(Новокузнецк)
Краеведение как симптом «ландшафтной революции»
Современный этап российской историографии примечателен своей вписанностью в контекст глобальных социокультурных трансформаций, масштаб которых значительно больше странового. Речь идет о геополитической перестройке Северной Евразии, в ходе которой советский культурно-символический порядок мучительно преобразуется в новый смысловой и предметный континуум. Этим процессом затронуты все уровни реальности – от внешней политики государства до ткани повседневности, от образа науки в целом до картины мира рядового социального актора.
В данном контексте дисциплинарные изменения отечественной исторической науки являются, с одной стороны, фактором обновления методологического арсенала, применяемого к анализу происходящего со страной, – но с другой стороны, сами должны рассматриваться как элемент «живой эмпирики», как подлежащий историческому (само)исследованию феномен российской современности. Трансформации исторического знания последних двух десятилетий радикально обновили его тематику, категориальный аппарат, круг источников, спектр методов. Изменилась локализация дисциплины в пространстве гуманитаристики, иным стало и внутридисциплинарное «картографирование» поля исторической науки. Одним из наиболее заметных процессов следует признать наблюдаемую с начала 1990-х годов работу по изменению статуса краеведения как отраслевой истории.
В современной литературе освещаются различные аспекты этого движения. В частности, в 2000-е годы обозначилась линия концептуализации возрожденного краеведения во вновь формируемой области локальной истории [1]; при этом исследователи решают задачу демаркации предметных полей целого спектра субдисциплин и направлений постперестроечной историографии (и в то же время – их «подлинно научного синтеза»). При всем разнообразии детализаций лейтмотивом текущего «краеведческого дискурса» является обсуждение статуса этой области историографии в контексте переориентации науки с макро - на микромодели, в ситуации примирения «старой» и «новой» традиций в российской историографии региональной истории. То есть, помимо методологической специфики краеведения, активно обсуждаемой в последнее десятилетие проблемой является его место в дисциплинарной иерархии истории.
Однако эти дискуссии ничем содержательным пока не результируются. Их циклическое возобновление не идет дальше вращения вокруг одних и тех же понятий – регионология, «академическая» или «большая» история, провинциальная историография, (новая) интеллектуальная история, культурная история, локальная история и т. д. Именно этими историографическими конструктами размечается в последние годы интеллектуальное пространство, в котором – проводя границы сегодня так, а завтра иначе – и предпринимаются попытки локализовать краеведение и тем самым придать ему неотчуждаемый статус в системе исторического знания. Однако таким способом вопрос о статусе краеведения решить вряд ли удастся. Приведенный неполный перечень смысловых ориентиров дискуссии представляет собой недифференцированную «кашу» из несводимых к единому основанию феноменов. Это значит, что выстраиваемая таким образом модель исторического знания являет собой «стереометрическое» сооружение из расположенных на разных «этажах» традиций, направлений, методологий, разделов исторической науки, в то время как исследователи, пытаясь найти подходящее место для краеведения, воспринимают это сооружение «планиметрически» – в виде некоего двухмерного поля, на котором можно по-разному проводить границы, выкраивая пространство для нового элемента.
Нам представляется важной постановка вопроса о статусе краеведения в ином ракурсе – «экстерриториальном» по отношению к историческому знанию и даже к гуманитаристике в целом. «Краеведческий бум» последних 10–15 лет в России, взятый как исследовательская проблема, требует его экспонирования на более обширном социокультурном фоне, не ограниченном дисциплинарными рамками историографии и даже парадигмальными изменениями в системе науки как таковой. Что же может стать адекватным контекстом для теоретического позиционирования краеведения на современном этапе его развития?..
Таковым является длящаяся «величайшая ландшафтная революция», масштаб которой настолько значителен (и потому малозаметен в мелкой оптике современности, замкнутой на самой себе), что «даже мировые войны не меняли ландшафт сильнее и быстрее» [2]. Распад страны, где был реализован планетарный имперский проект, оставил ее жителей среди груды обломков, из которых выстраивается новая реальность (рекомбинация этих фрагментов меняет смысл целого и, конечно, не обходится без новых компонентов). Аналитический инструментарий для осмысления возможностей и ограничений краеведения в контексте современных социокультурных процессов предоставляет герменевтика ландшафта, разработанная в традициях школы теоретической географии .
Самим своим названием краеведение связано с исследованием пространственных систем и общностей, то есть мест (имеющих территориальную «развертку» в физическом пространстве и смысловую экспликацию в пространстве фазовом). Категория место является базовой при теоретизации культурного ландшафта. Последний включает в себя множество элементов – мест, вещей, тел, имен, групп, поселений, образов, общностей, знаний и т. д., – данных как плотное разнообразное связное осмысленное единство. Он дифференцируется на зоны, между которыми «натянуты» силовые линии напряжений: этими зонами являются Центр, Провинция, Периферия и Граница. Их вариативными комбинациями может быть описан любой ландшафт.
Современная Россия пребывает в стадии преобразования советского ландшафта («пространственной проекции всей "советской цивилизации"» [2]) в постсоветский, причем продолжающийся постперестроечный этап ландшафтных метаморфоз огромной страны может интерпретироваться как ситуация инверсии Периферии и Провинции.
