Предлагаю вашему вниманию Продолжение лекции Дмитрия Быкова о Евгении Шварце. Лекция называется «Eвгений Шварц и тайна дракона»
Перевела звуковую речь в написанный текст Красных Татьяна

Казалось бы самый классический случай — это Тень. Ведь с Тени началось у Шварца его удивительное перерождение. Когда он из хорошего сказочника стал великим. «Тень» - это первая его великая пьеса. Пьеса 40-го года. Пьеса, которая между прочим до сих пор не потеряла своего пророческого смысла. Потому что слова «Тень, знай свое место» , они по-прежнему абсолютно актуальны. Беда только в том, что это заклинание срабатывает только на 10 минут. А потом тень забывает свое место. Это годится только для того, чтобы ее заклеймить. Но через 10 минут она возвращается в прежнее положение. И финал Тени, финал для ученого и Н. на самом деле очень безрадостен. Потому что мало того, что они уходят из этого города. Более того, ученый после казни повторяет ту же реплику, которую повторяет его тень: Мне больно глотать. Дело в том, что между ученым и Тенью гораздо больше общего, чем нам хотелось бы думать. Ведь ужас-то весь в том, ужас подспудный этой сказки, в котором мы не любим признаваться себе, что Ученый и тень действительно имеют много общего. И действительно Тень — это отделившаяся от него темная половина. Но это родная темная половина. И может быть только этой половине он во многом обязан своим талантом. Помните вот эта замечательная реплика»Он рассказал ей все ее сны, потому что сны и тень — в двоюродном родстве. А если сны и тень в двоюродном родстве, то это значит, что они имеют отношение к миру фантазий, и в конечном итоге к миру творчества. Ведь Тень — это то самое его творческое Эго, которое отделилось от него. Ведь он по сути дела, лишившись Тени, становится бездарен. Как кстати говоря, и в оригинале Шамиссо человек, лишившийся тени, лишается главных своих качеств. Мало того, что его все ненавидят, в принципе, человек, лишившийся тени, лишился чего-то главного в нем, лишился той своей теневой стороны, без которой светлая уже не имеет того значения. И «Тень» заканчивается не победой над городом, она заканчивается уходом из этого города. Потому что в нем оставаться бессмысленно.

Что уж говорить о самой мрачной, о самой популярной шварцевской сказке о Драконе. Которого мы, собственно говоря, постоянно сейчас наблюдаем. Вообще рискну сказать, что мы живем сегодня между вторым и третьим действием сказки Шварца. Любой. Ведт это ощущение, что мы живем, когда все, казалось бы, кончилось очень плохо, мы прекрасно понимаем, на самом деле, все понимаем, и те, которые утраивают нам эту страшную сказку, они еще лучше это понимают. Поэтому они пьют так много. Они прекрасно понимают, что финал близок. Но этот финал — он ничего не исправит и никого не спасет, вот ведь в чем дело. Ланцелот восторжествует, и все мы будем счастливы наконец, да? Это будет обязательно.
Другой вопрос, что остаются вечными, остаются неизменными вопросы, заданные Ланцелотом. Конечно, даже если бы в Драконе было только два первых действия, этой сказке не было бы цены. И реплики из нее расходились бы в основном на пословицы. Помните? - Но ведь это же можно — любить ребенка. В этом же нет еще ничего преступного. Или — Посмотри, мамочка, его бьют по шее. - У него три шеи, сынок. - Ну вот, теперь его гонят в три шеи. Или — Почему в сущности две головы меньше, чем три?
Все это мы хорошо помним. Все это мы знаем. Но конечно, истинную суть сказки, истинную невероятную мощь финальные 20 минут, короткий третий акт.
Надо, кстати сказать, что Шварц вообще никогда ничего не написал сильнее, ничего более слезного, чем второй акт Дракона и его финал. Помните? - когда лежит умирающий Дракон и говорит: Какой ужас, только ты рядом со мной, тот, кто меня убил.
Когда Дракон просит: ну хоть водички! Пол глоточка! Это тоже типичная шварцевская игра на выжимание слезы. Он любит выбить эту слезу. Потому что мы этому Дракону на фоне горожан почти симпатизируем. Дракон лучше, чем Генрих. Дракон лучше, чем бургомистр. В каком-то смысле Дракон лучше чем Эльза. Потому что Эльза втайне конечно любит Дракона. Ей, во всяком случае, очень интересно. Но тем не менее вот эта сцена невероятной мощи. Там идут два эпизода, когда сначала умирает Дракон, и просит напиться, и никто к нему не подходит, и остается только Ланцелот. А вторая, когда умирает Ланцелот, и рефреном 5 раз повторяется эта гениальная ремарка — музыкальный инструмент отвечает. Там есть такой загадочный персонаж, который называется музыкальный инструмент.
