Дело нечаевцев (стр. 1 )

ДЕЛО НЕЧАЕВЦЕВ

Суд над участниками нечаевской организации «Народная расправа» (Петербург, 1 июля – 11 сентября 1871 г.) занимает особое место среди политических процессов в царской России как первое испытание судебных уставов 1864 г. на политическом деле1. «Впервые в России политический процесс слушался перед судом присяжных и при открытых дверях»,- отметили в 1873 г. К. Маркс и Ф. Энгельс2. Присяжных заседателей, правда, в данном случае не было (Маркс и Энгельс ошиблись). Процесс вела Петербургская судебная палата (точнее, ее особое присутствие) с сословными представителями, но при добросовестном соблюдении всех процессуальных норм и, главное, в условиях почти неограниченной гласности. «Все, что до сих пор совершалось в тайне, о чем говорилось вкривь и вкось, – заключал сразу после суда журнал «Дело», – все это обсуждалось гласно, при полном свете фактической и нравственной стороны дела»3.

При этом обвинение («заговор с целью ниспровержения правительства во всем государстве и перемены образа правления в России»), хотя и дифференцированное между разными группами подсудимых (составление заговора, участие в нем, пособничество, недонесение)4, придавало нечаевскому процессу большую политическую значимость. Это в особенности подчеркнули масштабы процесса. По числу подсудимых дело нечаевцев из всех (более 400) судебных процессов над русскими революционерами за время от декабристов до революции 1905 г. уступает только процессу «193-х» – вообще самому крупному политическому делу в истории царской России.

Специально процесс нечаевцев не исследовался. Есть лишь краткая характеристика и общая оценка процесса в трудах , , 5. Между тем процесс нашел отражение в большом числе разнообразных источников. Опубликованы сравнительно полный стенографический судебный отчет, сборник официальных документов о подготовке и ходе процесса6, отклики прессы, письма, дневники, воспоминания современников. В архивах сохранились материалы следствия по делу нечаевцев7, конфиденциальная переписка «верхов» (царь, министр юстиции, управляющий министерством)8, обзоры и доклады III отделения9. Попытаемся обобщить все доступные нам печатные и архивные источники по делу нечаевцев, воссоздать на их основе (разумеется, насколько позволяют размеры очерка) живую картину процесса, рассмотреть его особенности, итоги и значение.

К следствию по делу нечаевцев были привлечены 152 человека10, но 65 из них (в том числе , , Веру Засулич) властям пришлось освободить по недостатку улик. Суду были преданы 87 обвиняемых11. Когда же процесс, наконец, открылся, на скамье подсудимых оказалось 79 чел. (а не 84, как считал 12), поскольку один из обвиняемых () умер, еще один (Н. Ф. Со­бещанский) сошел с ума, трое (, , А. Л. фон-дер-Эльсниц) скрылись и еще трое (, А. З. и ), уже включенные было в обвинительный акт, незадолго до суда были освобождены ввиду бездоказательности обвинения13. Сам организатор «Народной расправы» ускользнул от ареста и был судим позднее (в 1873 г.) отдельно (приговорен к 20 годам каторги, которые Александр II заменил пожизненным заточением).

Царизм устраивал столь крупный и громкий политический процесс с видимым расчетом опорочить своих противников перед общественным мнением. Владея такими козырями как юридически доказанный факт злодейского убийства одиозный текст «Катехизиса революционера», нечаевский (фальшивый) мандат члена Интернационала14, царские власти надеялись, в первую очередь, обесславить русскую революцию. Откровеннее других выражал эту надежду . «Вы, господа, снимаете шляпу перед этою русской революцией, – обращался он к обществу… – Но вот катехизис русского революционера… Послушаем, как русский революционер сам понимает себя. На высоте своего сознания он объявляет себя человеком без убеждений, без правил, без чести. Он должен быть готов на всякую мерзость, подлог, обман, грабеж, убийство и предательство… Жулики лучше и честнее вожаков нашего нигилизма… И вот этим-то людям прямо в руки отдаете вы нашу бедную учащуюся молодежь!»15.

Больше того. Царизм рассчитывал скомпрометировать на нечаевском процессе и международное революционное движение, в особенности Интернационал, именем которого прикрывался Нечаев. Ради этого официозная и даже либеральная (вроде петербургского «Голоса») пресса в дни суда над нечаевцами перемежала материалы о нем материалами о заседаниях Версальского военного суда над коммунарами, причем «Голос» прямо именовал нечаевцев «нашими комуналистами и интернационалами» (?!), ибо, мол, «цель, которой они добивались», «средства» и «способы» их «совершенно те же», что и у «Международного общества» и «покойной Парижской коммуны»16.

При таком подходе к делу казалось, что гласность на руку обвинению. Управляющий Министерством юстиции 3 июля 1871 г. так и докладывал царю: «допущенная по сему делу полная гласность... будет иметь, по моему глубокому убеждению, самое благодетельное влияние на присутствующую публику». Царь подчеркнул слова «самое благодетельное влияние» и рядом с ними на полях доклада пометил: «дай Бог!»17.

