Обзор исторических типов философии (стр. 5 )

§ 3. Если причины привязанности различны по виду, то как она сама, так и дружба различны. Существует три вида дружбы, столько же, сколько видов привлекательных объектов, ибо взаимность, известная обеим сторонам, возможна в каждом из видов. Люди, любящие друг друга, желают блага друг другу, именно ради того, ради чего они любят. Любящие друг друга ради пользы не любят человека ради него самого, а лишь поскольку для каждого вытекают блага друг от друга. Точно то же и относительно дружбы, основанной на приятном, ибо приятных людей любят не ради их [нравственных] качеств, а ради того, что они нам приятны. Итак, в дружбе, основанной на пользе, люди любят то, что для них благо, а в дружбе, основанной на приятном, — то, что им приятно, и друга в этих случаях любят не потому, что он заслуживает любви, а потому что он полезен или приятен. Вот дружба, основанная на случайном, ибо ею любят не человека, поскольку он имеет какие бы то ни было заслуживающие любовь качества, а поскольку одни доставляют пользу, другие — наслаждение. Подобные дружеские связи легко расторгаются, как только люди меняются: их перестают любить, когда они более не приятны и не полезны. Полезное же не остается неизменным, а меняется с течением времени; когда причина, делающая людей друзьями, уничтожается, то распадается и самая дружба, так как дружба покоилась на внешних условиях. Подобный вид дружбы, как кажется, чаще всего возникает между стариками (ибо они не стремятся к приятному, а стремятся к полезному), а также между теми взрослыми и молодыми людьми, которые гонятся за пользой.

Подобные люди и не очень хлопочут о сожительстве друг с другом, ибо иногда они бывают вовсе не приятны; они не нуждаются в подобном общении, если оно не приносит пользы, ибо они постольку друг другу приятны, поскольку они надеются получить выгоду. К этому виду дружбы можно отнести и гостеприимство. Дружба молодых людей, кажется, основана на удовольствии, ибо они живут, следуя страстям, и стремятся более всего к приятному для них и к настоящему. Но вслед за изменением возраста изменяется и приятное. В силу этого они быстро дружатся и быстро прекращают дружбу, ибо вместе с изменением того, что им приятно, изменяется и их дружба, а приятное подобного рода быстро меняется. Молодые люди очень склонны к любви, ибо в большинстве случаев любовь основана на страсти и имеет в виду наслаждение. Поэтому-то они быстро влюбляются и быстро перестают любить и часто в один и тот же день изменяются. Они желают проводить вместе дни и жить вместе, и таким образом они достигают того, чего желают достичь путем дружбы.

Плотин Энеада 7. О том, как и почему существует множество идей, и о благе. — М.:  Директмедиа Паблишинг. — 2002. — http://www. biblioclub. ru/book/6896/ — 20.03.09

…5. Итак, следует согласиться, что в определение человека должно входить ещё что-то другое, помимо души. И что мешает признать, что человек есть нечто сложное, — что он есть душа в таком именно разуме (einai pyxen en toiode logp)? Этот разум можно представлять как определенную энергию, но такую, которая может существовать лишь нераздельно с производящим ее началом. Таковы, в частности, жизнетворные принципы семени (oi en tois opermasi logoi), которые не существуют без души, однако они не суть души; и так как они не бездушны, не удивительно, что они представляют собой со смыслом действующие принципы. Если мы теперь спросим, какая именно душа служит началом тех жизнетворных энергий, которые производят не людей (а животных), придется ответить, что это не растительная душа, а иная, гораздо более активная — та, которая производит живые существа. Вот такая душа, присущая семени, содержащая в себе человеческую природу до образования тела, и запечатлевает в теле свой образ, формирует, насколько позволяет природа тела, образ человека, наподобие того, как живописец рисует портрет — созидает низшего человека, наделяя его образом и инстинктами, нравами, склонностями и способностями, но только слабыми, несовершенными, потому что это не первый, высший человек. Поэтому, между прочим, и чувственные восприятия его лишь кажутся ясными, а (они) на самом деле гораздо темнее, спутаннее восприятий и представлений (первого, высшего человека), так как представляют собой лишь их образы, отражения. Тот первый человек стоит выше этого также и в том отношении, что, обладая более божественной душой, имеет и чувственные представления более ясные. Этого человека имеет в виду и Платон, и если при этом он говорит о душе, пользующейся телом, то хочет сказать, что душа того человека, как более божественная, господствует над той (низшей, о которой идет речь), которая непосредственно пользуется телом как своим органом, тогда как сама она пользуется им лишь опосредованно (посредством этой низшей души). Таким образом, когда рождается одушевленное чувствующее существо, к его душе присоединяется та высшая душа и сообщает ему жизнь более совершенную; точнее, не она приближается и присоединяется к его душе, а, напротив, сама, не удаляясь (из сверхчувственного мира), притягивает к себе его душу, так что эта касается ее и как бы висит на ней. А так как при этом и разумность одной души соединяется с разумностью другой, то не удивительно, что благодаря свету (истекающему из высшей души) такое живое существо (чувственный человек), будучи само по себе слепым, темным, становится зрячим и ясным.

…23. А если Благо составляет главный предмет стремлений души, светом своим озаряет ум, и даже образ его так живит (душу) и восхищает, то неудивительно, что оно имеет силу привлекать к себе все существа, как бы далеко они ни отдалялись от него, и все они только в нем одном могут обрести полное успокоение и удовлетворение. И так как оно же есть то первоначало, от которого происходит все прочее, то ясно, что нет и не может быть ничего лучше и выше, чем оно, и всё ниже, несовершеннее его. Поэтому и наоборот, так как оно - высшее, совершеннейшее из всего существующего, как оно может не быть благом? Ведь если природа блага должна мыслиться как всецело самодовлеющая, ни в чем ином не нуждающаяся, кому другому такая природа может принадлежать, как не тому одному, который был прежде всего прочего тем, что он есть, существовал, когда не было ещё никакого зла? А если зло появилось гораздо позже него и присуще лишь вещам, дальше всего от (Блага) отстоящим и не имеющим в нем никакого участия, тогда как там нет и тени никакого зла, ясно, что это Благо и зло — две такие противоположности, между которыми нет и не может быть ничего среднего. И одним членом противоположности разве не будет по необходимости благо? Ибо одно из двух: или блага нет совсем, или ему необходимо быть, и тогда быть им не может ничто иное, как только это (первое существо). А если бы кто сказал, что такое благо не существует, отсюда следовало бы, что и зло не существует, и что все по природе безразлично для желания и избрания, чего, однако, на самом деле нет, ибо мы некоторые вещи считаем за блага. Но блага таковы лишь в зависимости от того Блага, тогда как оно — Благо само по себе, независимо ни от чего. Если спросим, что им создано, то должны ответить, что им созданы жизнь, ум, а посредством ума и все существа, участвующие в жизни, в разумности, в уме; и кто в состоянии выразить, сколь велика благость того, кто источник и начало всех этих существ? А в чем состоит теперь его деятельность? — В том, что оно сохраняет все эти существа, дает разум всему, что мыслит, дарует жизнь всему, что живет; оно повсюду как бы вдыхает ум или жизнь или, по крайней мере, бытие тому, что не может воспринять жизни.