Дело в том, что мастер музыкальных инструментов сам великий музыкант сумел...Многие поколения людей, многие поколения в его роду делали этот инструмент. Он ничем не может помочь Ланцелоту в бою. Там помните все приносят разные инструменты Ланцелоту для боя. Приносят орудия. Приносят шапку-невидимку замечательную, благодаря которой он начинает подниматься на ковре-самолете. Приносят сам этот ковер-самолет. Но ему приносят, помимо этого музыкальный инструмент. Это, конечно, автопортрет Шварца. Этот музыкальный инструмент ничего не может сделать. Но он предупреждает об опасности. Он подает сигналы. И самое главное — вот что действительно важно — он умеет вступить в диалог. Они все понимали важность диалога. И неслучайно может быть Заболоцкий, делая высший комплимент Пастернаку, сказал:. Выкованный грозами России собеседник сердца и поэт. Это, конечно, сказано ужасно, очень по-советски. Но каждому нужен собеседник сердца. И вот музыкальный инструмент, по Шварцу, это и есть такой абсолютный собеседник, который отвечает без слов. И он сначала подает Ланцелоту какие-то сигналы во время боя. А потом он отвечает ему. Мы никогда не знаем что он отвечает. Потому что он отвечает бессловесно. Он отвечает ему на его потрясающей силы прощальный монолог. Когда Ланцелот, чувствуя, что он ранен смертельно, говорит, что не тем мы занимаемся. Садовники возделывают растения, а нужно возделывать эти души. Единственно быть садовником душ — настоящее назначение. Когда он говорит, и инструмент ему отвечает, и все исчезает, мы понимаем после этого, что никакого возрождения, никакого воскресения произойти не может. Бывают вещи, после которых не воскресают.
Я очень долго думал над этим. Можно ли воскреснуть после фашизма? При условии, что люди не верят в то, что они делают, наверное можно.
Вот, например, хунвейбины. Они, конечно, верят, может быть верят слепо, но при этом при всем они не понимают, что совершают зло. А вот когда люди понимают, что они совершают зло, как все в Драконе это понимают, и совершают его сознательно, с наслаждением, после этого воскресения быть не может. И в Драконе, строго говоря, не может быть хэппи энда. Потому что убить Дракона нельзя. Это значит уничтожить город. А город не может жить без Дракона. Помните там замечательная фраза, что лучший способ избавиться от других драконов — это завести своего собственного. Надо обязательно завести себе эту крышу. Без дракона город не существует. Оптимальное состояние этого города - это состояние при Драконе, как гениально заметил Миша Успенский, фашизм — естественное состояние человечества. Это пребывание в лапах Дракона - оно вед не насильственно. Оно не навязано. Мы его любим. Он полезный. Он удобный. Он воду вскипятил в озере. Она стала стерильной, и весь город пил кипяченую воду.
Да, он отбирает красивых девушек. Зато всем остальным красивым девушкам становится гораздо легче. И они чувствуют себя прекрасно. Как было бы хорошо, если бы Дракон взял Эльзу. Мы бы сейчас сидели дома и плакали. При Драконе мы ни в чем никогда не виноваты. При Драконе всегда во всем виноват Дракон.
И конечно, после второго акта невероятной силы…. Я не видел ни одной удачной экранизации, уж Захаров как старался! Все равно Дракон не прочелся по-настоящему. Потому что никто не позволяет себе дойти до предела в этом втором финале. Никто не позволяет себе показать настоящее ощущение. Да, все действительно очень плохо, и никогда уже не будет хорошо. Надо уметь жить как-то с этой невозможностью построить счастье. Да, принцесса умрет. Придется с этим жить. Да, Дракон непобедим. Вот Ланцелот победил его — и умирает.
Я, кстати говоря, думаю, что Пастернак уж конечно знакомый с пьесой, которая широко читалась по Москве, и всем доступна была в библиотеке, уж конечно не без прямого влияния Дракона, Пастернак написал гениальную свою сказку, где сердца их бьются, то она, то он силятся очнуться, впадают в сон. Он победил Дракона, но сам впал в вечный сон. Поэтому нет для него победы. Эти сомкнутые веки, облака, воды, реки, годы и века. Вот этот финал поразительный. Финал безысходный как камень, падающий в пустоту.
