Революция на столах

Революция на столах

В XVIII веке кардинально меняется меню европейца. Старая триада (хлеб – мясо – вино) дополняется новыми продуктами: картофелем, кукурузой, шпинатом, зеленым горошком, чаем, кофе и шоколадом (которые становятся все более популярными лакомствами). Да и прежние три «кита» европейской диеты существенно меняют свое «лицо». С середины XVIII века во Франции ржаной хлеб вытесняется пшеничным на молоке (знаменитые «французские булки»).
С улучшением животноводства постепенно насыщается рынок мяса. Конечно, для большинства европейцев мясо еще доступно в виде солонины и всяких копченостей. Однако с рыбой пока было еще сложней: говорили, что бедняки могли лишь наслаждаться ароматом свежей рыбы.

Приток сахара (пока весьма недешевого) позволил заготавливать впрок фрукты и ягоды (и витамины на зиму). Правда, в начале XVIII века варенье было еще таким редкостным и ценным продуктом, что, например, парижане преподнесли его в дар Петру Великому.
  Революция на столах двигала вперед развитие общества. Без нее Европа и Северная Америка не стали бы в 19 веке лидерами остального мира.
  XVIII век вплотную занялся и сервировкой европейского стола, чему так поспособствовало производство фарфора. Правила поведения за столом, посуда и столовые принадлежности явились к нам оттуда, – из восемнадцатого столетия.

Революция на столах

В XVIII веке кардинально меняется меню европейца. Старая триада (хлеб – мясо – вино) дополняется новыми продуктами: картофелем, кукурузой, шпинатом, зеленым горошком, чаем, кофе и шоколадом (которые становятся все более популярными лакомствами). Да и прежние три «кита» европейской диеты существенно меняют свое «лицо». С середины XVIII века во Франции ржаной хлеб вытесняется пшеничным на молоке (знаменитые «французские булки»).
С улучшением животноводства постепенно насыщается рынок мяса. Конечно, для большинства европейцев мясо еще доступно в виде солонины и всяких копченостей. Однако с рыбой пока было еще сложней: говорили, что бедняки могли лишь наслаждаться ароматом свежей рыбы.

Приток сахара (пока весьма недешевого) позволил заготавливать впрок фрукты и ягоды (и витамины на зиму). Правда, в начале XVIII века варенье было еще таким редкостным и ценным продуктом, что, например, парижане преподнесли его в дар Петру Великому.
  Революция на столах двигала вперед развитие общества. Без нее Европа и Северная Америка не стали бы в 19 веке лидерами остального мира.
  XVIII век вплотную занялся и сервировкой европейского стола, чему так поспособствовало производство фарфора. Правила поведения за столом, посуда и столовые принадлежности явились к нам оттуда, – из восемнадцатого столетия.

Революция на столах

В XVIII веке кардинально меняется меню европейца. Старая триада (хлеб – мясо – вино) дополняется новыми продуктами: картофелем, кукурузой, шпинатом, зеленым горошком, чаем, кофе и шоколадом (которые становятся все более популярными лакомствами). Да и прежние три «кита» европейской диеты существенно меняют свое «лицо». С середины XVIII века во Франции ржаной хлеб вытесняется пшеничным на молоке (знаменитые «французские булки»).
С улучшением животноводства постепенно насыщается рынок мяса. Конечно, для большинства европейцев мясо еще доступно в виде солонины и всяких копченостей. Однако с рыбой пока было еще сложней: говорили, что бедняки могли лишь наслаждаться ароматом свежей рыбы.

Приток сахара (пока весьма недешевого) позволил заготавливать впрок фрукты и ягоды (и витамины на зиму). Правда, в начале XVIII века варенье было еще таким редкостным и ценным продуктом, что, например, парижане преподнесли его в дар Петру Великому.
  Революция на столах двигала вперед развитие общества. Без нее Европа и Северная Америка не стали бы в 19 веке лидерами остального мира.
  XVIII век вплотную занялся и сервировкой европейского стола, чему так поспособствовало производство фарфора. Правила поведения за столом, посуда и столовые принадлежности явились к нам оттуда, – из восемнадцатого столетия.

Революция в головах

XVIII век обычно называют эпохой Просвещения.
Европейские мыслители порывают с богословием и разделяют философии и естествознания. Согласно ньютоновой механистической картине мира, бог нужен лишь как тот, кто дал первотолчок развитию природы, и дальше мир покатился от него вполне уже независимо.
XVIII век – век практиков, вот почему мыслителей не удовлетворяют пустые теории. Критерием истины выступает опыт.

