Концептуальные основы «Отношений нового типа» в многополярном мире и китайско-российское стратегическое партнерство (стр. 4 )

Целью параграфа 1.2 Проблема построения архитектоники «нового мирового порядка» на основе многополярности является анализ «тенденции к мультиполяризации» («доцзихуа»), являющейся наиболее разработанной в китайской политологической мысли концепцией «архитектоники международных отношений», отражающей стремление различных государств мира к проведению независимого политического курса на мировой арене, вела к демократизации международных отношений и означала конец безраздельного доминирования «одной-двух сверхдержав». Оптимальная политика Китая в рамках этой мультиполяризации должна была сводиться не к лавированию, основанному на классическом балансе сил, а к поискам обеспечения баланса интересов всех заинтересованных сторон. Даже не добившись консенсуса по вопросу о контурах многополюсного мира и количестве полюсов в нем (у разных авторов оно варьирует от трех до восьми, обычно фигурирует пять центров силы — США, Европа, Япония, Россия и Китай, к которым добавляется Индия и Бразилия,) дискуссия по этому вопросу позволила уточнить многие категории и понятия спора, выработать различные методики анализа и аргументации, привлечь различные теоретические разработки зарубежных авторов. Китайские аналитики постоянно подчеркивают, что распад старой мировой архитектоники не равнозначен полному исчезновению старого мирового порядка, что мир находится в длительном и трудном переходном состоянии, что «новый мировой порядок», ядром которого являются «пять принципов мирного сосуществования» не может не быть связанным определенной преемственностью со старым порядком, в т. ч., с деятельностью ООН. Некоторые китайские аналитики даже проводят аналогии НМП с традиционным миропорядком «даннического мира и согласия», который «обеспечивал мир и стабильность на беспрецедентно огромном пространстве земли в течение беспрецедентно длительного времени».[16] Итоговой же целью «всеобщего мира и совместного развития» в построениях китайских ученых выступает не «глобализация», затрагивающая только сферу экономики, а деполяризация мира - создание «бесполюсного мира» без всякой «силовой политики» и «гуманитарной интервенции».

На рубеже 80-х и 90-х годов в мире произошли самые глубокие и драматичные за все послевоенное время изменения, приведшие к завершению «холодной войны» в Европе и распаду СССР, и, как это неоднократно бывало в истории Китая, именно сложность международной обстановки и внутриполитические трудности стимулировали активизацию разработок по формированию новых внешнеполитических концепций, призванной лечь в основу диверсифицированной и взвешенной политикой страны на региональном и глобальном уровнях. Образцом решения двусторонних проблем, в частности, по территориальному вопросу, китайские ученые полагают не подключение международных организаций, а двусторонний диалог, регулярно упоминая при этом в качестве привлекательного прецедента для Тайбэя, решение «в результате политических консультаций» вопроса о Сянгане и Аомэне по принципу «одна страна – две системы». В рамках концепции Дэн Сяопина «закрыть прошлое, открыть будущее», а также в духе его наказа из 24 иероглифов: «Хладнокровно наблюдать, сдержанно реагировать, твердо проводить курс, скрывать возможности и выигрывать время, никогда не пытаться лидировать, всегда быть способным добиваться некоторых результатов» [17] была проведена нормализация отношений КНР с Россией, а также осуществлено признание независимости и установление дипломатических отношений в полном объеме со всеми бывшими республиками СССР. Вполне привычной в китайских работах (и не только в китайских) стало суждение о том, что «XXI век станет веком Восточной Азии», а политологическая мысль КНР продолжила свои поиски оптимизации места Китая в многополярном мире, обеспечения большей безопасности страны, создания внешних благоприятных условий для внутреннего развития.

В параграфе 1.3. Отношения партнерства – прообраз «отношений нового типа» диссертант напоминает о выступлении председателя КНР Цзян Цзэминя 3 сентября 1994 г. в МГИМО, когда он впервые охарактеризовал состояние российско-китайских отношений как «конструктивное партнерство» и отношения «нового типа», в которых «нет места союзничеству, конфронтации и нацеленности на какую-либо третью страну» («бу цземэн, бу дуйкан, бу чжэньдуй ди сань го»), а партнеры будут «взаимно уважать выбранный каждой из сторон путь развития своей страны» и «при любых обстоятельствах не изменят основного курса на развитие отношений дружбы и сотрудничества».[18] Учитывая, что во внешнеполитических декларациях Китая нет ничего случайного и спонтанного и что практически каждый «новый» иероглиф несет в себе существенный концептуальный потенциал, за которым стоят разработки порой целых научно-исследовательских институтов, подобные отношения стали интерпретироваться в качестве альтернативы политике Вашингтона, разделяющего субъекты международной политики на «своих» (друзей) и «чужих» (изгоев), а мировое пространство – на военно-политические блоки. Выстраивая иерархию партнерства, в зависимости от зрелости взаимоотношений данного государства с КНР, китайская политологическая мысль, перефразируя известную цитату Маркса, пыталась уже не просто объяснить окружающий мир, а стала прилагать усилия, дабы его изменить и построить структуру международных отношений, максимально отвечающую интересам Китая и чаяниям народов мира. Уровень «партнерства» с Россией был повышен уже к 1996 г., когда наметился определенный сдвиг в российской внешней политике, связанный с именем назначенного в январе 1996 г. министром иностранных дел , также выступившего с концепцией многополярного мира, что нашло свое воплощение и в Договоре о добрососедстве, дружбе и сотрудничестве (16 июля 2001 г.)[19]