Поэтому финал Дракона — он же состоит из вопросов, на которые нет ответов. Помните? - Всех учили, но зачем ты был первым учеником, скотина такая? На это нет никакого ответа. Зачем Генриху быть первым учеником в этой страшной адской школе? Или - Как вы позволили себя связать? Ведь вас же так много! - обращается он к тем, кого Бургомистр отвел в тюрьму. - Мы не знали, они застали нас врасплох. - Вас всегда застают врасплох, вы никогда ничего не можете сделать.
И когда Ланцелот женится на Эльзе, мы понимаем, что все счастливые браки в сказках Шварца — это тоже пресловутая дверь в никуда. Ведь мы же понимаем: даже иолодые супруги, уж куда взять более близких существ, - даже они не могут ужиться вместе. Потому что ложь этого мира, жестокость этого мира постоянно заставляет их делать гадости. И когда у Шварца есть хэппи энд, мы прекрасно знаем, что принцесса скорее всего не сможет жить со свинопасом. Потому что ей надоест рано или поздно. Она говорит: как, у тебя всего одна перина? Ну ничего, я приучусь спать на одной перине.
И хотя Генрих и Генриэтта — самые очаровательные герои Шварца, конечно, они — два сапога пара, но прекрасно понятно, что Принцесса и Свинопас уживаются крайне редко. А уж представить себе Ученого, который уживется с Анунциатой — практически невозможно. Потому что Анунциата — простая девушка, а он — человек с вечным раздвоением, в нем еще и Тень его сидит. И уж конечно представить себе, как будет Принцесса уживаться с Медведем — тоже довольно страшно. Потому что как мы помним, иногда он все-таки в него превращается. Помните, Охотник кричит: ну я же видел, он на несколько секунд превратился в Медведя. - Ну подумаешь, при таких обстоятельствах это с каждым может случиться. Всякое с человеком бывает. Он может превратиться в Медведя, и совместная их жизнь, думаю, будет исполнена тех еще катаклизм. Представьте себе Принцессу, которая замужем за этим юношей. И уж разумеется, представить себе Ланцелота, который счастлив с Эльзой, отказывается и самое изощренное воображение. Потому что ведь именно Эльза готовилась к свадьбе. И Эльза, хотя и помнила Ланцелота, ничего не могла сделать, ее уже почти приготовили к этому. Помните? - Ничто так не красит девушку, как открытое платье. Или там прозрачное платье. Ведь все по-настоящему к этому шло. И Эльза не просто так зовется Эльзой. Шварц же прекрасно понимает, это тип немецкой белокурой девушки, которая до краха, до конца войны радостно и горячо приветствовала фюрера. Как пишет об этом же Платонов, глаза приветствующих его женщин были наполнены влагалищной влагой.
Это все действительно есть, с этим ничего не сделаешь.
Именно поэтому финалы у Шварца - это всегда концы сказок XX века. Когда мы формально-то знаем, что все будет хорошо, но понимаем, что с нами случилось нечто такое, после чего хорошо уже никогда не будет. Шварц дал нам модель сказки XX века, в которой отчаяние всегда побеждает. А хэппи энд — приделан в лучшей традиции сказки. И он всегда в жизни происходит. Обратите внимание. В конце концов Германия побеждена, фашизм сам себя съедает. Даже и в нынешней России рано или поздно все будет хорошо. И все мы с вами будем очень счастливы наконец. Но может ли нам быть хорошо с такими нами, какие все это терпят сегодня, какие все это позволяют делать с собой?
Я ничуть себя из этого числа не исключаю. Шварц всеми своими пьесами, слезным своим даром нам отвечает: Нет. Ничего этого быть не может. Если есть дырявые души, если есть поруганные души, червивые души, как он говорит, то ничего уже не сделаешь. Никакой Ланцелот уже не женится ни на какой Эльзе. А если женится, то это будет конец и для Ланцелота, и для Эльзы.
Нужно подчеркнуть два момента, которые в биографии Шварца традиционно менее известны и менее акцентированы, хотя в последнее время больше пишут именно о них.
Первое = это его участие в добровольческом движении, когда действительно это было результатом его добровольного выбора, когда он пошел в это ополчение не потому, что он так уж любил белую идею, а потому что он прекрасно понимает, какая идея на самом деле надвигается. Шварцу было 22 года, и он понимал, что идет.
