Т. Алпатова
ПРОБЛЕМА «РЕВОЛЮЦИОННОЙ ЭТИКИ» И ПАРАДОКСЫ «ЛЮБВИ К ДАЛЬНЕМУ» (И. С.ШМЕЛЕВ «ЧЕЛОВЕК ИЗ РЕСТОРАНА»)
Столетие событий 1917 года неизбежно ставит каждого из нас перед необходимостью вновь погрузиться в ту бездну метафизических противоречий, которые вызвали революцию и были отягощены и усилены ее последствиями. Оказавшись в своеобразной «ситуации 2017 года», мы вновь на внутреннем духовном уровне переживаем некогда полученный трагический опыт – и тем важнее, чтобы это переживание было как можно более осознанным, чтобы не столько разрушительный, сколько своего рода «терапевтический», «выводящий» потенциал преобладал в нем.
Среди проблем, осмыслить которые необходимо для достижения этого эффекта, – взгляд на т. н. «революционную этику», тем более что без ее оценки сложно понять странную привлекательность революции как духовно-культурного феномена. Возводимая современниками к идеям Ф. Ницше «этика любви к дальнему» (в противоположность «любви к ближнему», которая в секуляризованном мире неизбежно превращалась в утилитарную и рационалистичную), по-видимому, определила этот привлекательный морально-эстетический дух революционности; иначе сказать – стала приманкой, «романтическая», «героическая», «героико-аристократическая» привлекательность которой усыпляла умы, заставляя «голосовать сердцем» за революцию людей, далеких и от жестокости, и от жажды власти, и от корыстных политических выгод.
Центром внимания в данном сообщении не случайно избрана повесть «Человек из ресторана» (1911), как произведение, равно далекое и от революционно-романтической морально-эстетической доминанты, и от очевидного ее отрицания, к которому писатель придет позднее, оценивая уже совершившиеся события. Герои «Человека из ресторана» – люди, живущие только в преддверии неизбежного; конфликт, одушевляющий происходящие с ними события, – поиск пути, на котором человек способен обрести истинное человеческое достоинство, сменить ресторанную кличку («Челаэк!!!») на подлинно высокое звание.
Именно на этом пути центральные герои повести – официант Яков Софронович Скороходов и его сын Колюшка, и сталкиваются с той самой «этикой любви к дальнему», некоей новой, революционной моралью, непонятной поколению «отцов» и страстно увлекающей «детей». Повесть Шмелева написана в сказовой манере, читатель видит происходящие события глазами простого человека, «отца», что обостряет ощущение новизны и непонятности тех жизненных принципов, которыми пытается руководствовать сын. Вместо угодливости, услужливости, страха перед сильными, расчета (необходимых, чтобы ему, выходцу из «простых», успешно закончить училище, сдать экзамены, получить хорошую должность, материально поддерживать любимых родителей) он живет совершенно иными идеалами, той самой идеей человеческого достоинства, личной независимости, благородства, которые оказываются для юноши важнее утилитарного расчета и житейской выгоды – и которые заставляют так страдать его родителей. Горестный голос отца – «Зачем я-то старался? Зачем просил господина директора училища, чтобы от платы освободили? <…> И три раза прошения подавал с изложением нужды, и счета… сколько раз укорачивал <…> и внимания добился. И за все это такие слова!»1 – постоянно звучит в повествовании, его горькая любовь к детям, идеалы которых стали совершенно непонятными, нередко перебивается ожидаемым упреком то ли себе, то ли самим этим странным призрачным идеалам: «Клял я себя, зачем по ученой части его пустил…» (с 397). Отцовское сердце разрывается от сознания, как несчастны его дети, оторвавшиеся от прежних форм жизни и толком не знающие, как жить в рамках той новой этики, что так сильно манит их сердца. Отец любит своих детей, но не в силах принять их идеалы; дети же, идеал полюбившие, неизбежно чувствуют вину за «неблагодарность» к тому, кто создал и вырастил их – всякий, кто «полюбил странное», неизбежно оказывается перед упреком: мы-то рядом с тобой, почему для нас ты не добр, почему ради любви к нам ты не можешь пожертвовать тем, чего даже и понять-то невозможно?!
