Курсовая работа Психографологические особенности письменной речи (стр. 3 )

Думается, что столь категорические суждения мало обоснованы. Чтобы составить правильное суждение о графологии, необходима большая, тщательная и объективная экспериментальная работа. Только такая работа может дать ответ на вопрос – наука она или нет?

В XVIII в. исследованиями связи почерка с личностью занимался в Цюрихе пастор Лафатер. Правда, основной его интерес был сосредоточен на изучении так называемой физиономики, т. е. внешних черт человеческого лица. Однако в его сочинении «Фрагменты физиономики», изданном в 1772г, имелся небольшой раздел, посвященный почерку. Изучение почерка, по словам Лафатера, позволяет составить «физиономические оттиски» характера пишущего. Типические же знаки, характеризующие конкретный почерк, Лафатер называл «графическими портретами». Исследованиями Лафатера живо интересовался поэт Гёте. Однако Лафатеру не удалось внести большого вклада в изучение почерка, в основном он ограничился лишь попыткой систематизации знаний в этой области.

Значительно усилилось внимание к почерку в XIX в. Во второй половине этого века учение о связи почерка, с личностью писавшего получило название «Графология» (графо – пишу, логос – слово). Данный термин был предложен аббатом Ипполитом Мишоном. Поэтому его часто называют основателем графологии. Мишон являлся автором многих сочинений по графологии, но наибольшую известность в свое время получила изданная в 1872 г. книга «Тайны письма». Мишон был одним из основателей Парижского графологического общества и журнала «Графология».

Продолжателем деятельности Мишона во Франции стал Адриан Варинард. Имя этого графолога было хорошо известно в конце XIX в. В России, так как составленный им краткий курс графологии был переведен на русский язык и издан в 1889 г. в России.

Идеи графологии, пришедшие в Россию с Запада, не получили здесь широкого распространения. Первая оригинальная отечественная книга по графологии была издана в Риге в 1894 г. Составителями ее были и -ков, а автором предисловия доктор медицины .

Значение графологии составители книги оценивали весьма осторожно. Автор предисловия лишь предполагал, что графология в грядущем ее развитии будет причислена к наукам опытным, а идеал современной графологии будет достигнут тогда, когда ею будет выработан точный научный метод исследований.

В начале XX в. в России появился объемистый труд «Психографология». Автор называл психографологию наукой об определении внутреннего мира человека по его почерку. Считая психографологию частью науки психологии, отводил ей важное место в системе социальных наук. Он писал: «Будем надеяться и верить, что придет время, когда психографология, открывающая, нам человеческие недостатки и пороки, займет в ряду социальных наук почетное место, предоставленное ей добросовестным наблюдением и строгим анализом». В книге Моргенштерна высказывалось убеждение, что «будущность науки графологии вполне обеспечена».

С момента своего возникновения графология встречала и по сей день продолжает встречать критическое к себе отношение. В своих работах графологи стремятся доказать ошибочность такого отношения. В качестве примера сошлемся на знаменитого графолога Крепье Жамена, который еще в конце прошлого века попытался систематизировать возражения, высказываемые в адрес графологов, и опровергнуть их. Крепье Жамен писал, что стоит произнести слово «графология» перед человеком никогда ею не занимавшимся, и, первое, что он скажет, будет «но». Поэтому, чтобы убедиться в научности графологии, необходимо рассмотреть наиболее серьезные возражения ее противников. Отвечая на первое возражение, как можно узнать характер по почерку, который далеко не одинаков на протяжении одной страницы, – он пишет: «В сущности неважно, меняется ли ваш почерк или не меняется; если графолог рисует ваш портрет верно, то этого будет, пожалуй, достаточно для того, чтобы доказать, что возражение не имеет никакой ценности». На второй аргумент противников о том, что графолог не может сказать, кто пишущий, так как в воле пишущего изменить почерк по желанию, Крепье Жамен отвечает: «Вполне неблагоразумно умышленно извращать свой почерк, если желаешь получить свой портрет... Желая изменить почерк, чаще всего изменяют только наклон букв; остальное же, вся масса подробностей, которые позволяют нам прочесть характер пишущего, остается обыкновенно без перемены». По поводу третьего вопроса, можно ли, будучи графологом, выработать себе почерк, отражающий всевозможные качества, автор указывает: «...Как ни старайтесь изменить вашу природу, она возьмет свое, и, написав целую страницу, очень трудно не дать проскользнуть основным признакам характера... Если рассмотреть почерки наиболее известных графологов, они выглядят очень беглыми, а их слабости – от которых, увы, никто не свободен!– выделяются с такою же ясностью, как и в тех почерках, которые они ежедневно разбирают».

В ответе на четвертый вопрос, если почерк отражает сердечные впечатления, то не следует ли предположить, что он отражает только впечатления данного момента, говорится: «При небольшом упражнении можно научиться отличать в почерке впечатления данного момента от привычного состояния души».