И второе обстоятельство — это механизм его переезда из Ростова в Москву. Казалось бы — в 1921 году все у него нормально в Ростове, и женат он на Гаяне Халаджиевой. И сам он играет в театре, правда без большого успеха. А главные роли получает его кузен Антон Шварц, который стал впоследствии знаменитым чтецом. И который гениально играл в «Гондле» О том, что в Ростове поставили «Гондлу» Гумилев узнал от Анненкова, выдающегося художника. И когда проездом в Москву из Коктебеля он ехал на юг России, он специально заехал в Ростов затем, чтобы единственный раз увидеть на сцене лучшее свое драматическое произведение. И актеры, которые давно уже не играли в этой театральной мастерской, эта театральная мастерская была распущена, всех собрали, буквально побежали по домам, кое-как нашли исполнителей, в том числе Шварца молодого, который в эпизоде там был, и Гаяне Халаджиеву, которая играла там Леру, их кое-как собрали, и они перед Гумилевым за два часа сыграли «Гондлу», главное произведение.
Их больше всего поразил истинно вульгарный офицерский жест, которым Гумилев сказал: Мне вот так понравилось. Это вспоминала Халаджиева. И она же сказала, что он тогда сказал всем, обращаясь к ним после спектакля: вам нечего делать в Ростове, надо переезжать в Петроград. Приезжайте, я все вам устрою, я устрою вас в Дом искусства, все будет замечательно.
И хотя в августе, месяц спустя они узнали о гибели Гумилева, о его расстреле, и что он конечно ничего им уже устроить не сможет, потому что и само имя его скомпроментировано, они поехали тем не менее в тогдашний Петроград, поняв, что в Ростове действительно больше делать нечего. Вот как раз безумство храбрых, зараженное пассионарностью Гумилева, той самой пассионарностью, которую впоследствии открыл его сын, они сумели не только переехать, но и несколько раз даже дать там представления, но после того, как 7 февраля 1922 года на премьере «Гондлы» кто-то закричал Автора! - не зная, видимо, о судьбе автора, - пьесу свернули. И сам этот театр разогнался, они устроились в разные другие места, в частности Шварц устроился секретарем к Чуковскому. Это тоже такой гениальный внезапный жест.
И вот я думаю, что в том, что Шварц и Гумилев хотя бы один раз пересеклись, есть какой-то божественный промысел. Потому что действительно в Шварце, в его пьесах, в его отношении к жизни очень много гумилевского. И прежде всего это — мальчишеский героизм, во-первых, и с другой стороны, это понимание бессмысленности и невозможности всякого волшебства. Волшебник может, конечно, сделать цыплятам усы, он может сделать из котов гирлянду, может превратить медведя в человека. Он одного не может сделать — он человека не может превратить в Человека. В этом-то как раз вечный кошмар. Моральные проблемы для Волшебника неразрешимы. Ни один Ланцелот ничего не сделает. И в этом трагический пафос и в том числе и поэзии Гумилева. Поэзии всемогущего рыцаря, завоевателя, который перед женщиной ничего не может сделать. Помните? - и тая в глазах злое торжество, женщина в углу слушала его. Он бессилен в быту, он всесилен там, где проходит свой путь конкистадора. Но в жизни он абсолютно беспомощен. И вот этот гумилевский пафос очень силен у Шварца. Все его волшебники ничего не могут сделать с обычными людьми. Более того, все его волшебники, или все его любимые герои несчастливы в любви. Или любовь у них устроена чрезвычайно трудно. Более ттго, есть у Шварца Этот гумилевский пафос прямого высказывания. Обратите внимание, пьесы Шварца - это прямые признания в любви. Он никогда не разводит никаких экивоков, он никогда не боится прямо сказать — куда вы пойдете, туда и я пойду, когда вы умрете, тогда и я умру. Вот это абсолютная форма признания в любви, к которой нечего добавить. Шварц не боится прямых высказываний. И именно в этой силе прямоты, которая заложена в его пьесах, заключен, наверное, их невероятный слезный эффект. Ведь все, что говорит Волшебник, это абсолютно прямо, но в этом нет, конечно, брехтовской площадной эстетики. Он говорит это прямо, интимно, по-домашнему, и все очень мило, очень по-человечески. Но тем не менее в этом есть абсолютная прямота. И Шварц всегда работает на этом сочетании интимности и прямоты. Ведь все, что говорит Ланцелот, это могло бы быть абсолютно плакатно, но он говорит это с абсолютно домашней интонацией, и еще и добавляя «прелестно“. Что за дракон — три головы. Прелестно! Это одомашнивание постоянное. Он не называет себя храбрым человеком. Он называет себя легким человеком. Я — легкий человек. А почему — легкий? А потому что его всю жизнь его носит ветром. Потому что всю жизнь встречается с драконами. Более того, там есть реплика уже совсем гениальная. А как бы хорошо, чтобы она мне понравилась! Когда девушка нравится, все-таки с этими драконами гораздо легче. Это поразительно. Если бы он не полюбил Эльзу, он все равно конечно вынужден был бы сражаться с Драконом. Но тут есть непременный подчеркнутый у Шварца и всегда подчеркиваемый у Гумилева эгоистический момент. Ах, какая она милая. Кот, смотри, какая она отличная! Если она такая славная, конечно, мне будет гораздо легче его убивать.
