Дело нечаевцев (стр. 2 )

Что касается защиты, то, не вдаваясь в подробности ее поведения на процессе нечаевцев32, отметим, что она действовала в общем солидарно с подсудимыми: «...вполне поняла свою задачу, – справедливо писал о ней вскоре после суда , – и, за немногими исключениями, исполнила ее блистательно»33.

Таковы были условия, в которых судились нечаевцы. Читатель видит, что они во многом благоприятствовали подсудимым. Собственно, все «блага» для подсудимых сводились к соблюдению законности, но именно точное соблюдение законности и отличало процесс нечаевцев как от предыдущих, так и от последующих процессов в царской России. То же самое надо сказать о гласности. Все газеты печатали материалы процесса, включая показания, речи, объяснения свидетелей, адвокатов и подсудимых. Правда, несколько стесняло печать одно ограничение: «Газетам было разрешено только перепечатывать отчеты о судебных заседаниях в том самом виде, в каком они излагались «Правительственным вестником», а это изложение далеко не всегда отличалось точностью и полнотой»34. Зато публика – в первый и последний раз за всю историю политических процессов при царизме – допускалась в суд без ограничений.

Суд над участниками революционного заговора впервые при открытых дверях, естественно, вызывал небывалый интерес35. В зал суда хотели попасть буквально все. Здесь были и высшие сановники (вел. кн. Николай Константинович, кн. , гр. , бывший министр юстиции , управляющий министерством барон , сенаторы, генералы)36, и простонародье, корифеи литературы (, , возможно, )37 и неграмотные зеваки. «До какой степени публика вообще желала попасть на заседание, – писала в те дни петербургская газета «Судебный вестник», – видно из того, что в течение всех 13 дней, пока шло дело (первой группы обвиняемых. – Н. Т.), она не только не оставляла коридора суда, но и толпилась у главного подъезда, во дворе»38.

Преобладала (в громадной степени) учащаяся молодежь. «Студенты, чтобы попасть в зал суда на разбор дела, – вспоминал , – иногда дежурили напролет всю ночь на дворе суда. Зал набивался публикой до невозможности»39. Молодежь так быстро и дружно заполняла весь зал, что «порядочная часть общества» (как доносил в III отделение жандармский агент), являясь в суд к началу заседания, «находила все места уже занятыми все тою же публикою, т. е. «стрижками» и их кавалерами»40. Немудрено, что «все личности, составлявшие публику, вполне сочувствовали подсудимым»41. Власти были этим обеспокоены, начали проверять публику. 21 июля сообщал в Каткову (?): «Вся публика, присутствующая на суде, переписана, и оказалось, что все эти лица – шайка единомышленных подсудимым»42. Вероятно, после этого доступ «стрижкам и их кавалерам» в суд был ограничен, но как бы то ни было, до окончания процесса двери суда оставались открытыми.

Гласность процесса, публичность его заседаний и, особенно, явное сочувствие публики (точнее, ее подавляющего большинства) тоже благоприятствовали подсудимым, как бы стимулируя их стойкость («на людях и смерть красна»!) и активность. Прежде чем говорить об их стойкости и активности, посмотрим, однако, что собой представляли те 79 человек, которые заняли скамью подсудимых на первом гласном политическом процессе в России.

Большей частью (примерно 55–60 чел.) это были именно нечаевцы, то есть участники «Народной расправы» и ее филиала – кружка . Но здесь были представлены и другие организации: например, целый кружок «сибиряков» (, , ) во главе с . Более того, в числе подсудимых оказались революционеры – противники нечаевщины: , , . Двое-трое (, , может быть ­чевский) попали на скамью подсудимых случайно, а Варвара Александровская, возможно, играла в деле нечаевцев провокационную роль. Во всяком случае, известно, что эта особа (дворянка, жена коллежского советника) еще в 1865 г. добровольно предлагала шефу жандармов , а в 1866 г. – -Веша­телю использовать ее как провокатора, причем доносила на знакомых ей революционеров, но тогда власти не придали ее доносам большого значения43. Теперь, в заключении по делу нечаевцев, она писала новые доносы на своих сопроцессников и даже адресовала министру юстиции «верноподданническое предложение» спровоцировать на свидание с ней и выдать его царскому правительству44.

Социальный состав подсудимых не отличался такой разнородностью, как на последующих процессах. Здесь резко преобладали дворяне: 42 чел. из 72 (о социальном положении семи подсудимых нет сведений). Крестьян и рабочих (по занятиям) вообще не было. Даже по происхождению среди подсудимых – нечаевцев был один лишь крестьянин – литератор и ученый (историк, этнограф) ­жов.

Что касается возраста, то, за малым исключением, судилась на процессе нечаевцев молодежь. Прыжову было 43 года, и – по 37, Е. X. Томиловой – 32. Все остальные были моложе 30 лет, а большинство (47 чел. из 79) не достигло и 25-летнего возраста (почти исключительно студенты – главным образом, Московского университета и Петровской земледельческой академии, а также Медико-хирургической академии, Технологического и Земледельческого институтов в Петербурге).

