УДК 316.423.3+930.1+82.0+130.2
ФЕНОМЕН РЕВОЛЮЦИИ В СВЕТЕ ТЕОРИИ НАРРАТИВА
кандидат философских наук, доцент Казанского федерального университета, г. Казань, *****@***ru
Принципы теории нарратива, применённые к философии истории, позволяют объяснить некоторые особенности осмысления революции. Позиция революции в метанарративе исследуется в статье на базе концепций крупных нарратологов: Цв. Тодорова, Р. Барта, .
Революция может соотноситься со второй (нарушение изначального равновесия) либо четвёртой (восстановление равновесия) стадией развития нарратива по Цв. Тодорову – с какой именно, зависит от того, осуждается она или одобряется. Революция максимально соответствует критерию событийности по и критерию существенности по Г. Риккерту. Это приводит к тому, что нарратив, элементом которого является повествование о революции, способен подчинять себе альтернативные нарративы, повествующие о той же вселенной.
Ключевые слова: революция, нарратив, метанарратив, большой нарратив, событие, завязка, развязка, художественный конфликт
В настоящей статье речь пойдёт не собственно о революции, а о том, какой она предстаёт в сознании людей. Основная идея статьи заключается в том, что образ, конструкт, понятие революции конституируются в соответствии с некоторыми базовыми законами функционирования нарратива.
Нарративистский подход позволяет, в числе прочего, использовать теоретические положения, полученные при изучении нарративов одного типа, визучении нарративов другого типа (с поправкой на различия). Этот метод лежит в основе, в частности, философии истории Х. Уайта: в книге «Метаистория» он применил к историческим и философско-историческим текстам литературоведческую концепцию типологии сюжетов Н. Фрая [1, с. 28 и далее]. В настоящей работе мы воспользуемся этим методологическим принципом.
Революция является одним из бесспорных лидеров среди претендентов на звание «исторического события». История любой общности включает в себя столь невообразимо большое количество событий разного масштаба, что философы истории не раз обращались к вопросу о критериях отделения событий «исторических», заслуживающих места в историческом нарративе, от «неисторических», которые можно без вреда для исторического познания проигнорировать или, по крайней мере, не рассматривать по отдельности. Например, вопрос о критериях выделения «существенного» в истории поднимает Г. Риккерт. Его решение этого вопроса связано с «отнесением к ценности» как ключевым методом образования понятий в науках о культуре:«…мы ясно сознаём отнесение исторических объектов к связанным с благами культуры ценностям. Там, где нет этого отнесения, там события неважны, незначительны, скучны и не входят в историческое изложение…» [2, с. 93]. При любой, положительной или отрицательной, оценке революции неоспоримой будет её связь с общезначимыми культурными ценностями: «Так, например, – пишет Риккерт, – историк, как таковой, не может решить, принесла ли французская революция пользу Франции или Европе или повредила им. Но ни один историк не будет сомневаться в том, что собранные под этим именем события были значительны и важны для культурного развития Франции и Европы и что они поэтому, как существенные, должны быть упомянуты в европейской истории» [2, с. 95].
В структуре художественного нарратива Р. Барт с опорой на выделяет элементы сюжета, значимые и не значимые для развития нарратива (в терминологии Барта – «кардинальные функции» и «функции-катализаторы» [3, с. 397], у Томашевского – «связанные» и «свободные» мотивы [4, с. 183]). Это противопоставление коррелирует с противопоставлением «существенное – несущественное» висторическом нарративе. Что будет существенным, значимым событием в художественном нарративе? То, что имеет отношение к развитию художественного конфликта данного произведения. Критерий, выделяемый Риккертом, – значимость с точки зрения общекультурных ценностей – преломляется в художественном произведении сквозь его главное структурообразующее начало– коллизию (художественный конфликт) и её носителя – главного персонажа (персонажей). Спасение или гибель целых государств и планет предстаёт второстепенным на фоне событий, судьбоносных для протагониста. Значимость событий одной и той же вселенной будет радикально меняться, если мы задумаем сменить центрального персонажа.
Г. Риккерт справедливо указывает, что значимость события может колебаться и в историческом тексте – при смене исследовательского интереса, приводящей к акцентированию разных общекультурных ценностей, например, при переключении с политической истории на историю моды [2, с. 96]. Однако, если применять термины нарратологии, в историческом нарративе мы не столь свободны в выборе протагониста, как в художественном. Смещение внимания с одного этноса, государства или класса на другой способно дать заметные изменения в трактовке политической истории, но это не сравнится с разнообразием того, каким предстаёт мир, в том числе исторические события, с позиций различных индивидов.
