Проблемы выбора, пределов свободы в структуре предписаний/ожиданий традиционной гендерной роли российской женщины и публичная сфера (в первой трети XX в.)

г. Челябинск

Южно-Уральский государственный университет

Проблемы выбора, пределов свободы в структуре предписаний/ожиданий традиционной гендерной роли российской женщины и публичная сфера (в первой трети XX в.)

Общественные и культурные ожидания в области репрезентативного поведения полов, способы, которыми эти ожидания реализуются в различных формах общественного взаимодействия, составляют существенную область содержания гендерной роли. Как очевидность признаются сегодня изменения ролевых признаков полов и взаимоотношений между ними в современном западном постиндустриальном и современном российском обществах.

В центре внимания гендерных исследований находятся в ряду сложных дискуссионных вопросов также проблемы слома гендерных стереотипов и оценки последствий этого процесса. Под гендерными стереотипами понимает «сложившиеся в обществе в целом или в некотором общественном коллективе мнения о характеристике полов и о нормах мужского и женского поведения» [13, с. 11]. По мнению , обычно совпадения или смещения гендерных ролей рассматриваются «…как угроза вековым общественным устоям, как разрушение жесткой иерархической модели или как отклонение от нормы» [13, с. 10]. На наш взгляд, альтернативы две – являются ли эти процессы признаком отклонения от нормы и таким образом составляют угрозу вековым общественным устоям или они представляют собой лишь разрушение жесткой иерархической модели?

Думается, что проблема «вековечности», то есть длительности, прочности устоев также разрешается с учетом их конкретно-исторического характера, и при обращении к ней, по крайней мере, на российском материале, будет правомерным разделение гендерных стереотипов на ряд групп. В частности, возможно выделить внутри действующих, то есть влияющих на сознание, гендерных стереотипов «стереотипы, имеющие устойчивую реальную основу», «уходящие стереотипы» и так называемые «стереотип-мифы», то есть те устойчивые представления о мужском и женском, которые сложились в предыдущие периоды, утратили свое содержание вследствие изменения нормативно-правовой основы общественных отношений, но сохраняют свое воздействие на механизм принятия решения в кардинально изменившихся условиях как инерционные следы в ментальном сознании [См.: 15, с. 75].

Многие мужские взгляды, сформированные в ходе развития гендерных исследований, еще требуют своего уточнения. К примеру, утверждение М. Розальдо: «…Женщины в той степени подавлены и лишены ценности и статуса, в какой они ограничены семейными обязанностями, изолированы от других женщин и от социального мира мужчин. Женщины получают власть и ощущение собственной ценности, когда они могут переступить пределы домашней сферы, либо войдя в мир мужчин, либо создав собственное общество» [Цит. по: 12, с. 27].

Проблема выбора и пределов свободы в структуре предписаний и ожиданий традиционной гендерной роли российской женщины в семье получили некоторое освещение в советской историографии [2, 11, 16], контекстно изучались в работах российских [6, 19, 20] и зарубежных ученых [3]. Тем не менее, их анализ осуществлялся в рамках традиционных исследований о гендерной роли [18; 21, с. 1]. Об этом косвенно свидетельствует и то обстоятельство, что термины «свобода женщины» и «выбор женщины» не стали специальными разделами предметного указателя такого ценного историографического труда, как известное исследование [17, с. 478, 509].

Основу существования дифференциации женских и мужских видов деятельности в современном европеоцентристском представлении составляет универсальная структурная оппозиция домашней и публичной сфер. Традиционно женщина в виду своей материнской роли мыслилась как домашняя хозяйка и мать, а мужчина – как добытчик и защитник. Поэтому публичная сфера являлась ареной деятельности мужчин.

Поскольку гендерные принципы взаимодействия определяются комплексом разнородных факторов: типом цивилизации, степенью развития общества в данный период времени, социальной дифференциацией и языковой стратификацией, типом культуры и идеологической основой общества, уровнем научных знаний и образованности людей, психофизиологическим строением организма и личностными предпочтения и др., постольку чрезвычайно актуально для выявления особенностей, порождающих современную реальность, исследование конкретно-исторической среды. Именно за результатами таких исследований остается последнее слово в дискуссиях. Именно они определяют успешность попыток выяснить, является ли природа данного конкретного стереотипа универсальной или она культурно-специфична.

