Революционные события и гражданская война в Алтайской губернии. 1917-1922: Хрестоматия.-Барнаул,2001.-С.162-167
Из воспоминаний
о событиях в Барнауле, связанных с белочешским переворотом
[...] С захватом Новосибирска Алтайская губерния была отрезана от сибирской магистрали. Партийно-советскому руководству Алтая приходилось принимать военное решение в полном отрыве от соседних губерний. Как всегда в решающие моменты, так и на этот раз, партийная организация Алтая обращается к рабочим и крестьянам с призывом отстоять от белых и интервентов родную советскую власть. Неустанно идет формирование новых красногвардейских отрядов и подтягивание на линию фронта старых, уже сформированных. В считанные часы и дни создается активнодействующий фронт, получивший название Черепановского. Вся губерния превращается в вооруженный лагерь.
Ежеминутно рискуя жизнью, через многочисленные белогвардейские кордоны и проверки возвращается в Барнаул из Омска, куда он ездил на Сибирскую областную партконференцию, . И снова в полном боевом составе испытанная революционная тройка: И. Присягин, М. Цаплин и М. Казаков.
Продолжает ли Омск оставаться в руках советов — об этом на Алтае никто ничего определенного не мог сказать. Общее мнение сводилось к тому, что Омск, видимо, станет центром упорного сопротивления, т. к. в нем имелись крупные красногвардейские отряды, много оружия, боеприпасов и даже артиллерия, которая совершенно отсутствовала на Алтае.
Хочется верить, что Омск держится, но оттуда не поступает никаких сведений. Необходимо установить боевое взаимодействие с Томском, но и Томск тоже тревожно молчит. Телеграфная связь Алтая со всеми другими губерниями Сибири прервана. Надо было немедленно, не теряя дня и часа, принимать определенное военное решение.
И то, что Алтайским советом под руководством губернской партийной организации во главе с удалось в кратчайший срок создать активнодействующий Черепановский фронт, наткнувшись на который белогвардейцы, рассчитывавшие на легкую победу, сразу откатились назад под самый Новосибирск, является героической заслугой советских людей Алтая.
Очень трудно было в такой сложной, запутанной и полной неизвестности обстановке разработать определенный военный план. Но он был неотложно необходим, так как без него невозможно было вести активную борьбу. Первоначальный военный план Алтайского ревкома сводился примерно к следующему:
Вести активную оборону на Черепановском фронте.
Под прикрытием Черепановского фронта собрать и соорганизовать в действующую военную группу под единым командованием красногвардейские отряды Алтая.
Установить связь с Томском с целью получения оттуда оружия, в первую очередь пулеметов, легкой артиллерии.
Считать единственно возможным путем отступления из Сибири на воссоединение с частями регулярной Красной Армии путь по железной дороге на Семипалатинск, а оттуда, создав совместно с семипалатинцами крупный военный кулак, пробиваться через Семиречье в Туркестан.
Положение на Черепановском фронте с каждым днем становилось все более напряженным. [...] Натолкнувшись в своем наступлении на Барнаул на неожиданно сильное и упорное сопротивление, белое командование бросило против алтайской Красной гвардии крупные военные силы. С каждым новым днем героической обороны Алтая все сильнее давало себя чувствовать растущее неравенство воюющих сторон в смысле вооружения и огневой мощи. Белые вводят в бой все большее количество пулеметов, а также артиллерии, алтайские красногвардейцы имеют лишь несколько пулеметов, вынуждены экономить патроны и не имеют ни одной пушки. [...]
В ночь с 10 на 11-е июня, вернее, под утро 11-го июня, белогвардейцы в Барнауле выступают, воспользовавшись почти полным отсутствием вооруженных сил в городе. [...]
Сколько было белых мятежников? В своей статье 1920 года я называл цифру 600 человек. Очевидно, эта цифра, опять-таки никем не оспоренная, была близка к истине. Основное ядро мятежников составляли белогвардейские офицеры во главе с палачом штабс-капитаном Ракиным. Сразу же после подавления белогвардейского мятежа мы обнаружили на почте типографски отпечатанный приказ, в котором Ракин [...] объявлял себя комендантом г. Барнаула.
В то утро 11-го июня 1918 года я проснулся чуть свет, хотя не прошло и 3-4 часов, как я вернулся домой из ревкома.
Меня разбудили частые винтовочные выстрелы и близкая взахлеб пулеметная очередь.
Сквозь сон первая обжигающая мысль: враг в городе!
Наскоро одевшись, выскакиваю на улицу. На ходу опускаю предохранитель браунинга. Бийская улица, где я жил, безлюдна. Судя по доносящимся выстрелам, бой идет где-то в районе Демидовской площади. Значит, совет держится!
На углу Бийской и Соборной я сталкиваюсь с бегущим наперерез мне молодым человеком в военной форме. Чуть поодаль еще группа бегущих людей, человек пять. Узнаю повстречавшегося мне парня. Это служащий одного из отделов совета, бывший прапорщик царской армии, считавшийся вполне проверенным и преданным советской власти человеком.
Спрашиваю:
- Где стреляют?