Природа двух этических систем – «любви к ближнему» и «любви к дальнему» – на примере кодекса Ф. Ницше «Так говорил Заратустра» наиболее последовательно была описана в преддверии революционных событий 2. Философ выделяет в качестве основы первой «совокупность симпатических чувств, переживаемых по отношению к непосредственно окружающим нас, ближайшим к нам людям («ближним) и основанных на элементарном инстинкте сострадания»3; в основе же второй видит «посредство более отвлеченных моральных импульсов» (с. 13), своеобразную «любовь к идеалу» (с. 14), неизбежные спутники которой – «отчуждение… полный разрыв с окружающей средой и ее жизнью» (с. 17), «твердость духа» (с. 21), мужество, «трагическая красота жизни» (с. 22), «этика активного героизма» (с. 25). Все эти высокие «аристократические» идеалы, разумеется, вызывают боль и страх в душе отца, поглощенного сострадательной любовью к сыну как «ближнему»: неизбежность этой нравственной коллизии очевидна, и таким образом главной проблемой повести становится возможность ее преодоления и разрешения. На каких путях отец и сын смогут понять друг друга; могут ли вообще «страна отцов» и «страна детей» стать наконец единым пространством любви, желанной нравственной гармонии и истинной полноты существования?
Обращаясь к этому вопросу, Шмелев как писатель, очевидно, отталкивался и от опыта его решения в романе М. Горького «Мать» (1906), всего несколькими годами отделенного от его повести. Исследователи отмечали очевидные переклички этих произведений, своеобразный сюжетно-композиционный параллелизм, лишь ярче оттеняющий иной путь разрешения центральной этической коллизии4. В горьковском мире, строящемся с очевидной ориентацией на морально-эстетическую привлекательность революционно-романтического идеала, разрешение достигается своеобразным «возрастанием» матери, Пелагеи Ниловны, в пространство аристократической героики «любви к дальнему», что и воплощено в катарсической сцене гибели героини. Судьба шмелевского героя иная – и иной путь разрешения неизбежного конфликта отца и сына раскрывается в повести.
Яков Скороходов действительно ужасается, осознавая, сколь тяжкий путь испытаний избрал для себя его Колюшка, и действительно под влиянием сыновних убеждений всё более «поднимается с колен» («Попрекал меня Колюшка, будто я чуть не на колени становится, но неправда… <…> Я тогда как бы соображение потерял… Да… Так вот шкапы стояли, а так вот они, и я к ним приблизился… и стал очень просить… Я, может быть, даже руку к ним протянул, это верно, … но чтоб на колени… нет, этого не было, не было… (2. 447)). Однако финальный точкой нравственного роста героя – и разрешением всех несчастий, обрушившихся на его семью, становится отнюдь не принятие новой этики революционного идеала, а нечто совсем другое – возвращение к тому самому абсолюту, утрата которого в секулярном рационализированном мире и стала причиной неизбежного катастрофического распада единого космоса на «страну отцов» и «страну детей».
Собственно, осознание этого есть уже у Ницше (сама проповедь Заратустры у которого необходима и неизбежна именно потому, что «Бог умер»); этическая трактовка ницшеанских идей Франком также начинается с четкого признания – моральная дилемма этики «любви к ближнему» и «любви к дальнему» возникла как раз вследствие отсутствия единого: «Современная наука о морали приходит к убеждению, что совокупность переживаемых людьми моральных чувству и признаваемых ими моральных принципов не поддается сведению на единую верховную аксиому…» (с. 11). И неважно, верим ли мы в возможность его возвращения или считаем это утопией, верим ли мы в то, что оно когда-либо существовало вообще – в данном случае имеет значение лишь то, что ныне этого единого – нет, и воцарившаяся на его месте пустота болезненно переживается как отцами, так и детьми. Эта боль, эта тоска по абсолюту – тоска по Богу – неизбывна, и безусловное отличие шмелевского художественного мира как раз и заключается в том, что здесь она находит свое разрешение именно в чистом духовном прозрении, откровении присутствия божественной энергии в мире. Ощущение «Бога живаго» – единственное, что может «снять» противоречие «отцов» и «детей», разрешить конфликт «любви к ближнему» и «любви к дальнему»; перед лицом Бога все оказываются вдруг едины, и Сам Он – одновременно и самый дальний, и самый ближний; в соприсутствии Божества стираются границы времени, пространства, индивидуальных самоуверенных «правд» отдельных людей, сколько бы сил ни было бесплодно затрачено на то, чтобы выстроить и отстоять каждую из них.