«Предмет забавы или вьючный скот – вот что почти всегда представляет женщина в настоящее время. Содержанка мужчины, когда она не трудится, она должна жить на его счет и тогда, когда она работает до полусмерти. Даже взятый в равном количестве и одинакового качества труд женщины, вознаграждается хуже, чем труд мужчины. Поэтому независимо от того, находится ли она в зависимости от хозяина-капиталиста или нет, женщина всегда зависит от мужчин и принуждена поэтому искать в своих половых отличиях дополнение к скудному заработку», – так описывал положение женщины в капиталистическом обществе принадлежащий наряду с Жюлем Гедом и Полем Лафаргом к числу основателей французского марксизма Габриэль Девиль [см.: 7, с. 37-38].

Кстати, в период формирования марксистского дискурса часть марксистов, и Г. Девиль в том числе, первоначально выступали против предоставления женщине избирательных прав, аргументируя, правда, это обстоятельство отрицанием эффективности реформизма [см.: 7, с. 59]. Со временем марксистские взгляды на освобождение женщины претерпели изменения. В условиях утраты значительной части мужского населения, необходимости преодоления разрухи, в интересах нейтрализации действия женских социальных сетей и в целях расширения своей социальной базы, в конечном итоге претворив в жизнь программу вовлечения женщин в общественно-политическую жизнь, в работу Советов, профессиональных союзов и др., то есть «освободив женщину» в конкретно-историческом представлении советских лидеров 1920-х–1930-х гг., марксисты, вынужденные были расширить пределы свободы, возможность выбора для женщины и покусились на святое святых в традиционно сложившейся иерархии полоролевых статусов – публичную сферу, сделав ее местом деятельности женщины.

Представления большевиков о том, что женщины не имеют отдельных от мужчин интересов и равноправны в рамках общего пролетарского движения, объективно оказали существенное деструктивное влияние на сложившиеся в дореволюционном российском обществе взгляды о роли женщины. История революционного движения полна примерами активной руководящей деятельности женщины (в том числе и в считающемся самым мужским боевом деле – в среде боевиков).

Отсутствие нормативно-правовой возможности самой женщине определять свою судьбу стало одним из базовых предпосылок активного участия российских женщин в женском движении. Именно в таких условиях формировалась личность выпускницы Высших женских курсов в Москве Ольги Афанасьевны Варенцовой, известной народницы, примкнувшей затем к большевикам, участницы Иваново-Вознесенской стачки в 1895 г. Она родилась в 1862 г. в религиозной семье крестьян-ткачей в Иваново-Вознесенске. Родители ее разбогатели и в благодарность за это дали обет посвятить свою старшую дочь Богу, постричь ее в монахини [4, с. 55, 56].

Сломить сопротивление отца и поступить в городскую школу удалось известной в будущем большевичке Евгении Самойловне Шлихтер. Евгения родилась в украинском городе Каменец-Подольском. Мама ее рано умерла и отец хотел, чтобы Евгения заменила сестренке умершую мать и стала хозяйкой дома. Евгения с друзьями хотела организовать швейную мастерскую и жить коммуной своим трудом, но затем решила поехать в Берн, учиться медицине. Отец умолял ее отказаться от своего намерения. Жене уже присмотрели жениха, готовили приданое. Отец даже вызвал для этого из Киева тетку. Однако никакие уговоры не помогли, девушка уехала за границу. (Там она познакомилась с исключенным из Харьковского университета Александром Григорьевичем Шлихтером, стала его женой, родила троих детей, впервые услышала о марксизме и примкнула к марксистскому течению, и даже общалась с «отцом российской социал-демократии» . Вернувшись в 1905 г. в Киев, она с мужем продолжила участие в практической политической работе. Позднее, когда муж был арестован и сослан в Сибирь, поехала с детьми за мужем в Сибирь [1, с. 537–538].

Немало женщин, как участниц общественно-политических движений, так и остававшихся вне политики отстаивали свою свободу, свое право выбора жизненного пути на Урале. Кому-то удавалось добиваться успеха, кто терпел поражение. Особенно сложным был этот процесс в мусульманской и старообрядческой среде. В мусульманской среде возможность выхода женщины на публичную арену, самореализации появилась (для женщин, происходивших из состоятельной среды) в связи с развитием благотворительности. Так в начале ХХ в. стала крупной общественной деятельницей благотворительница Марьям Тимирбулатовна Султанова (? – 1928 г.), дочь крупного симбирского фабриканта Тимирбулата Курамшевича Акчурина, одна из учредительниц и председатель основанного в 1904 г. Уфимского мусульманского дамского общества [8, с. 263].