Философы восхищаются совершенством мира (Лейбниц) и критикуют его (энциклопедисты), восхваляют разум и прогрессу цивилизации (Вольтер) и объявляют прогресс и разум врагами естественных прав человека (Руссо). Но все эти теории сейчас, не кажутся взаимоисключающими. Все они вертятся вокруг человека, его способности понять окружающий мир и преобразовать его в соответствии со своими потребностями и представлениями о «наилучшем».
При этом весьма долго философы пребывают в уверенности, что человек разумен от природы, что в его несчастьях виноваты лишь «обстоятельства». Грамотность и картошку насаждают сами правители. Общий настрой европейской философии XVIII века можно назвать «осторожным оптимизмом», а ее лозунгом – призыв Вольтера каждому «возделывать свой сад».
Европейская идея прав личности утвердится в XVIII веке, – утвердится как самая главная ценность.

Революция в головах
XVIII век обычно называют эпохой Просвещения.
Европейские мыслители порывают с богословием и разделяют философии и естествознания. Согласно ньютоновой механистической картине мира, бог нужен лишь как тот, кто дал первотолчок развитию природы, и дальше мир покатился от него вполне уже независимо.
XVIII век – век практиков, вот почему мыслителей не удовлетворяют пустые теории. Критерием истины выступает опыт.

Философы восхищаются совершенством мира (Лейбниц) и критикуют его (энциклопедисты), восхваляют разум и прогрессу цивилизации (Вольтер) и объявляют прогресс и разум врагами естественных прав человека (Руссо). Но все эти теории сейчас, не кажутся взаимоисключающими. Все они вертятся вокруг человека, его способности понять окружающий мир и преобразовать его в соответствии со своими потребностями и представлениями о «наилучшем».
При этом весьма долго философы пребывают в уверенности, что человек разумен от природы, что в его несчастьях виноваты лишь «обстоятельства». Грамотность и картошку насаждают сами правители. Общий настрой европейской философии XVIII века можно назвать «осторожным оптимизмом», а ее лозунгом – призыв Вольтера каждому «возделывать свой сад».
Европейская идея прав личности утвердится в XVIII веке, – утвердится как самая главная ценность.

Революция в головах
XVIII век обычно называют эпохой Просвещения.
Европейские мыслители порывают с богословием и разделяют философии и естествознания. Согласно ньютоновой механистической картине мира, бог нужен лишь как тот, кто дал первотолчок развитию природы, и дальше мир покатился от него вполне уже независимо.
XVIII век – век практиков, вот почему мыслителей не удовлетворяют пустые теории. Критерием истины выступает опыт.

Философы восхищаются совершенством мира (Лейбниц) и критикуют его (энциклопедисты), восхваляют разум и прогрессу цивилизации (Вольтер) и объявляют прогресс и разум врагами естественных прав человека (Руссо). Но все эти теории сейчас, не кажутся взаимоисключающими. Все они вертятся вокруг человека, его способности понять окружающий мир и преобразовать его в соответствии со своими потребностями и представлениями о «наилучшем».
При этом весьма долго философы пребывают в уверенности, что человек разумен от природы, что в его несчастьях виноваты лишь «обстоятельства». Грамотность и картошку насаждают сами правители. Общий настрой европейской философии XVIII века можно назвать «осторожным оптимизмом», а ее лозунгом – призыв Вольтера каждому «возделывать свой сад».
Европейская идея прав личности утвердится в XVIII веке, – утвердится как самая главная ценность.

Революция в сердцах

Личность постепенно осознает свой внутренний мир как важный и ценный. Эмоциональная жизнь европейцев становится все насыщенней и утонченней.
Бессмертным свидетельством этого стала великая музыка XVIII века.
Замечательный французский композитор начала XVIII века первым сформулировал роль музыки. Он писал: «Чтобы по-настоящему насладиться музыкой, мы должны полностью раствориться в ней» (цит. по: Г. Кенигсбергер, с. 248).
Музыка гораздо точнее и тоньше выражала эмоции времени, чем зажатое условностями слово. Для образованного европейца она стала насущной необходимостью. В библиотеках чешских и австрийских замков наравне с книгами теснятся на полках нотные папки: музыкальные новинки читались здесь с листа, как газеты, – и так же жадно!

