Рефлексия (стр. 5 )

Кажется, что субъективная рефлективная позиция имеет несомненное преимущество перед интерсубъективной в плане “экологии самовосприятия”: рефлексия, отталкивающаяся от собственной системы отсчета, вероятно, не несет того “деструктивного потенциала”, который мы можем наблюдать в случае, когда рефлексия опирается на какой-либо внешний социокультурный норматив. С этим утверждением можно было бы окончательно согласиться (или опровергнуть), если бы точно удалось определить, в чем собственно заключается субъективностьрефлективной позиции? насколько субъективная позиция независима от интерсубъективной? какие вообще виды субъективных позиций возможно различить?

В некоторой степени освободиться от магии понятий “субъективность” и “интерсубъективность” нам поможет переименование (или введение новых?) рефлективных позиций. Одна из них — интернальная рефлексия — “взгляд” вовнутрь (“интроспекция”), а точнее не “взгляд”, а чувствование, ощущение, переживание, поскольку зрительное восприятие мы отнесем к восприятию “внешнего опыта”. Другая позиция —экстернальная рефлексия — “взгляд” на самобытие со стороны, как если бы меня наблюдал Другой. Повторим, что некорректно говорить о каком-либо преимуществе одной или другой позиции, они обе необходимы для самопознания — как два важных основания феномена самобытия-в-мире.

Собственно говоря, рефлективное познание, или познание самобытия, и является главным объектом экзистенциальной феноменологии (феноменологии самопознания). Но чтобы ответить на вопросы, которые ставит феноменология самопознания, например: каким образом человеку удается в рефлексии сформировать представление о себе? на каких априорных (трансцендентальных) основаниях он, рефлектируя, познает свое бытие? и т. д., — феноменолог должен иметь инструмент, с помощью которого он будет наблюдать за деятельностью рефлективного “Я”. Другими словами, он должен осуществлять рефлексию над рефлексией. Этот новый “поворот” взгляда мы назовемметарефлексией, или метарефлективным “Я”.

Сам процесс самопознания, осуществляемый рефлективным “Я”, в обычном случае остается “латентным”, но как любое опытное постижение может “быть раскрыт благодаря рефлексии более высокого уровня” [3, с. 65], то есть метарефлексии. В метарефлективном “Я” нет ничего выходящего за рамки возможностей человеческого сознания. Так как рефлексии над переживаниями, в свою очередь, суть сами переживания, то, будучи таковыми, они “могут становиться субстратами новых рефлексий” [2, с. 161]. Метарефлексия, таким образом, это не столько новое понятие, сколько новое название того, что уже существует равно как в философском исследовании, так и в обыденной жизни. Например, я говорю себе: “Я слишком много копаюсь в себе”; это означает, что я наблюдаю за своей рефлексией и даже как-то оцениваю ее. Чаще всего метарефлективное “Я” вмешивается в рефлективные процессы, корректируя их в соответствии с теми или иным образцами и нормами, предписывающими, как надо думать о себе, а как не надо, что можно чувствовать, а что нельзя и пр. Метарефлективное “Я”, таким образом, обычно выполняет роль “цензуры” по отношению к рефлективному “Я”, то есть функцию самоконтроля, но более высокого уровня. Многие психотехнические процедуры (аутогенная тренировка, самовнушение и пр.) суть не что иное, как метарефлективные акты, накладывающиеся на обычные рефлективные постижения и пытающиеся их каким-то образом видоизменить, например, “плохие эмоции” заменить “хорошими”, “правильными”.

В то же время метарефлективное “Я” не обязательно выступает в “агрессивной” и “репрессирующей” роли по отношению к рефлективному “Я”. Контроль над рефлексией может заключаться в повышении качества рефлексии благодаря, например, различению познавательной и регулятивной функций рефлексии, то есть самонаблюдения и самооценки, в результате чего мы приобретаем чистую познавательную рефлексию, открывающую нам дорогу к самопостижению. Такой контроль за рефлективным “Я”, безусловно, необходим феноменологу. В этом случае метарефлексия выступает уже в роли инструмента экзистенциальной феноменологии, как средство наблюдения за деятельностью рефлективного “Я”, в свою очередь конституирующего феномен самобытия. Метарефлексия позволяет увидеть, как рефлективное “Я” конституирует продуктивное “Я”, как меняет направление его потока, как оно его творит, то есть, в конечном счете, как человек творит образ своего бытия (самобытия). Можно сказать, что метарефлективное “Я” — это “точка зрения”, дающая возможность наблюдать за самопознанием как процессом самотворения.

Впрочем, реальный метарефлективный процесс не выходит за пределы рефлективного, а выступает лишь в качестве особого вида рефлексии. Казалось бы, логично рассуждать: рефлективность — это способность выйти “за спину” продуктивности, а метарефлективность, соответственно, — способность выйти “за спину” рефлективности и т. д. Однако практически это немыслимо. Так, в продуктивном акте я могу обнаружить некую непосредственную данность (предмет, звук, ощущение и пр.), в рефлексии же я могу обнаружить себя, обнаруживающего некую данность, например: себя, смотрящего на предмет, себя слушающего, себя ощущающего; при этом я могу в одном поле непосредственного рефлективного восприятия объять и себя, и воспринимаемую мною данность. А дальше? Могу ли я в одном акте непосредственного (здесь-и-теперь) восприятия охватить себя в качестве воспринимающего себя, воспринимающего некую данность? Позволяет ли метарефлексиянепосредственно воспринимать рефлективные акты, или она обеспечивает исключительно репродуцированное восприятие их как ретроспективная рефлексия? Метарефлексия может “догонять” рефлективные акты, “наступать им на пятки”, может “препятствовать” им, но остается открытым вопрос, насколько она может быть с ними одновременно. А может быть метарефлексия — это диалог различных рефлективных позиций (рефлективных “Я”), “Я”, вступающее в диалог с самим собой.