Революция задевает слишком большой пласт ценностно значимого, чтобы кто-либо мог поставить под сомнение её значение для истории, её событийность. определяет событие (применительно к художественному тексту) как «перемещение персонажа через границу семантического поля» [5, с. 224]. Так, персонаж может пересекать границу между семантическими полями «деревня» – «лес», «бедные» – «богатые», «живые» – «мёртвые» (в мифологических сюжетах о путешествии в мир мёртвых) и т. п. Событие, указывает Лотман, может стать элементом сюжета или развернуться в сюжет [5, с. 224].Не всякое изменение рассматривается как событие: здесь, опять же, важно положение этого изменения в системе культурных кодов. Прежде всего, утверждает Лотман, в качестве события будет замечено то, что не укладывается в «нормальный», «естественный» ход вещей, как его понимает рассказчик. Событие – всегда в каком-то смысле нарушение некоего запрета; «событие мыслится как то, что произошло, хотя могло и не произойти» [5, с. 226]. Революция, безусловно, есть наивысшее для истории отклонение от «нормального» хода вещей и потому её событийность является максимальной.
Лотман определяет событие как пересечение персонажем границы семантических полей. В этом аспекте нарративный потенциал революции (а событийность является основой нарратива) значительно выше, чем у постепенных социально-политических изменений: имеют место именно разные семантические поля, несомненно отличающиеся друг от друга по свойствам (часто полярные по свойствам) и имеющие чёткую границу. Например, революция может означать переход от монархии к республике, от капитализма к социализму и т. п. Особенно полярными оказываются свойства миров «до» и «после» в эмоционально накалённых предреволюционных надеждах, где революция видится скачком от неправильного и дисгармоничного общественного устройства к правильному и гармоничному.
Для обозначения того типа нарратива, в котором структурными элементами выступают события, по масштабам подобные революции, в современной философии используется термин «метанарратив» («великий рассказ»). Ж.-Ф. Лиотар приводит в качестве примеров метанарративов глобальные схемы исторического процесса, созданные, в частности, просветителями XVIII века и К. Марксом – в обоих случаях, особенно во втором, революция будет ключевым элементом метанарратива[6, с. 10]. В некоторых других метанарративах основной акцент ставится не на революцию, а на какие-то другие механизмы разрешения противоречий, но основу любого метанарратива, как и нарратива вообще, составляет конфликт, коллизия, некое напряжение, порождающее активность действующих лиц и способность аудитории сопереживать происходящему. Поэтому неудивительно, что революция как способ разрешения конфликта оказывается востребованной для роли развязки в метанарративе.
Цв. Тодоров указывает на то, что завязкой любого нарратива (а также более мелкой единицы художественного текста – эпизода) является нарушение некоего исходного равновесия. Далее сюжет развивается до тех пор, пока равновесие не восстанавливается. Финальное восстановление равновесия не может быть полным возвратом к первоначальному состоянию, но функционально с ним схоже: напряжение (художественный конфликт), являющееся двигателем сюжета, исчезает, и одновременно весь нарратив (эпизод) заканчивается. Всего, таким образом, Тодоров выделяет пять стадий развития сюжета: начальное равновесие, его нарушение, состояние нарушенного равновесия (нетрудно убедиться, что в большинстве художественных произведений на эту стадию приходится львиная доля текста), переход к финальному равновесию, финальное равновесие [7, с. 88–89]. Памятуя о значимости революции с позиций критерия «отнесения к ценности» по Г. Риккерту и о критериях событийности по , отметим, что революция в любом случае претендует на статус события. Однако в зависимости от отношения к революции она будет соотноситься с разными стадиями развития повествования, выделяемыми Тодоровым. Для противников революции она, по всей видимости, является нарушением исходного равновесия (вторая стадия), и логика нарратива требует продолжения сюжета до восстановления гармонии. Сторонники революции, наоборот, видят в ней переход к финальной гармонии, разрешение всех противоречий, что соответствует четвёртой и пятой стадиям развития сюжета в нарративе. В первом случае революция предстаёт в развитии сюжетав роли завязки, во втором – в роли развязки.