Музыка XVIII века теснейшим образом была связана с жизнью и бытом. Бах рассчитывал, что его духовную музыку может исполнить хор прихожан в церкви, а самый любимый бытовой танец менуэт становится неотъемлемой частью любой симфонии вплоть до эпохи Бетховена…
Каждая страна в XVIII веке именно через музыку осознает свою самобытность. Но античные сюжеты показались британской публике чересчур отвлеченными и нежизненными. И самая широкая публика с восторгом откликается на это, – духовные оратории Генделя делаются национальным достоянием, их исполнение выливается в патриотические манифестации.
Итогом музыкального развития XVIII века становится творчество . Гениальный австриец вводит в музыку новую тему – тему судьбы своего творца, то есть вводит личность современника с его простыми и насущными желаниями, радостями и страхами.

Революция в сердцах

Личность постепенно осознает свой внутренний мир как важный и ценный. Эмоциональная жизнь европейцев становится все насыщенней и утонченней.
Бессмертным свидетельством этого стала великая музыка XVIII века.
Замечательный французский композитор начала XVIII века первым сформулировал роль музыки. Он писал: «Чтобы по-настоящему насладиться музыкой, мы должны полностью раствориться в ней» (цит. по: Г. Кенигсбергер, с. 248).
Музыка гораздо точнее и тоньше выражала эмоции времени, чем зажатое условностями слово. Для образованного европейца она стала насущной необходимостью. В библиотеках чешских и австрийских замков наравне с книгами теснятся на полках нотные папки: музыкальные новинки читались здесь с листа, как газеты, – и так же жадно!

Музыка XVIII века теснейшим образом была связана с жизнью и бытом. Бах рассчитывал, что его духовную музыку может исполнить хор прихожан в церкви, а самый любимый бытовой танец менуэт становится неотъемлемой частью любой симфонии вплоть до эпохи Бетховена…
Каждая страна в XVIII веке именно через музыку осознает свою самобытность. Но античные сюжеты показались британской публике чересчур отвлеченными и нежизненными. И самая широкая публика с восторгом откликается на это, – духовные оратории Генделя делаются национальным достоянием, их исполнение выливается в патриотические манифестации.
Итогом музыкального развития XVIII века становится творчество . Гениальный австриец вводит в музыку новую тему – тему судьбы своего творца, то есть вводит личность современника с его простыми и насущными желаниями, радостями и страхами.

Революция в манерах
Строго выстроенное феодальное общество всегда уделяет особое внимание этикету. Двору противостоит салон, аристократический и буржуазный, где хозяева и гости общаются накоротке. Тон задают августейшие особы.

Но льдина феодального этикета тает медленно и неравномерно. Еще в 1726 году лакеи знатного сеньора могут поколотить палками модного автора де Вольтера за дерзкий ответ их господину. Но уже спустя двадцать лет в той же Франции статус художника меняется, – художник буквально заставит короля уважать свое человеческое достоинство Конечно, в феодальном обществе все определяет звание, а не талант. Моцарт пишет, что за столом зальцбургского архиепископа его место выше лакея, но ниже повара. Но в это примерно время уже буржуазная Англия хоронит «лицедея», великого актера Д. Гаррика, в Вестминстерском аббатстве!
Кризис феодального общества порождает новое представление о человеке. Теперь идеалом является не феодальный сеньор или придворный вельможа, а частное лицо, «добрый человек» во Франции, джентльмен в Англии. К концу века в этих странах не знатность, а успех, талант и богатство определяют статус личности в обществе.

Революция в манерах
Строго выстроенное феодальное общество всегда уделяет особое внимание этикету. Двору противостоит салон, аристократический и буржуазный, где хозяева и гости общаются накоротке. Тон задают августейшие особы.

Но льдина феодального этикета тает медленно и неравномерно. Еще в 1726 году лакеи знатного сеньора могут поколотить палками модного автора де Вольтера за дерзкий ответ их господину. Но уже спустя двадцать лет в той же Франции статус художника меняется, – художник буквально заставит короля уважать свое человеческое достоинство Конечно, в феодальном обществе все определяет звание, а не талант. Моцарт пишет, что за столом зальцбургского архиепископа его место выше лакея, но ниже повара. Но в это примерно время уже буржуазная Англия хоронит «лицедея», великого актера Д. Гаррика, в Вестминстерском аббатстве!
Кризис феодального общества порождает новое представление о человеке. Теперь идеалом является не феодальный сеньор или придворный вельможа, а частное лицо, «добрый человек» во Франции, джентльмен в Англии. К концу века в этих странах не знатность, а успех, талант и богатство определяют статус личности в обществе.

Революция в манерах
Строго выстроенное феодальное общество всегда уделяет особое внимание этикету. Двору противостоит салон, аристократический и буржуазный, где хозяева и гости общаются накоротке. Тон задают августейшие особы.