Феноменологическая идеация и дескрипция

Феноменология провозглашена Гуссерлем как дескриптивная наука о сущностях, ее задачи сводятся к тому, чтобы “предъявлять взору чистые события сознания”, “доводить их до полной ясности” с помощью рефлексии, а также выражать их “в адекватных понятийных выражениях, смысл которых предписывается исключительно узренным” [2, с. 140]. Понятно, что степень адекватности слов, предназначенных для описания самобытия, может оценить только сам человек, углубленный в самонаблюдение. Другой человек может только предложить ему другие варианты (слова, формулировки и пр.), но он не может настаивать на них. Истинным (то есть адекватным) с точки зрения феноменолога будет любое высказывание, которое просто придает выражение данностям сознания “через посредство их простого эксплицирования и с помощью точно примеренных значений, не делая ничего сверх этого” [2, с. 61].

Таким образом, “усматривать сущность”, для феноменолога, — это значит “раскрывать через созерцание, дающее из самого первоисточника, и фиксировать в суждениях, какие будут верно приспособляться к данному в созерцании” [2, с. 53].

Феноменология, будучи дескриптивной наукой о сущностях, принадлежит к совершенно иному классу наук, нежели так называемые “точные науки”. Ее объем составляют конкретные сущности переживания, которые не могут быть подчинены какой-либо дефинитной системе, основанной на четких определениях, согласующихся с принципами формальной логики. “Своеобразие сознания вообще в том, что оно есть протекающая в самых различных измерениях флуктуация, так что здесь не может быть и речи о понятийно-точной фиксации каких-либо эйдетических конкретностей и непосредственно конституирующих их моментов” [2, с. 156]. Феноменолог создает не “геометрические” понятия, а “морфологические”. Геометрические понятия — это понятия “идеальные”, “абстрактные”, они выражают то, что нельзя “видеть” непосредственным образом; этим они отличаются от морфологических понятий, которые выражают сущности, почерпнутые в простом “бесхитростном созерцании”. Морфологические понятия относятся к “неопределенным типам фигур”, которые схватываются на основе чувственного созерцания, и именно в такой неопределенности получают понятийную, то есть терминологическую, фиксацию [2, с. 154]. Неопределенность и текучесть феноменологических понятий не являются недостатками; для той сферы познания, какой они служат, эти качества неизбежны или даже правомерны: “…чтобы придать сообразное понятийное выражение наглядным вещным данностям с их наглядно данными сущностными характеристиками, нужно брать их такими, какими они дают себя. Они же дают себя текучими, и не иначе…” [2, с. 154].

Таким образом, об абсолютной понятийной и терминологической фиксации в области экзистенциальной феноменологии не может быть и речи: “в нашей начинающейся феноменологии все понятия и соответственно термины известным образом должны оставаться в текучем состоянии, как бы в постоянной готовности немедленно дифференцироваться по мере продвижения анализа сознания и по мере распознавания все новых феноменологических наслоений в пределах того, что на первых порах узревается лишь в своем нерасчлененном единстве” [2, с. 186]. По мере продвижения исследования, по мере выявления новых “сущностных слоев” терминология неизбежно подвергается модификации, поэтому, считает Гуссерль, “на какую-либо окончательность терминологии можно рассчитывать лишь на очень продвинутой стадии развития нашей науки” [2, с. 186].

Рефлективные дескриптивные стратегии

Под рефлективными дескриптивными стратегиями здесь мы будем понимать поиск подходящих слов для обозначения увиденного в рефлективном взгляде.

Гуссерль видит процесс соотнесения определенных интуитивно постигнутых сущностей со словами таким образом, что сначала усматриваются первые, а потом подбираются для них подходящие слова и выражения. Одно из главных условий — это четкое видение того, что подлежит наименованию. Только в этом случае мы найдем слово, смысл которого “исполнен” соответствующей интуитивной данностью. Однако в этом случае возникает вопрос: если созерцаемое в рефлективном взгляде изначально не ясно, как добиться необходимой четкости для того, чтобы отыскать нужные слова?

Видя в описанной выше стратегии один из действительно возможных путей овладения рефлективно постигаемыми феноменами, надо в то же время отметить, что это скорее идеальная схема, нежели реально-практический путь. В любом случае он не единственный, и Гуссерль предлагает так называемый “метод прояснения” [18] как раз для тех случаев, — а этих случаев гораздо больше, чем обратных им, — когда сущность, предназначенная для дескрипции, недостаточно ясна. Обычно сначала “душевный материал” представляет из себя некую размытость и неразличенность, что делает его непригодным или почти не пригодным для эйдетических констатации: практически невозможно “установить, какие действительные компоненты заключены в постигаемом или же, например, что это за компоненты, коль скоро они неясно отделяются друг от друга и предстают в колеблющемся свете” [19]. В этом случае, Гуссерль предлагает “приблизить к глазам некоторые показательные детали или позаботиться о приобретении иных, более подходящих, по контрасту с которыми ярче выступят и затем будут доведены до максимально ясной данности такие отдельные черты, которые до этого интендировались сбивчиво и темно” [20].