Дело нечаевцев (стр. 3 )

Сама Дементьева – юная, обаятельная, смелая и настолько жизнерадостная, что председатель суда даже пенял ей на это, требуя «воздерживаться от неуместных улыбок»60, – «во время суда возбуждала всеобщее к себе сочувствие»61. То же надо сказать и о многих других подсудимых. Публика изо дня в день могла видеть, что ни в ком из них – ни во внешности, ни в манерах, ни в речах – нет и следа той кровожадности, которой, как уверяла официозная пресса, был буквально обуреваем каждый нечаевец. Что же касается дел и документов самого Нечаева, то в ходе процесса из объяснений подсудимых и адвокатов становилась все более очевидной целая пропасть между Нечаевым и нечаевцами.

Выяснялось, что нечаевцы шли за Нечаевым единственно с целью посвятить себя делу освобождения народа, то есть из «прекрасных, преблагородных» (как сказал на процессе адвокат ­сович)62 побуждений. О мистификации, иезуитстве, безнравст­венности нечаевщины они, как правило, даже не знали (в одном Нечаев их обманул, другое скрыл). В частности, на суде было установлено, что пресловутый «Катехизис революционера» вообще не читался в организации именно потому, что «если бы читался, то произвел бы самое гадкое впечатление»; сам Нечаев никому не внушал, «что людей нужно надувать (§ 14 и 19 «Катехизиса». – Н. Т.), потому что в таком случае кто же бы согласился, чтобы его заведомо надули?»63. Кроме Спасовича, все это разъясняли на процессе сами подсудимые: , , В. Ф. Ор­лов, Е. X. Томилова, , и другие. П. Г. Ус­пенский категорически заявил: «Я должен сказать по поводу прокламаций, что они не были никем прочитаны, кроме «Народной расправы», которая своими нелитературными формами произвела самое отвратительное впечатление; с нею никто не соглашался. Я знал всех, кто их читал»64.

Если не считать , которая, как было сказано, играла в деле нечаевцев какую-то совершенно особую, до конца не ясную, но, вероятно, провокационную роль, все остальные подсудимые вели себя с достоинством. Ни один из них не погрешил на суде против революционной этики, не раскаялся и не просил снисхождения. Напротив, со скамьи подсудимых они обвиняли тот режим, именем которого их судили. «Выходило так, что не их судят, а они судят правительство, его непорядки», – вспоминал ­ленко65. В этом отношении нечаевцы сделали важный шаг вперед, сравнительно с подсудимыми всех (многолюдных) политических дел в России прошлого и показали хороший пример революционерам на будущее. Именно нечаевцам следует адресовать то, что относит к процессу «50-ти» (1877 г.): «Впервые политический процесс стал не только выражением карательной политики правительства, но и своеобразным актом революционной борьбы», герои процесса «сумели впервые в истории освободительного движения в России превратить суд в трибуну для пропаганды идей свободы и социализма»66.

Приговор по делу нечаевцев выносился с той же (конечно, относительной) добросовестностью, которая отличала все судебное разбирательство. Суд принял во внимание и доводы защиты, и объяснения подсудимых, учел, что Нечаев вербовал заговорщиков обманным путем и что заговор был раскрыт буквально в зародыше. Поэтому из 78 подсудимых67 больше половины – 42 человека! – были оправданы, 28 человек приговорены к заключению в тюрьме на срок от 1 года 4 месяцев до... 7 дней и двое – в смирительном доме (на 2 месяца и 1 год 4 месяца), двое – к ссылке в Сибирь и лишь четверо (, , ­ла­ев) – все участники (хотя и обманутые, подневольные) убийства Иванова – к разным срокам каторги от 7 до 15 лет68. Судя по значению дела и тяжести обвинения, это был на редкость мягкий приговор. Подчеркивать, что в данном случае «судебная палата вынесла суровый приговор подсудимым – вплоть до каторжных работ на срок до 15 лет»69, несправедливо.

Реакционные верхи были разгневаны таким приговором. Управляющий Министерством юстиции уведомлял министра , что царь ему, Эссену, «изволил сказать»: «Просто срам, как решено дело»70. Перепуганный Эссен предлагал Палену опротестовать приговор судебной палаты71, но для этого не нашлось юридических оснований.

Впрочем, разочаровал верхи не только приговор, но и весь ход судебного разбирательства, особенно же – крах расчетов на унижение подсудимых. Александр II прямо заявил : «Однако хорошие ожидания твои по нечаевскому делу не оправдались»72. Шеф жандармов , который имел тогда громадное влияние на царя, подогревал высочайшее раздражение против юстиции капитальными докладами своего ученого агента И. А. Ар­сеньева и главы секретной агентуры о неудобствах состязательности и гласности на политических процессах. «...Для того, чтобы последователи этих смелых отщепенцев (т. е. подсудимых нечаевцев. – Н. Т.) знали, как им сплотиться и какие средства ведут к замене старого общества новым, – докладывал Филиппеус, – им теперь нужно будет иметь только «Правительственный вестник», который отныне сделается руководством наших революционеров, так как в него вошли все документы, прочитанные на суде, т. е. правила организации тайного общества, исповедь революционера (имеется в виду нечаевский «Катехизис». – Н. Т.) и почти все возмутительные воззвания, которые до сих пор держались в тайне и за распространение коих законы определяют строгие наказания»73.

Министр юстиции и все его ведомство переживали трудное время. Осведомленные лица уверяли, что министр буквально плачет от досады на миндальничанье председателя суда и обоих обвинителей по делу нечаевцев и что он увольняется74. «Как бы то ни было, а юстиция наша в опале», – записывал в дневнике А. В. Ни­китенко75. Неспроста оба прокурора – вскоре после процесса нечаевцев76, а позднее (в январе 1876 г.) – вынуждены были уйти из прокуратуры. Александров перешел в сословие присяжных поверенных и быстро прославился на политических процессах как адвокат (особенно после блестящей защиты Веры Засулич в 1878 г.).