Это тоже та мальчишеская прямота, которая в советской литературе составляет величайшую редкость. Шварц на самом деле — это абсолютно человеческий и прямой подход к вещам, которые так долго были суконными и картонными. Именно поэтому на страшном советском фоне он выглядит такой невероятной отдушиной.
И последнее, что мне в этой лекции кажется важным про Шварца сказать. Почему-то рука об руку в литературе ходят поэзия и драматургия. Это для меня очень странно, потому что я-то как раз склонен всегда повторять слова Гейне, которого так любила Цветаева: Театр неблагоприятен поэту, и поэт неблагоприятен театру. Действительно, как говорит та же Цветаева, когда я потрясена, я смотрю в пол или ввысь, но никогда в зал. Никогда не на сцену. Никогда вперед. И это верно. Тем не менее почему-то большинство поэтов в России были прекрасными драматургами. Более того, это два самых оперативных жанра.
Во время войны первым делом всегда пишется новая лирика и новые пьесы. Это жанры быстрого реагирования. Всегда Пастернак мечтал о драматургии и тянулся к ней. Ким, пожалуйста, замечательный пример и драматургии, и поэзии. Новелла Матвеева с ее блистательными пьесами. Окуджава, который написал свой «глоток свободы.» И всю жизнь жалел, как он говорил, что Карагодский в первой половине пьесу переписал, а во второй все сцены переставил местами.
Но тем не менее поэту свойственно тянуться к театру именно потому, что именно в поэзии всегда наличествует момент театрального монолога. Высоцкий со своими песнями-монологами и со своей актерской профессией. Анчаров с такими же песнями-монологами и сценариями «День за днем» и «В одном микрорайоне». Всегда театр ходит вместе со стихами. Поэтические драмы Маяковского и т. д.
И вот удивительно, что Шварц … Я вообще считаю, что драматурга следует судить по его стихам… Шварц — это еще и гениальный поэт.

Надо сказать, что XX век дал много примеров сверхчеловечности. Настоящей сверхчеловечности. Кремневой. И оказалось, что жить с этим нельзя. А человеческим голосом, поруганным, несчастным, дрожащим человеческим голосом говорили в XX веке очень немногие. И именно поэтому дрожащий человеческий голос Шварца остается с нами навсегда.
Давайте просто припомним… Я всегда люблю заканчивать эффектно. Ничего более эффектного, чем Шварц, я все равно конечно не скажу, потому что действительно невозможно лучше него написать, хотя бы тот же финал «Обыкновенного чуда», который по-настоящему абсолютен. Это величайшие монологи, написанные во всей советской драматургии. Вот этот монолог хозяина финальный.
-Таким уж я на свет уродился, не могу не затевать. Дорогая моя! Милая моя! Мне захотелось поговорить с тобой о любви, но я Волшебник. Я взял и собрал людей. И все они стали жить так, чтобы ты смеялась и плакала. Вот как я тебя люблю. Одни, правда, работали лучше, другие — хуже. Но я успел привыкнуть к ним — не зачеркивать же! Не слова — люди. Вот, например, Эмиль и Эмилия. Я надеялся, что они будут помогать молодым, помня свои минувшие годы. Они взяли да и обвенчались. Ха-ха-ха. Молодцы. Не вычеркивать же мне их за это. И пусть! Я бессмертен. А пока ты со мной, я — с тобой. С ума можно сойти от счастья. Ты — со мной. Я — с тобой. Слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему придет конец. Слава безумцам, которые живут себе, как будто они бессмертны. И смерть иной раз отступает от них. А вдруг и ты не умрешь? А превратишься в плющ. Ты обовьешься вокруг меня дурака. А я, дурак, обращусь в дуб. Честное слово, с меня станется. Вот. И никто не умрет. И все кончится благополучно.