- Наши почту берут, — отвечает мне бывший прапорщик. Я на секунду опешил. К чему бы нашим брать почту? И почему это прапорщик бежит не к совету, а в противоположную от него сторону? Рука машинально тянется к карману, где лежит браунинг. Но было уже поздно. Я крепко схвачен за обе руки и в лоб мне уткнулись дула нескольких револьверов. В вестибюле почты нас встречает группа офицеров во главе с невысокого роста штабс-капитаном. Конвой подтягивается и мой «знакомый» прапорщик докладывает:
— Господин комендант, мы поймали красного совдеповщика, председателя рабочего контроля. Пытался оказать вооруженное сопротивление.
Меня привели к обитой железом комнате для хранения посылок. Дверь комнаты была тоже обита железом; в ней было небольшое открытое оконце, очевидно служившее для выдачи посылок, единственный источник света в железной комнате.
На скамье в коридоре сидела Нина Третьякова. Я узнал ее издали. Да и кто в Барнауле не знал Нину?
Проходя мимо, пристально вглядываюсь в ее лицо. Оно как всегда спокойно, разве чуть-чуть бледнее обычного. И тут же ловлю ее ответный взгляд - приветливый и подбадривающий. Она словно говорит мне:
— Не унывай, Яков, борьба еще не окончена!
Меня вталкивают в комнату для хранения посылок. Она набита арестованными до отказа. Темно, почти ничего не видно: застывшая у оконца неподвижная фигура офицера-часового лишает нас последнего источника света.
Постепенно привыкаю к темноте и начинаю узнавать своих ближайших соседей.
Рядом со мной Малюков и Онучин. Их сильно избили при аресте. Чуть поодаль Сергей Сычев.
Через оконце в железной двери все чаще просовываются вооруженные гранатами-«лимонками» руки белых офицеров, грозящих расправой.
Если в железной камере взорвется хотя бы одна граната, то от всех нас останется мокрое место.
И вот мы, растянув на руках снятые пиджаки, поочередно дежурим у оконца. Хотя пиджаком и легче поймать гранату, чем голыми руками, мы отлично понимаем, что это очень слабый шанс: ведь гранату надо не только поймать, но тут же, на лету, сразу выбросить, не дав ей взорваться внутри камеры.
Но вот уже полчаса ни одна угрожающая рука с гранатой не просовывается в наше оконце. В чем дело? Что происходит за железными стенами нашей комнаты?
И в это время раздается тихий, но внятный голос сидящей в коридоре Нины Третьяковой:
— Товарищи, совет и вокзал все еще держатся! Снова голос Нины. На этот раз она вплотную подошла к нашей двери и заглянула в окошечко.
— Товарищи, похоже на то, что беляки готовятся отступать. Потом устанавливается какая-то особенная, напряженная тишина, и затем в коридоре раздается топот множества ног.
На этот раз наши! Друзья! Братья!
С грохотом открывается дверь. В коридоре я вижу бойцов из коммунистического отряда и небольшую группу товарищей из недавно прибывшего к нам на подкрепление кольчугинского отряда шахтеров-красногвардейцев под командой Петра Сухова.
Нас вооружают трофейным оружием, и мы, присоединившись к отряду коммунистов, участвуем в прочесывании прилегающих к почте улиц.
Недалеко от почты мы видим несколько трупов белых офицеров, убитых выстрелами в спину при бегстве из почты. Один из убитых показался мне похожим на белогвардейского коменданта Ракина. [...]
Несмотря на быстрое и решительное подавление белогвардейского мятежа, судьба Барнаула была предрешена.
Дни и ночи шла лихорадочно напряженная работа по формированию эшелонов для стягивающихся к станции Барнаул красногвардейских отрядов. Ревком в лице Цаплина, Присягина и Казакова перебазировался на железнодорожную станцию. 13-го июня стало известно, что белые и чехи завершают охват Барнаула и что передовые отряды чехословаков, наступающие с правобережья, уже появились в виду города.
Все эти последние дни Барнаула я, по поручению ревкома, бессменно дежурил в совете и покинул совет лишь тогда, когда с Нагорного района Барнаула уже спускались передовые наступающие цепи белогвардейцев.
[...] Вот что писал по этому вопросу в ноябре 1920 года в своей «Страничке воспоминаний» тов. А. Попов:
«В 2 часа ночи на 14-е июня 1918 г. Барнаул был нами оставлен». [...]
ЦХАФ АК. ФП. 5876. Оп. 1. Д. 99. Л. 32-69. Машинописный подлинник.
« — меньшевик-интернационалист, соредактор газеты «Голос труда», секретарь Барнаульского Совдепа. В октябре 1917 года в паре с на 2-м Алтайском губернском съезде советов избран делегатом II Всероссийского съезда советов, установившего советскую власть. После белого переворота остался в барнаульском подполье, был арестован, бежал из тюремной больницы в Томск, где участвовал в подпольной борьбе и освобождении города от колчаковцев. Там стал коммунистом. После гражданской войны был секретарем Алтайского губернского комитета РКП(б). Издана книга его воспоминаний о революции и гражданской войне».