Менее известная, но не менее ожесточенная борьба за свободу шла в семьях. Отдельные ее фрагменты восстанавливаются по воспоминаниям людей о своих мамах и бабушках. Типичной стала судьба четырех женщин из рода Махетовых, реконструируемая по воспоминаниям о своей маме Александре Васильевне Кузнецовой и бабушке Марии Андреевне Мокшанцевой «Отличника народного образования СССР», «Отличника народного образования РСФСР», старшего учителя, уроженки г. Юрюзань Челябинской области Чердынцевой Лидии Васильевны. «Моя бабушка , 1892 года рождения, была из семьи бедняка Махетова Андрея Михайловича. Семья состояла из отца, матери, которая часто болела и трех дочерей: Евдокии, Марии и Марии. Сыновей не было, а дочери в то время были Божьим наказаньем, хоть их очень и любили. Но ведь их надо было прокормить, собрать приданое и найти мужа» [9]. Интересна трансформация в этой части гендерного конструкта, произошедшая в славянской культуре с языческой поры. Анализируя «покупку», второй после «похищения» способ заключения брака у славян в языческую эпоху, -Буданов приводил ссылку на арабского писателя Казвини, отмечавшего при описании быта восточных славян: «Тот, у кого родилось две или три дочери, обогащается, тогда как имеющий двух-трех сыновей делается бедняком» [См.: 5, с. 404].

«Дочери Махетова были бесприданницы и рассчитывать на хорошую партию не могли, – продолжает далее . – Старшую, Дуню, посватал вдовец, намного ее старше. Евдокия была тихой безропотной девушкой и вышла замуж. У них родились две дочери. […] Муж ее рано умер, оставив ей дом, лошадь и корову. Сама она умерла очень старой по тому времени, в 56 лет. Вторая дочь, Мария, наша бабушка, была побойчее Дуни, да очень красивая была, статная, веселая. Многие на нее заглядывались, но замуж не брали – ведь она не принесла бы в дом ничего. Приметил ее , парень старше ее лет на десять. Он был из состоятельной работящей семьи. У них было шесть сыновей и две дочери. Все сыновья здоровые, работящие, у них была кузница, несколько лошадей, коров, много овец, большой двухэтажный дом (низ каменный, верх деревянный на пять окон). Федор был старший сын, ему невдалеке выстроили большой дом на 4 окна. Семья у них была очень религиозная (старообрядческая). Вот Василий и посватал Машу. Вся беда в том, что он был очень непривлекательный, даже страшный, рябой. Мария наотрез отказалась выйти замуж, перед венчанием сбежала из дома и спряталась во дворе. Отец нашел ее, поучил вожжами, связал, положил в телегу и так она была выдана замуж за нелюбимого. Это было в 1909 г. Так она и прожила с ним всю жизнь, народив ему одиннадцать детей, из которых в живых осталось семеро [9]. Мария перешла в старообрядческую веру, тогда был закон, по которому женщины, когда выходили замуж, принимали ту веру, какой веры был муж [10].

«Судьба у младшей дочери Махетовых – Маши – совсем другая, ее юность пришлась на годы революции и становления Советской власти. Она закончила три класса приходской школы. Встретила человека, которого полюбила, и он ее любил. Это был ее земляк, красный командир, большевик Бухвалов Василий. Они уехали в Златоуст. С его помощью она окончила курсы медсестер и всю жизнь проработала в Златоусте медсестрой. У них был один сын Евгений.