По поводу пятого замечания о том, что все учителя имеют одинаковый почерк, Крепье Жамен пишет: «Не следует смешивать то, что мы называем почерком, являющееся выражением мысли, с каллиграфией, представляющей из себя тщательный рисунок. Такие почерки учителей и канцелярских писарей можно назвать официальными и они не годны для определения портретов». И, наконец, по поводу шестого – каждая страна имеет свой почерк – он говорит: «Совершенно верно, но каждая страна имеет также свой особенный характер, а это одно из лучших доказательств в пользу графологии».

Ответы Крепье Жамена едва ли способны убедить даже тех, кто, по выражению автора, имеет ключ графологической науки. Более того, эти ответы свидетельствуют об отсутствии у графологии прочного, научного фундамента. Такой фундамент могут составить лишь научные эксперименты, научно проверенные опытные данные, которыми графология ни в прошлом, ни в настоящем не располагает.

Те опыты, на основании которых графологи строят свои выводы, являются бессистемными, случайными. Оценка графологических признаков при этом носит субъективный характер, в основу ее положена интуиция, а порой и мистицизм графолога. Исходная позиция графологии, состоящая в утверждении того, что отображенные в графических знаках двигательные навыки руки пишущего связаны с различными чертами его характера, пока научно не доказана.

Остановимся теперь на психографологических характеристиках, построенных графологами на основе подобных признаков. Множество таких характеристик (государственных деятелей России и других стран, писателей, ученых и т. д.) содержит «Психографология» . Знакомство с этими психографологическими портретами ясно показывает их классовую направленность. Так, например, о почерке и личности Емельяна Пугачева говорится: «Буквы грубые... невежественные, с грубыми и дерзкими штрихами. Дерзкий, грубый, жестокий человек... Среднего роста, плечистый, коренастый, грубое, простое лицо, перпендикулярность и сильное развитие лба, впалые глаза, злодейски-хитрый взгляд».

Другого содержания психографологическая характеристика - Николая I: «Почерк смелый и простой. Хотя в росчерке большой нажим и запутанность, но в буквах и штрихах выступает замечательная ясность. Сила воли, деятельность, упрямство, хладнокровие, сдержанность, воспитанность, преданность делу, строгая честность, резкая откровенность. Высокого роста, стройный, характерное красивое лицо, большие не темные глаза» [10].

Емельян Пугачев и Николай I вошли в историю России с иными характеристиками. Пугачева отличали природный ум, смелость, большая энергия, выдающиеся способности организатора. Эти черты сочетались с огромным жизненным опытом, знанием народной психологии и военного искусства.

Иным рисовала вождя крестьянского восстания дворянско-буржуазная историография. Фальсифицируя деятельность Пугачева, буржуазные историки изображали его «бунтарем», «разбойником». Именно фальсификация личности Пугачева и легла в основу «графологической характеристики», данной Пугачеву Моргенштерном.

Николай I был человеком мстительным и жестоким. Особенно ярко эти качества проявились после декабрьского восстания 1825 г. В деле декабристов он был одновременно сыщиком, тюремщиком и палачом. Льстивая психографологическая характеристика, данная Моргенштерном Николаю I – душителю свободы и гонителю всякой передовой мысли, служит убедительным доказательством того, как далека психографология от подлинной науки. Аналогичные характеристики дал Моргенштерн директору департамента полиции Лопухину и многим другим деятелям царского режима [10].

Впрочем, не лучшими были результаты зарубежных психографологов. Любопытный эксперимент произвел директор психофизиологической лаборатории в , который передал нескольким видным графологам коллекцию почерков мужчин и женщин. В ней были сосредоточены почерки людей разного возраста и различных профессий: крупных ученых и известных бандитов, эрудированных философов и знаменитых литераторов. Результаты исследований, произведенных графологами, оказались для них неожиданными и весьма поучительными. Так, например, крупный французский ученый-физиолог, президент Французского биологического общества -Секар был охарактеризован как человек посредственного ума, ниже среднего уровня, лишенный ясного мышления. Зато бандит, известный под кличкой «Убийца женщин» (совершивший четыре убийства и множество ограблений), получил весьма лестную характеристику. Графолог нашел, что у него «сердце преобладает над остальными, отсюда альтруистичность натуры».

Эксперимент Бине не был единственным. О подобном эксперименте рассказывал также известный криминалист А. Рейсе. Коллекция мужских и женских подписей была разослана ряду графологов и лицам, не имевшим отношения к графологии. Результаты оказались не менее поучительными, чем у Бине. При проверке полученных ответов выяснилось, что большее количество правильных заключений принадлежало не специалистам-графологам, а лицам, не имевшим к графологии отношения.