Но льдина феодального этикета тает медленно и неравномерно. Еще в 1726 году лакеи знатного сеньора могут поколотить палками модного автора де Вольтера за дерзкий ответ их господину. Но уже спустя двадцать лет в той же Франции статус художника меняется, – художник буквально заставит короля уважать свое человеческое достоинство Конечно, в феодальном обществе все определяет звание, а не талант. Моцарт пишет, что за столом зальцбургского архиепископа его место выше лакея, но ниже повара. Но в это примерно время уже буржуазная Англия хоронит «лицедея», великого актера Д. Гаррика, в Вестминстерском аббатстве!
Кризис феодального общества порождает новое представление о человеке. Теперь идеалом является не феодальный сеньор или придворный вельможа, а частное лицо, «добрый человек» во Франции, джентльмен в Англии. К концу века в этих странах не знатность, а успех, талант и богатство определяют статус личности в обществе.

Революция в манерах
Строго выстроенное феодальное общество всегда уделяет особое внимание этикету. Двору противостоит салон, аристократический и буржуазный, где хозяева и гости общаются накоротке. Тон задают августейшие особы.

Но льдина феодального этикета тает медленно и неравномерно. Еще в 1726 году лакеи знатного сеньора могут поколотить палками модного автора де Вольтера за дерзкий ответ их господину. Но уже спустя двадцать лет в той же Франции статус художника меняется, – художник буквально заставит короля уважать свое человеческое достоинство Конечно, в феодальном обществе все определяет звание, а не талант. Моцарт пишет, что за столом зальцбургского архиепископа его место выше лакея, но ниже повара. Но в это примерно время уже буржуазная Англия хоронит «лицедея», великого актера Д. Гаррика, в Вестминстерском аббатстве!
Кризис феодального общества порождает новое представление о человеке. Теперь идеалом является не феодальный сеньор или придворный вельможа, а частное лицо, «добрый человек» во Франции, джентльмен в Англии. К концу века в этих странах не знатность, а успех, талант и богатство определяют статус личности в обществе.

«Война в кружевах»

XVIII век – век разума. Во всяком случае, просвещенные умы тогда верили, что жизнь можно и нужно организовать по правилам, – важно, чтобы эти правила были разумными.
Войны тоже велись исключительно «по правилам». Это было долгом и делом чести любого монарха, любого офицера-дворянина. Поэтому битвы нечасто сопровождались неизбежными обычно эксцессами в виде грабежа и насилия над мирным населением и больше походили на куртуазные поединки, – нечто среднее между рыцарскими турнирами, дуэлями по правилам и балетами с неизбежным для тысяч солдат летальным исходом.
Да, это была война, на которой можно было появиться и в ослепительно белом мундире (цвет австрийской военной формы и цвет униформы французской королевской гвардии)!.. Впрочем, и у наших чудо-богатырей штаны тогда были все чаще белого цвета…
Апофеозом этой легенды стал эпизод битвы при Фонтенуа 14 мая 1745 года. Тогда сошлись давние соперники – французы и англичане. Французами командовал Морис Саксонский, присутствовал и сам Людовик Пятнадцатый.
Офицеры обоих лагерей вежливо поприветствовали друг друга, и потом между ними состоялось совершенно уж галантное препирательство: «Господа французы, стреляйте первыми!» – «Нет, господа англичане, стреляйте первыми вы!» Так стороны спорили некоторое время. Потом хладнокровные англичане все же «уговорили» французов, но победили французы.
Однако причина такой куртуазности вовсе не романтическая. Те, кто стреляли вторыми, получали кратковременное тактическое преимущество, ибо перезарядка ружей являлась довольно длительной процедурой. Нужды не было, что французы положили первый ряд своих солдат: зато король смог, наконец, увенчать себя лаврами полководца!
Радость его была так велика, что в ближайшем замке он собрал вокруг себя всех своих офицеров и исполнил перед ними какую-то очень длинную и замысловатую песенку, – но если учесть, что Людовик Возлюбленный (официальное прозвище!) начисто был лишен музыкального слуха…
А еще победу короля тотчас воспел в стихах проныра Вольтер, за что на радостях получил звание королевского историографа и камергера.
Любопытно: на «своей» единственной победе Людовик Возлюбленный умудрился и сэкономить: на фронт он отправился только со своей очередной фавориткой и не со всем двором (правда, одних поваров отрядили 50 человек). Не то, что прадед его Людовик Четырнадцатый. Тот имел обыкновение сражаться в присутствии всех трех основных дам своего сердца: королевы, мадам Монтеспан и мадам Ментенон, – для каждой из них в его походном шестикомнатном шатре было особое отделение…