В структуре СССР, заданной жестким тотализирующим доминирующим Центром, основные массивы дореволюционного культурного ландшафта были деформированы в ходе ряда глобальных проектов Советской власти (новая жилищная политика, коллективизация, индустриализация и т. д.). В итоге на месте богато развитой Провинции принудительно была сформирована отчужденная Внутренняя Периферия. Понятие «Провинция» определяется в культурно-ландшафтной школе как относительно самодостаточная, внутренне связная зона жизненной повседневности, как обладающая полноценным культурным бытием базисная часть культурного ландшафта, составляющая ядро типичности и «нормальности». Периферия же представляет собой вторичный зависимый источник ресурсов, место решения задач Центра, в содержательном отношении депрессивную зону эксплуатации и колонизации без укорененного, т. е. местного, населения, а значит, и без культурной почвы, без практики самоосмысления и самоописания. Периферия живет не для себя [3].
По наблюдениям исследователей, на наших глазах «в стране явно начало самоопределяться и самоосмысляться нечто пока крайне аморфное, но похожее именно на Провинцию» [3]. Это и есть предельное содержание того процесса, который в современной литературе получил название регионализация [4] и суть которого составляет рост регионального самосознания, рост реальной и символической значимости регионов (для живущих в них людей) и региональной самостоятельности (иногда до сепаратистских тенденций).
Современной формой самоосмысления постсоветской Внутренней Периферии, тяготеющей к преобразованию в Провинцию, является краеведение в разных своих обликах – от текстуально и по законам академического жанра оформленных глубоких исследований края/города/места до спонтанных феноменов вроде многочисленных локальных сайтов, специально посвященных «нашему уникальному городу/населенному пункту». Волна самовыражения в регионах захлестывает до такой степени, что уже появились формализованные каналы реализации «краеведческих интенций», санкционированные местной властью. Так, негласно табуированные в советское время публичные признания в любви к конкретному городу/краю/месту стали привычным компонентом городского ландшафта. Разместившись на рекламных носителях (современной версии наглядной агитации эпохи СССР), они стали для жителей места почти столь же прозрачными (незаметными), какими были и советские лозунги.
Краеведение является важным ресурсом кооперирования местного населения в сообщество (в смысле европейского Communitas), последнее отличается от статистической абстракции население прежде всего своей осознанной связью с местом, которое считает своим. Локальная идентичность предполагает, что люди связывают собственную судьбу, судьбу своих детей, свой жизненный успех с жизнью в этом месте и в этом окружении (с этими людьми). Это воля к жизни и развитию на данной территории [5].
Краеведение как форма локальной рефлексии является симптомом начавшегося на обломках СССР процесса провинциализации Периферии. В краеведческом мышлении конкретное место предстает как особое, важное, символически центральное, ценное. Данная линия размышления имеет и своих агентов (преимущественно из среды местной интеллектуальной элиты), и свои дискурсивные правила и ограничения. Но главное – она является существенным регионообразующим фактором, благодаря действию которого происходит становление локального самосознания, культивируется новое, не экстенсивно-ресурсное, отношение к месту. Любая территория может стать Провинцией, то есть обрести жизнь-для-себя, а не для Центра; но это возможно только в результате длительных консолидированных усилий тех, кто в этом месте живет.
Создание метаописаний системы в ее фазовом (смысловом) ракурсе – прерогатива Центра как семиотического фокуса, который интегрирует, структурирует систему, транслирует ее вовне (в пространственном и временном отношении). Функция Центра – работа с текстами, создание концептуальных «автопрезентаций» культурного ландшафта, выработка интерпретативных моделей и рефлексивных стратегий. В этом отношении краеведение «на местах» выполняет центрирующие функции, обеспечивая полимасштабность культурного ландшафта (маркер его провинциальности, а не периферийности).
Долгое время Россия была страной с преимущественно колониальным пространством, где любая территория ориентировалась на Центр и существовала только ради поддержания его существования. Превращение ее в страну, где важен и неповторим каждый уголок, поселение, город (которые и сами знают об этом и ценят это) – процесс долгий и непростой. Ему препятствует множество обстоятельств, некоторые из них кажутся сегодня непреодолимыми (например, современная градостроительная политика, (де)формирующая облик российских городов по стандартизированной модели зарождающегося общества потребления). Тем не менее начало региональному движению положено, и краеведение играет в его развитии важную роль. Зарождение локусов Провинции в разорванном постсоветском ландшафте позволяет надеяться, что через определенное время эти «дыры» затянутся, заживут, регенерируются новой здоровой тканью. У культурного ландшафта России есть шанс обрести полнокровную осмысленную жизнь вне рамок Внутренней Периферии.
Особенно активны в этом отношении представители Межвузовского научно-образовательного центра «Новая локальная история» Ставропольского госуниверситета, см.: http://www. . Каганский ландшафт и советское обитаемое пространство: сб. статей. М.: НЛО, 2001. С. 19. Каганский . Провинция. Ландшафт // Отечественные записки. 2006. № 32(5). С. 244–257. Авторство этого общеупотребительного термина также принадлежит культурно-ландшафтной школе. Крылов идентичность в историческом ядре Европейской России // СоцИс. 2005. № 3. С. 14.