собирался.

Между тем враг торопился покончить с этой горсточкой упрямцев, засевших в подвалах вокзала. Защитники вокзала заставляли немецкое командование держать на станции отряд солдат, и им то и дело удавалось сквозь щели в забитых окнах подстрелить какого-нибудь офицера. Не помогали ни уговоры, ни ультиматум, ни огонь, ни газы. И тогда было решено затопить подвалы водой. Было открыто одно из окон, и в подвал просунули брезентовый шланг. Вода шла весь день, всю ночь, весь следующий день. Защитники подвала попробовали отгородить этот отсек от остальных, устроить своеобразную плотину. Наконец вода перестала прибывать. Говорят, что в районе станции вышел из строя водопровод, и поэтому затопить подвалы, доверху немцам не удалось. И из этих залитых подвалов по-прежнему раздавались выстрелы.

Трудно представить себе страшную картину этих последних дней обороны вокзала. В темноте, с трудом дыша воздухом, пропитанным запахом нечистот и смрадом гниющих трупов, увязая по пояс или по грудь в отвратительной зловонной жиже, в которой плавали раздувшиеся мертвецы, молчаливо бродили люди, исхудавшие, шатающиеся от голода и болезней, но продолжающие сжимать в руках винтовки. Их уцелело к этому времени всего два-три десятка человек, самых выносливых, самых стойких. И они понимали, что долго не продержатся. Мысль о плене была им ненавистна. Выход оставался один: попробовать пробиться из осады с боем - постараться подороже продать свою жизнь в этом бою.

Несколько бойцов отправилось в разведку и сумели отыскать путь в котельную. Там действительно оказалась дверь которую удалось открыть. Дверь выходила в сторону, противоположную перрону, на запасные пути. Отсюда и решили прорываться на следующую ночь - на исходе второй недели обороны. Около двадцати человек под командованием лейтенанта и старшины Баснева шли на прорыв. Троих - сержанта Игнатьева с двумя бойцами - оставляли на месте. Они должны были притаиться на трубах под потолком подвала, ничем не выдавая себя, и осторожно выбраться, когда немцы снимут охрану. Глубокой ночью, распрощавшись с остающимися, защитники подвалов один за другим вышли наружу через дверь котельной. Несколько минут спустя Игнатьев и его товарищи услышали выстрелы, разрывы гранат, крики "ура!". Потом все смолкло. И трудно было решить, прорвались ли защитники вокзала сквозь кольцо врага или все пали в неравном бою. На вторую ночь Игнатьев с бойцами выбрались наружу, они через несколько дней двинулись на восток, в сторону фронта. Теперь нам известно, что основная группа защитников вокзала тоже сумела выйти из кольца осады, хотя часть людей при этом погибла. Лейтенант Николай и старшина Павел Баснев оказались в числе уцелевших. Мы знаем что Павел Баснев не вернулся с войны: то ли погиб он в стычке с гитлеровцами, когда пробирался к фронту, то ли попал в фашистский плен и там принял смерть.

В Бресте, в центре разросшейся и оживленной станции, стоит теперь новый красавец вокзал, построенный несколько лет назад. Но в земле под этим высоким красивым зданием по-прежнему тянутся те же бетонные отсеки подвалов, где в первые дни войны шла эта удивительная трагическая борьба, не менее упорная и стойкая, чем борьба героического гарнизона Брестской крепости.

Галина Вишневская: воспоминания о блокаде

Началась блокада...

Всего только несколько месяцев прошло с начала войны, а город уже голодал. Все меньше и меньше продуктов стали выдавать по карточкам. 20 ноября 1941 года рацион хлеба дошел до 125 граммов иждивенцам и 250 - рабочим. Крупы давали 300 г, масла - 100 г в месяц. Потом пришло время, когда уже не выдавали ничего, кроме хлеба. Да и эти 125 г, от которых зависела жизнь, были не хлебом, а липким черным месивом, сделанным из мучных отходов, мокрым и расплывающимся в руках. Каждый растягивал свой кусок насколько мог...

Были столовые, где за талончик на 20 г крупы давали тарелку супа. Правда, суп - одно только название, но хоть что-нибудь, все лучше, чем ничего. Раз пошли мы в такую столовую с девчонкой из моего класса. Я оторвала талончик, карточку положила на стол и пошла к окошечку, получать свой суп. Вернулась обратно - девчонка сидит, а карточки моей нет. Она ее украла. А ведь украсть карточку, когда 125 г хлеба в день и 300 г крупы в месяц, - это равносильно убийству. Я ее хорошо помню, эту девчонку, - она была из тех, у кого животное чувство голода побеждало рассудок, они теряли человеческий облик и умирали в первую очередь. Эта выжила, потому что ела человеческое мясо. У нее был странный взгляд, какая-то ужасная походка - она ходила боком и говорила всегда только о еде.

Люди умирали прямо на улицах и так лежали по нескольку дней. Часто можно было увидеть трупы с вырезанными ягодицами. Бывало, что, если в семье кто ни - будь умирал, оставшиеся в живых старались как можно дольше его не хоронить, не заявлять о его смерти, чтобы получать на умершего хлебную карточку. Матери лежали в постели с мертвыми детьми, чтобы получить еще хоть крошку хлеба, пока не умирали сами. Так и оставались замерзшие покойники в квартирах до весны.