В сюжете повести момент обретения этой правды раскрывается в истории побега Колюшки из тюрьмы накануне суда и его чудесного спасения. Отец говорит об этом событии как об истинном откровении – «как сияние из жизни» (с. 512), в котором для героя и «осветилось … всё» (с. 512).Пожалуй, именно в этом эпизоде Шмелев-писатель впервые столкнулся с очень необычной проблемой сочетания собственно «литературного», «линейного» повествования и высшего сакрального начала, которая впоследствии будет ставиться и решаться им во многих произведениях («Неупиваемая чаша», «Куликово Поле», «Милость преподобного Серафима», «Свет разума» и др.). Как рассказать о чуде – не впадая в восторженный экстаз, всегда аффектированный и потому неубедительный, и не превратив сакральное событие в нечто рациональное, «аллегорико-эмблематическое», отвлеченное от своего подлинного высшего смысла и также в этом качестве неспособного питать сердце?
Сказовая форма и нарочитая «простота» представления сакральной ситуации становятся средствами разрешения этой дилеммы в повести. Чудесное спасение героя – и разрешение духовных мук отца и сына приходят от простого старичка, торгующего на рынке валенками: вот надо было ему задремать, не уйти вовремя из лавочки – надо ему было запоздать – «Бог-то!» (с. 512). Сын и отец «узнают» старика… по изображению на иконе («А в том уголку-то иконка черненькая между валенок висела…», – запомнил Колюшка; «Глянул я на уголок, а там между валенок черный образок висит…», – расскажет отец). Узнанный «по иконке» старик – тезка героя (тоже Николаем зовут) – «Вы это! Вот по образку признал…» (с. 512) и оказывается тем самым человеком, что помогает совершиться на земле Божьему чуду (не случайно главное откровение, которое высказывает он герою: «Без Господа не проживешь», «Добрые-то люди имеют внутри себя силу от Господа!» (с. 512)).
«Вот как сказал. Вот! Вот это золотой слово, которое многие не понимают и не желают понимать. Засмеются, если так сказать им. И простое это слово, а не понимают. Потому что так поспешно и бойко стало в жизни, что нет и времени понять-то как следует…» (с. 512).
Чудо в шмелевском повествовании – это и откровение, и вместе с тем «прикровение» – слишком яркого и поистине божественного света, который человек не в силах созерцать непосредственно. Не случайно эта поистине кульминационная для повести сцена словно «задвинута» на второй план нарочитой множественностью рядовых событий (чтобы и не понять сразу, где «рядовое», а где в самом деле чудесное). В жизни героя, в его сознании вроде бы ничего не изменилось: не увидит он более своего Колюшку, вынужденного скрываться; не устроит счастье дочери Наташи… Но нет в его сердце прежних надрыва и боли; вернулся он на службу в ресторан – но «пустой разговор» этого «пустого места» больше не подчиняет его себе столь глубоко, Очевидным знаком рождения нового становится в повести появление у героя внучки Юленьки; названная дедом «светом» (с. 515), она – как и чудесный старик – меняет жизнь и возвращает в нее счастье, возвращает жизнь – осознание истинной божественной полноты которой, по мысли Шмелева, и может стать выходом из тупика этических противоречий «революционной» эпохи.
1 Неупиваемая чаша. Романы. Повести. Статьи. М.: Школа-пресс, 1996. С. 397. Далее цитаты приводятся по этому изданию.
2 Подробнее от этом см.: Ф. Ницше в раннем творчестве Франка // Вестник российского университета дружбы народов. Сер. «Философия». 2013. № 1. С. 92-96; Л.Франк и этика «любви к дальнему» // Мысль. 2014. Т. 16. С. 106-117; Ницше и Франк: социальная онтология ценностей // Философское наследие и современность. Саратов, 2008. С. 147-152; емен Франк. Штрихи к портрету философа. М., 2017. С. 13-15 и др.
3 Цит. по: Фридрих Ницше и этика «любви к дальнему» // Сочинения. М.: Правда, 1990. С. 13. Далее цитаты приводятся по этому изданию.
4 См.: Богопознание против богостроительства («Мать» М. Горького и «Человек из ресторана» ) // Шмелева в контексте традиций русской литературы. М., 2013. С. 218-225.