Судьба старшей дочери – Александры Мокшанцевой была очень сложной. Ее родили, чтобы она была нянькой. Коль родилась девочка – помогала воспитывать братьев. В школе она училась только один год. Но она всегда очень любила читать. Дед говорил, что учиться ей совсем ни к чему. В 15 лет она пошла на завод работать станочницей. Подковный завод у нас был, и там она встретила Василия Кузнецова. Он был сирота из бедной семьи  и деду не нравился. Они полюбились друг с другом (то есть понравились друг другу, тогда так говорили). Где-то год они были знакомы с Василием. Тогда не дружили, а просто знали друг друга. Тогда это было грешно, даже невозможно. Но дед подобрал ей в мужья другого, более богатого и очень религиозного. Но Александра все-таки настояла на своем и вышла замуж вопреки воле отца. За это отец не мог ее простить всю жизнь. Это было в 1933 г. Первой родилась я, в 1935 г., потом Василия забрали на военные сборы на один год, в 1936 г. Он вернулся в 1938 г. – и появился сын Геннадий. В 1939 г. его забрали на финскую войну, и вернулся он в 1940 г. В середине 1941 г. мама забеременела снова. Тут началась Отечественная война. В войну 1941 г. в августе Василия забрали на войну, а в сентябре он уже погиб. […] Осталась Александра с двоими маленькими детьми и беременная третьим. В хозяйстве у нее была корова. Летом 1941 г. она накосила сено, а зимой его надо было привезти. Однажды ей дали лошадь из артели, и она обратилась к отцу за помощью. Она сказала ему: «Папаша, мне дали лошадь, давай съезди за сеном». На что он ей ответил: «Ну и поезжай сама». И она беременная, на седьмом месяце, в декабре, одна поехала в лес за сеном. Лошадь была очень слабой, на обратном пути она стала падать. В лесу в то время было очень много волков, и их вой раздавался все время. Мама вспоминала: “Мороз. Лошадь падает. Кругом воют волки. Я боюсь родить. А лошадь не идет. Я достала крошечный кусочек хлеба, которые взяла для себя и поднесла его к морде лошади. […] Лошадь потянулась за хлебом”. И так мама стала манить ее, и лошадь за кусочком хлеба доплелась до дома. Дома мама скормила этот кусочек лошади в благодарность за то, что лошадь ее не подвела и говорила: “Мне даже было не жалко этот хлеб”. Мать и отец не помогали ей в тяжелые времена из-за того, что она вышла замуж против их воли. И даже ей говорили, что вот тот, за кого они ее сватали, он на войне не был. Его не забрали на войну. Если бы она за него вышла замуж, она бы сейчас жила зажиточно, богато. А мама говорила: “Пусть я недолго жила с Василием, но это было мое счастье”» [9].

Собранные воспоминания ценны тем, что помогают определить пределы свободы женщины: «Дед подобрал ей в мужья другого …»; «Старшую, Дуню, посватал вдовец, намного ее старше. Евдокия была тихой безропотной девушкой и вышла замуж»; «Мария наотрез отказалась выйти замуж, перед венчанием сбежала из дома и спряталась во дворе. Отец нашел ее, поучил вожжами, связал, положил в телегу и так она была выдана замуж за нелюбимого»; «Родила ему 11 детей» – следовательно, за 25 лет, с 1909 г. по 1935 г., беременела почти 1 раз в 2 года, то есть, за исключением четырех-пяти лет, почти каждый год, следующий за рождением предыдущего ребенка. Низкая оценка личности женщины: «Была побойчее, очень красивая, статная, веселая, многие на нее заглядывались, но замуж не брали – ведь она не принесла бы в дом ничего»; «Дед говорил, что учиться ей совсем ни к чему»; «Против воли жены мужчина брал на воспитание ребенка». Явно проступают характерные черты старого в гендерной роли старшей дочери в семье (семья кузнеца): «Ее родили, чтобы она была нянькой»; «Коль родилась девочка – помогала воспитывать братьев»; взаимоотношений между девушкой и юношей (парнем, как тогда на Урале называли) в старообрядческой среде: «Тогда не дружили, а просто знали друг друга. Тогда это было грешно, даже невозможно». Проступают признаки нового гендерного порядка: «Судьба у младшей дочери совсем другая, ее юность пришлась на годы революции и становления Советской власти»; «Но Александра все-таки настояла на своем и вышла замуж вопреки воле отца».

Борьба старого с новым: «За это отец не мог ее простить всю жизнь»; «Мать и отец не помогали ей в тяжелые времена из-за того, что она вышла замуж против их воли». Высокая самооценка личности женщины: «Пусть я недолго жила с Василием, но это было мое счастье». Разрушение стереотип-мифа – представления о том, что каждой женщине присущ врожденный материнский инстинкт: «Вдова возвратила восьмилетнего мальчика»; «В неразберихе 1920 г. мать посчитала сына умершим».

       К сожалению, люди не вечны. Они умирают и уносят с собой свои воспоминания, свидетельства прошлого по которым, будучи они собранными, историки могли бы по крупицам восстанавливать, реконструировать, воскресать представления о жизни, чувствах, чаяниях людей в сложную, переломную эпоху. Эти воспоминания особенно ценны для гендерной истории – истории взаимоотношений, взаимодействий мужчины и женщины. Неслучайно в гендерной истории, в отличие от всеобщей истории, наиболее разработанным – и активно разрабатываемым – является современный период, исследования по которому создаются историками по свежим впечатлениям, зачастую на основе собственного жизненного опыта. На наш взгляд, задачей государства должно стать активное финансирование гендерных исследований, а одной из важнейших направлений деятельности центров гендерных исследований в России –  организационная работа по сбору воспоминаний. Именно тогда появится возможность взвешено, обосновано разрешать спектр насущных проблем современности, связанный с гендерным дисплеем – многообразием представлений и проявлений мужского и женского во взаимодействиях, в социальных коммуникациях.