Разумеется, царизм соблюдал законность в деле нечаевцев не только потому, что он рассчитывал обязательно выиграть дело. К тому времени у властей просто еще не было повода усомниться в целесообразности судебных уставов. Поэтому и дознание, и следствие по делу нечаевцев велись точно по уставам, хотя наиболее выигрышные для суда (т. е., следовательно, порочащие революционеров) обстоятельства дела обнаружились не сразу. Дознание началось в Москве 26 ноября 1869 г., после того как жандармы нашли у библиотекаря Петра Успенского бланки с печатью Комитета «Народной расправы». Московский обер-полицмейстер Арапов взялся было по старинке («на арапа», как говорили тогда в Москве) хватать подряд всех подозрительных, и в первые же несколько дней сделал 65 обысков, почти сплошь безрезультатных. Но уже 4 декабря в Москву для руководства дознанием был прислан ответственный чиновник III отделения , который повел расследование строго по закону, а 10 февраля 1870 г. Горемыкина сменили сенатор Я. Я. Че­мадуров и прокурор , занявшиеся по материалам дознания и тоже в строгих рамках законности предварительным следствием18.

Следствие оказалось весьма основательным. Конспирация же у нечаевцев была явно не на высоте. В итоге власти сумели подкрепить обвинение большим числом вещественных доказательств, изъяв, например (кроме «Катехизиса революционера» и мандата Нечаева), устав «Общие правила организации» у , «Программу революционных действий» в бумагах ­го, типографский шрифт у и И. Р. Ра­хи­мо­ва, конспиративные письма и адреса у , , Е. X. То­миловой и т.. Обвинительные акты по делу нечаевцев20 были впечатляюще документированы и опасны для подсудимых, хотя и сравнительно добросовестны, без видимых натяжек.

Уверенные в успехе дела, еще ни на одном из политических процессов не обманувшиеся, царские верхи специально не подбирали для процесса нечаевцев (как они стали делать это позднее) сугубо надежных инквизиторов. Правда, подчеркнул, что и в данном случае «судьи были полны классовой ненависти к подсудимым»21. Вероятно, так и было. Но все-таки здесь не оказалось таких палачей, как подвизавшиеся на следующих процессах , , и др. Материалы суда над нечаевцами говорят, что все судьи вели себя внешне порядочно и корректно, а председатель суда даже либеральничал.

На одном из заседаний суда обвиняемый Феликс Волховский, купив с разрешения тюремного начальства букет цветов, вручил его подсудимой Александре Дементьевой. Жандармский офицер доложил об этом председателю суда как о факте недопустимом. Любимов не согласился: «Я полагаю, что букет Дементьева может иметь, я разрешаю». Наблюдавший за ходом суда агент сообщал в III отделение: «Дементьева с букетом и отправилась по окончании заседания в Петропавловскую крепость». Инцидент был доложен царю и, как явствует из пометы товарища шефа жандармов , «его величеству угодно было повелеть, чтобы подобное «более чем неуместное» распоряжение г. председателя было бы сообщено г. министру юстиции»22.

, однако, высочайшему гневу не внял и при оглашении оправдательного приговора некоторым из подсудимых позволил себе еще более либеральный жест. «Господа, – обратился он к оправданным, – отныне вам место не на позорной скамье, а среди публики, среди всех нас»23(выделено мной. – Н. Т.). Это обращение едва не погубило карьеру Любимова. Правительственные верхи и реакционная пресса нашли, что он «вел себя слишком гуманно и любовно с подсудимыми», пригласив их ни много ни мало, как «пересесть прямо в сонм судей»24, а начальник Московского губернского жандармского управления генерал донес в III отделение о своих сомнениях в политической благонадежности Люби­мова25. Процесс Любимов довел до конца, но уже в обстановке травли сверху и справа.

Еще более показателен для состава и поведения суда в деле нечаевцев тот факт, что и оба обвинителя – прокурор Петербургской судебной палаты и товарищ прокурора ­сандров – оказались в данном случае вполне добросовестными и гуманными. (родной брат известного государственного деятеля и организатора Русского исторического общества ), «настоящий прокурор судебной палаты» в лучшем смысле этого слова, как отзывался о нем , поклонялся только одному богу – закону и «не искал случая отличиться в глазах властей предержащих»26.Таков же был и его помощник ­сандров. И тот, и другой обвиняли сообразно с фактами, без пристрастия и озлобления, и предлагали умеренные наказания27. Половцов, например, в ходе суда сам отказался совершенно от обвинений против , , ­на-де-Монсе и почти от всех (кроме одного, документально обоснованного) обвинений против 28. Более того, агент III отделения журналист жаловался самому ­лову на то, что «обвинительная речь Половцова допускает поэтическую обрисовку характеров преступников, по-видимому с целью возбудить к ним сочувствие публики»; так, обвиняемого обвинитель «произвел в героя-мученика»29.

Свидетели на процессе нечаевцев, в отличие от всех дальнейших политических процессов, использовались вполне законным образом, без подтасовки и предварительного внушения. В результате, поскольку одни свидетели мало что знали, другие – забыли, а третьи просто не хотели изобличать подсудимых, обвинение в деле нечаевцев не только ничего не выиграло от свидетельских показаний, но и кое-что проиграло. при разборе дел второй (самой многочисленной) группы подсудимых30 откровенно признал, что из 18 свидетелей обвинения десять не явились, от допроса четырех он, прокурор, вынужден был отказаться «по различным причинам», а остальные четверо дали сведения, которые «были как нельзя более скудны», тогда как все девять свидетелей защиты оказались налицо и дали пространные показания, причем все они «старались достигнуть тех целей, которые имела в виду защита»31.