Важной особенностью процесса нечаевцев был тот факт, что перед судом предстали восемь женщин45. До тех пор в России на политических процессах никогда не судилась ни одна женщина. Впрочем, не только в России, но и в целой Европе после Великой французской буржуазной революции XVIII в. процесс нечаевцев был первым политическим делом с участием женщин. Это обстоятельство отметил в речи на процессе адвокат 46.

На следствии подсудимые вели себя по-разному. Общего плана защиты они не имели, хотя иные из них, как это выявила агентура III отделения, находили возможность сговариваться о показаниях «не только в тюрьме, но и в [Петропавловской] крепости»47. Кое-кто (например, , ­жов, , ) давали весьма откровенные показания, не раскаиваясь, однако, в содеянном48. Другие (­ховский, , Д. П. Иш­ханов) признавали лишь то, в чем были уличены, но в остальном держались уклончиво. Большинство же либо вообще ни в чем не сознавалось (, , Л. И. Го­ли­ков, , -Мок­ри­евич, , М. М. Ла­заревский, А. З. и )49, либо запутывало следствие разноречивыми показаниями (так вели себя , Е. X. То­милова, , М. П. Ко­ринф­ский и многие другие).

На суде обвиняемые выступали более согласованно. Поскольку теперь многое из того, что они оспаривали на следствии, было документально засвидетельствовано обвинительными актами, прежнее запирательство уже теряло смысл. «...Трудно было бы противу рожна прати», – писал об этом жене из тюрьмы перед началом суда 50.

При таком обороте дела, учитывая гласность процесса, обвиняемые перешли от обороны к наступлению. В то время как суд пытался заострить общее внимание на убийстве , а также на человеконенавистнических параграфах «Катехизиса революционера», выпытывая подробности и муссируя их, подсудимые выдвигали на первый план «глубокие общественные вопросы» (так выразился адвокат ) и давали понять, что в России при существующих условиях революционная борьба, каковы бы ни были ее формы, неизбежна и неистребима. «Почти все подсудимые, – обобщал в записке на имя шефа жандармов заведующий секретной агентурой III отделения , – пользуются малейшим случаем, чтобы выразить свой взгляд на существующий порядок, на его ненормальность, на необходимость иного, лучшего устройства общества», причем одни («подобно Орлову») «высказывают чисто социалистические и даже коммунистические воззрения, подробно развивают мысли о негодности настоящего общественного строя… выступают апостолами нового социального и политического учения, впервые заявляемого громогласно», а другие («как Ткачев») «противопоставляют новое общество старому, отживающему, открыто объявляют себя нигилистами и смело поднимают знамя этого нового общества…»51.

С душевной болью говорили нечаевцы о бедствиях народа и своем желании помочь ему. «Много надрывающих душу сцен привелось мне видеть, – рассказывал о своих наблюдениях над жизнью крестьян . – Здесь я запасся той злобой, той благодатной злобой, которая научила меня любить народ, злобой, которая дала толчок к моему нравственному развитию. …Здесь я проникнулся непоколебимой верой в здравый народный смысл… Я ходил на сходки крестьян, читал им, рассказывал. Особенно их интересовал быт народа в других странах. Как они восхищались Америкой: «ах, кабы да у нас так!» – говорили они»52. И Кошкин, и другие нечаевцы подчеркивали, что цель их тайного общества – «улучшение народного благосостояния» ()53, «возможное благосостояние всех и каждого» ()54, что ради этого никто из них, как выразился на суде , «никогда и не задумался бы пожертвовать своей жизнью»55.

С той же страстью очень многие подсудимые обличали самодержавный произвол и усилия властей «задавить проблески мысли»56, неоправданные, наугад, репрессии, которые «только сильнее раздражают и сближают тех, против кого они направлены»57, а сделала развернутое выступление по «женскому вопросу», указав на бесправие женщин как на фактор, непрестанно вооружающий их против правительства. «Даже те немногие отрасли знаний, которые предоставлены женщинам (учительствовать, быть стенографистками, отчасти врачами. – Н. Т.), – говорила Дементьева, – обставлены такими преградами, что весьма немногие имеют возможность пользоваться этими средствами… Самою простою, ближайшею мерою, которая могла бы дать женщинам возможность заниматься более выгодным трудом, было бы позволение им приобретать более обширное образование и обучаться в гимназиях и институтах различным практическим занятиям»58.

Речь Дементьевой на процессе нечаевцев вошла в историю русского освободительного движения. В 1886 г. газета «Общее дело» заслуженно помянула ее как «первое свободное и мужественное слово, публично обращенное русской женщиной к ее политическим судьям»59. Перепечатанная почти всеми русскими газетами эта речь, наряду с выступлениями , , П. Г. Ус­пенского, и других подсудимых, сильно пошатнула тот взгляд на нечаевцев (как на головорезов, для которых нет ничего святого), что вдалбливали в сознание общества власти и реакционная пресса.