Список источников и литературы

Александрова, Н. Сильная духом () / Н. Александрова // Женщины русской революции / Сост. , . – М., 1968. – С. 537–538. Басистая, женщин в общественно-политической жизни и хозяйственном строительстве в 1919–1929 гг. (на материалах Северо-Западного региона Российской Федерации): дис. ...к. пед. ист. наук /. – М., 1999. – 182 с. Блюм, А. Родиться, жить и умереть в России / А. Блюм / Пер. с франц. Э. Кустовой, И. Троицкой / Ред. Е. Дюшен, А. Курилкин. – М.: Новое издательство, 2005. – 172 с. Васильев, А. На боевом посту () / А. Васильев // Женщины русской революции / Сост. , . – М., 1968. – С. 55-56. Владимирский-Буданов, истории русского права / -Буданов. – Ростов-на-Дону: Изд-во «Феникс», 1995. – 640 с. Голикова, горнозаводского населения Урала XVIII–XIX веков: Демографические процессы и традиции / C. В. Голикова. – Екатеринбург, 2001. – 196 с. аучный социализм / Г. Девиль / Пер. с франц. Н. Мещерякова. Изд. 2. – М.: Изд-во «Красная новь» при Главполитпросвете, 1922. – 75 с. Женское движение в Башкортостане. 1900–1941 гг.: Сборник документов и материалов / Сост.: , , / Отв. ред. . – Уфа: Гилем, 2008. – 272 с. Из личного архива автора. Полевые записи 2007 г. (г. Юрюзань, Челябинской области): Воспоминания (1935 г. р.) Из личного архива автора. Полевые записи 2009 г. (г. Юрюзань, Челябинской области): Воспоминания (1935 г. р.) Коваленко, социальной роли женщины в годы первой пятилетки. (По материалам Урала) / // и социально-экономические проблемы развития Урала. Материалы науч. конф… Секция истории КПСС. – Свердловск, 1970.–  Вып. 1.– С. 224-229. Коростылева, и мужчина: от конфликта  к согласию (Исследование гендерного конфликтогенеза). Монография / . – М.: Библионика, 2005. – 240 с. Крейдлин, и женщины в невербальной коммуникации / . – М.: Языки славянской культуры, 2005. – 224 с. Малышева, патриархат. Социально-экономическое эссе / . – М.: Academia, 2001. – 352 с. Мирошниченко, – мать или работница: изменчивость современного общества и устойчивость гендерных стереотип-мифов / // Современное общество: вопросы теории, методологии, методы социальных исследований. Материалы IX Всероссийской научной конференции, посвященной памяти профессора , г. Пермь, ноябрь 2008 г. – Пермь, 2008. Т. II. – С. 73-75. К вопросу о повышении роли женщин зауральской деревни в строительстве социализма в начале 30-х годов: Осуществление аграрной политики КПСС на Урале и в Южном Зауралье. – Челябинск, 1978. – С. 25-33. Пушкарева женщина: история и современность. Два века изучения «женской темы» русской и зарубежной науки, 1800–2000. / . – М.: Ладомир, 2002. – 522 с. Рудакова, И. Гендерные и социальные аспекты стереотипизации общественного сознания / И. Рудакова, М. Смагина // Гендерные отношения и гендерная политика в вузе: Сборник статей / Под ред. , . – Екатеринбург: Изд-во УрГУ, 2003. – С. 332-336. – Режим доступа: // http://library. gender-ehu. org/hms/attach. php/t__articles. files/id__361/Rudakova_Smagina. pdf [Дата обращения 03.04.2009 г.]. Сулейманова, вопрос в России в 1917 г.: региональный опыт / . – Уфа: «Белая река», 2008. – 216 с. Шелепова, женщин в тоталитарном обществе / // Тоталитаризм и личность. Тезисы докладов международной научно-практической конференции. Пермь. 12-14 июля 1994 г. / Отв. ред. . – Пермь: ПГПИ, 1994. – С. 116-117. Юрина, в купеческой семье (быт, традиции, воспитание) // Женская повседневность в России в XVII-XX вв.: Материалы международной научной конференции 25-26 сентября 2003 г. / Отв. ред. . – Тамбов: Изд-во ТГУ им. , 2003. – 230 с. – Режим доступа // http://library. gender-ehu. org/hms/attach. php/t__articles. files/id__187/Urina. pdf [Дата обращения 03.04.2009г.].