Если революция воспринимается как бедствие, то она может соотноситься не только со второй стадией развития нарратива по Тодорову (нарушение равновесия), но и с четвёртой стадией (восстановление равновесия) – при условии полного пессимизма. Подобно тому как финалы трагедий не предполагают дальнейшего развития событий, при котором будет достигнута некая новая гармония, революция, воспринятая как непоправимая катастрофа, оказывается переходом к равновесию небытия. Х. Уайт пишет о применимости Трагедии (трагедийного мировосприятия) к историческим нарративам наряду с Комедией, Романом и Сатирой [1, с. 28–29].
Сторонники революции, видящие её желаемым вариантом развития событий, нередко приписывают ей абсолютные черты, свойства панацеи: она якобы способна полностью «исцелить» общество, решить все социальные проблемы, создать социальную гармонию, которая будет длиться вечно. При всей утопичности такого взгляда в будущее у него есть весомое основание – революция, по крайней мере, обладает потенциалом тотального преображения общества. Трудно найти такую сторону общественной жизни, которая не затрагивалась бы революцией. Поэтому революция идеально подходит для роли «развязки» исторического нарратива, если иметь в виду его пятичастную структуру, о которой пишет Цв. Тодоров. Как отмечает Н. Кэрролл, развязка нарратива должна давать ответы на все мало-мальски существенные вопросы, возникающие по ходу развития сюжета. Если на часть таких вопросов ответ не будет дан, у читателя останется чувство неудовлетворённости и, значит, незавершённости повествования [8, с. 6]. Революция – прекрасный «ответчик», по крайней мере, это относится к воображаемой революции: легко представить себе, что она разрешит все конфликты, устранит все недостатки общества. Этим революция отличается от большинства других исторических событий: многие из них способны служить точками развязки определённых «сюжетов», но такие сюжеты воспринимаются обычно как частные, не захватывающие всё общество. Обычный нарратив живёт локальным напряжением небольшой части мира, оставляя почти весь мир вне этого напряжения. Революция – это развязка того, что можно назвать «абсолютным нарративом». Революция, как и другие варианты «конца истории», захватывает максимальное количество материала, который может предоставить вселенная, служащая сценой различным сюжетам. Тогда и развязка получается абсолютной: она либо не оставляет места для параллельных, альтернативных сюжетов, либо подчиняет их себе.
Конфликты реальной жизни, способные дать основу для сюжетного конфликта как основы нарративного восприятия действительности, многообразны, и трудно найти такое событие, которое могло бы хотя бы гипотетически претендовать на роль развязки для всех них одновременно. Революция способна быть таким событием. Идёт ли речь о преступности, бюрократии, бедности, несправедливости, болезнях, проблемах межличностных отношений, сомнительных тенденциях в искусстве или засухе – революция, при определённой постановке вопроса, способна, по крайней мере, на уровне возлагаемых на неё надежд, разрешить значимые для людей противоречия во всех названных областях. Даже для таких далёких от политики проблем, как несчастная любовь или конфликт отцов и детей, революция может что-то предложить – например, через обещаемое изменение природы человека, победу над предрассудками или устранение бытовых неурядиц. Получается, нарратив, развязкой которого является революция, выступает в качестве источника для разрешения напряжения в большом количестве других нарративов как альтернативных взглядов на реальность, за счёт чего он способен перетягивать на себя какую-то часть вложенного в них внимания.
1. етаистория: Историческое воображение в Европе ХIХ в. – Екатеринбург: Изд-во Уральского ун-та, 2002. – 528 с.
2. ауки о природе и науки о духе. – М.: Республика, 1998. – 413 с.
3. ведение в структурный анализ повествовательных текстов // Зарубежная эстетика и теория литературы ХIХ-ХХ вв.: Трактаты, статьи, эссе. – М.: МГУ, 1987. – С. 387–422.
4. Томашевский литературы. Поэтика. – М.: Аспект Пресс, 1999. – 334 с.
5. -Ф. Состояние постмодерна. – М.: Институт экспериментальной психологии; СПб.: Алетейя, 1998. – 160 с.
6. Лотман художественного текста // Об искусстве. – СПб.: «Искусство–СПБ», 2005. – 704 с. – С. 13–285.
7. Тодоров Цв. Поэтика // Структурализм: «за» и «против». М.: Прогресс, 1975. – С. 37–113.
8. Carroll N. Narrative closure // Philosophical Studies. – 2007. – V. 135. – P. 1–15.