В последние годы произошли важные изменения в подходах китайских политологов к таким категориям анализа международных отношений, как «национальные интересы», «развитие», «интеграция», «модель поведения государства», «дипломатии», «международная безопасность». Наличие западного демократического строя, по новой китайской концепции безопасности, не является обязательной гарантией региональной безопасности, угрозу которой в процессе мультиполяризации создает не соотношение сил, а политика, военной силы, проводимая в отношении этого процесса. Как утверждает большой авторитет в сфере международных отношений бывший министр иностранных дел КНР Цянь Цичэнь, «безопасность не может основываться на росте вооружений, не может основываться на военном союзе. Безопасность должна основываться на взаимном доверии и общих интересах».[20] По мере «мирного возвышения» Китая и постепенного выхода на передовую линию на международной арене, в китайских публикациях говорится о новых подходах к внешней политике перед лицом традиционных и нетрадиционных угроз, рисков и вызовов Китаю и мировому сообществу: о «новой концепции кооперативной безопасности», «новом мышлении в дипломатии», «консенсусной дипломатии», «новом глобальном самоуправлении», «экологической дипломатии», «энергетической дипломатии», «концепции гармоничного мира». Современный мир описывается как «переходный» от «монополярности» к «многополярности», обозначая его как «одна сверхдержава – много держав», что может быть интерпретировано как прообраз «плюралистической однополярности». Переходя к «дипломатии активного действия», аналитики КНР выступают не за революцию, а за реформирование и совершенствование существующего порядка, не за то, чтобы вывернуть наизнанку существующий миропорядок и начать все сначала, а за упорядочение, дополнение, перестройку некоторых нерациональных сторон с сохранением действующих конфигураций. В этом плане политологическая школа КНР своими контурами вписывается в разновидность конструктивистской школы, которая отличается от реалистической и либеральной прежде всего тем, что оценивает политику по укреплению стабильности и безопасности с точки зрения ее эффективности, подразумевая под этим результативность политических технологий в этой области, их экономическую рентабельность, наиболее полное удовлетворение национальных потребностей. При этом имеет место активное взаимодействие Китая и России не только в вопросах теории указанной проблематики, но и в стремлении к официальному признанию и утверждению новой логики и кодекса поведения в качестве международно-правовых норм, обязательных к исполнению всеми странами мирового сообщества.

Во второй главе «Модели развития отношений СССР/Российская Федерация – КНР и уроки прошлого» дается ретроспективный анализ китайско-советских и китайско-российских отношений, сама динамика эволюции которых предопределяет теорию и практику взаимоотношений КНР и Российской Федерации сегодня. Огромное множество публикаций различных китайских, российских и зарубежных авторов, содержащих как детальный, так и комплексный анализ всей истории четырехвековых китайско-российских отношений, несомненно, были учтены диссертантом, дабы воссоздать достоверную картину диалога двух стран в виде чередования сформулированных автором исторических моделей взаимоотношений. Эти модели обозначены, как и названия четырех параграфов: «Союз без равноправия», «Неравновесная конфронтация», «Дистанцированное лавирование в «треугольнике» СССР – КНР – США», «Отношения нового типа».

В Отчетном докладе ЦК КПК на XII съезде коммунистической партии Китая было заявлено: «Нашей партии пришлось хлебнуть немало горя из-за той партии, которая, возомнив себя «партией-отцом», пыталась взять нас под свой контроль». [21] Конечно же, имелась в виду ВКП (б)/КПСС, менторско-поучительный, а то и просто директивный, тон в отношении Китая отдельных руководителей которой, также как и лидеров Коминтерна, отмечает ряд как китайских, так и российских исследователей. Имели место случаи неуважения к традициям и обычаям китайцев, пренебрежительного отношения к их возможностям и способностям, навязывания отношений по схеме «старший-младший», «донор-реципиент», которые чреваты серьезным кризисом и неминуемо ведут к будущим осложнениям. Очень важной сферой разногласий и трений стало активное вмешательство Кремля в кадровый вопрос в КПК, играя на противоречиях между, так называемыми, «комминтерновцами», пользовавшимися доверием Сталина, и течением «националистов», возглавлявшимся Мао Цзэдуном, имевшим самостоятельные взгляды на многие вопросы мирополитического устройства и национального развития. Победа китайской революции и провозглашение 1 октября 1949 года Китайской Народной Республики, к сожалению, не привели к радикальному изменению отношений между руководителями двух партий и государств в направлении подлинного равенства и равноправия. Если до 1953 г. китайское руководство вынуждено было подчиняться бесспорному лидеру, то после его смерти негативная реакция на проявления командного стиля в поведении Москвы усилилась, и Н. Хрущеву уже не прощалось того, что прощали И. Сталину, а главным элементом стало соперничество за идеологическое доминирование в коммунистическом движении, вылившееся в 70-е гг. в глобальное геополитическое противостояние КНР и СССР.