Именно под впечатлением процесса нечаевцев царизм начал изымать политические дела из общеуголовной подсудности. Рассудив, что приговоры, подобные тому, который суд вынес нечаевцам, служат лишь «поощрением к составлению новых заговоров», царь и потребовал от министра юстиции «принять меры для предупреждения повторения подобных, ни с чем не сообразных приговоров»77, а в ответ предложил учредить для разбирательства политических дел Особое присутствие Правительствующего сената, что и было сделано 7 июня 1872 г. Так началась судебная контрреформа в России78.

Реакционная пресса целиком разделяла и навязывала общественному мнению взгляд верхов на ход и результаты процесса. Больше всех преуспели в этом «Московские ведомости», которые распекали «благодушие» судей, «кокетничанье» адвокатов и «одурелость» подсудимых79 в «громоносных», по выражению Щедрина, статьях с такой «кровожадной, татарской свирепостью», что при виде ее «находишь себя вдруг способным повесить весь мир ни за что, ни про что»80. Даже спустя почти десять лет, в марте 1880 г. вернулся к нечаевскому делу и выступил на страницах «Московских ведомостей» с циклом передовых статей, тщясь доказать, что стремительный рост крамолы идет от снисходительного приговора нечаевцам81.

Заодно с Катковым в оценке процесса нечаевцев была не только вся реакционная, но отчасти (видимо, с перепугу) и либеральная печать, как это показал в статье «Так называемое «нечаевское дело» и отношение к нему русской журналистики» Щедрин. Остроумный монтаж «в один общий фокус» извлечений из «Голоса», «Санкт-Петербургских ведомостей», «Биржевых ведомостей» и «Вестника Европы» рядом с «громоносными» статьями «Московских ведомостей» позволил Щедрину наглядно изобразить, как либеральные органы судили о нечаевском деле по-катковски, «доказав свою благонадежность самым осязательным и непререкаемым образом»82.

Правда, «Вестник Европы», ввиду особой антипатии к этому журналу («крашеному гробу», «тараканьему кладбищу»)83, Щедрин включил в компанию «Московских ведомостей» с некоторой натяжкой. «Вестник Европы» тоже проклинал Бакунина и Нечаева, но не опускался до ругани и проклятий по адресу нечаевцев, как это делали «Московские ведомости» или даже сугубо либеральный «Голос». Более того, в ноябрьском номере «Вестника Европы» за 1871 г. была опубликована специальная статья «Политический процесс 1869–1871 гг.» с косвенным оправданием нечаевщины как протеста против разгула реакции («чем больше ограждена личная свобода и безопасность человека, тем больше он дорожит, тем неохотнее рискует ею и – наоборот»), за что 26 ноября министр внутренних дел объявил «Вестнику Европы» первое предостережение84.

Но открыто в защиту нечаевцев от нападок реакции выступили в легальной печати только «Отечественные записки». Сентябрьский номер журнала за 1871 г. вышел с «литературными заметками» «Дело Нечаева и «Московские ведомости». Михайловский не только оправдывал идеалы нечаевцев («Каждое миросозерцание имеет полное raison d'etre именно потому, что оно существует»)85, но и защищал их самих (под флагом защиты законности судопроизводства). В частности, напомнив, как обругал Катков последнее слово с тремя строками из Гете («один подсудимый рявкнул стихами»), Михайловский заметил: «Только палач способен остановить жертву сказать последнее в жизни, дозволенное ей законом слово...»86.

Вопреки надеждам властей и давлению верноподданнической прессы, в обществе дело нечаевцев вызвало много сочувствия к подсудимым. Даже консервативно настроенный считал, что «вынесенный приговор должен казаться справедливым», и задумывался над тем, «что может противопоставить заблуждающимся, но пылким убеждениям власть, лишенная всякого убеждения»87. А вот какие новости сообщал (?) после суда над первой группой нечаевцев : «1) Флоринский получил приглашение быть народным учителем разом в пять школ. 2) Орлов на поезде в Петергоф и в самом Петергофе удостоился востор­женных оваций. 3) Для Дементьевой идет подписка на приданое»88.

Наибольший отклик процесс нечаевцев, естественно, вызвал среди учащейся молодежи, которая только что вступала в жизнь и освободительное движение. в дни суда особо уведомлял шефа жандармов, что «смелость» и «гордость» подсудимых «производят на молодежь обаятельное действие»89. Это в один голос удостоверяют многочисленные свидетели. При «безусловно отрицательном» отношении к нечаевщине, то есть к тому началу макиавеллизма, что вносил в революционное движение Нечаев («молодежь извлекла из этого дела для себя и практический урок: ни в каком случае не строить революционную организацию по типу нечаевской»)90, бульшая часть молодежи увлекалась «смелостью и гордостью» нечаевцев, а главное, той идеей революционного преобразования России, которую мужественно отстаивали нечаевцы. Исключительно важную роль сыграли здесь разъяснения причин неотвратимости и справедливости революционной борьбы против царизма – разъяснения, сделанные на суде революционерами и перепечатанные царскими газетами. Поэтому, в целом, процесс нечаевцев произвел на молодежь революционизирующее воздействие; это сказывалось не только в Петербурге91 и Москве92, но и в провинции: например, в Самаре93, Курске94, Харькове95, Херсоне96, Каменец-Подольской губернии97. Гласно вскрыв коренное различие между идеалами нечаевцев и методами нечаевщины, процесс, таким образом, «не утопил революционеров в нечаевской грязи – напротив, он смыл с них эту грязь»98.