Отметим, что зафиксированная многими исследователями такая особенность литературы ХХ века, как появление новых моделей героя, находится в тесной связи с процессом укрепления личностного начала (по Д. Лихачеву), который захватывает все эпохи и относится к «прогрессивным линиям» развития литературы.

Знаменательно, что литература ХХ века в целом и русская в частности дала много разнообразных и порой контрастных моделей героя, отражающих смену концепций человека. Только по двум параметрам проявленности / непрявленности, социализации / индивидуализации можно определить большое количество моделей, а ведь таких параметров несколько и круг их еще должен быть определен. Диапазон разнообразия моделей героя огромен. От полного растворения личности в коллективном социальном «мы» послереволюционной литературы («150 000 000» В. Маяковского, «Падение Даира» А. Малышкина, пролетарская поэзия) к утопическому идеалу «нового человека» соцреализма и противопоставленному ему «сокровенному» человеку (А. Платонов), а затем индивидуальному сознанию, замещающему реальность (модернистские произведения обоих рубежей века), «приватному пространству» личности, противопоставленной социуму (B. Бродский, диссидентская поэзия); к контрастной вышеназванной модели активной личности, «вписанной» «в обстоятельства исторической жизни страны и всего мира» («лирика социальных эмоций» второй половины ХХ века, по определению [54]) и «экзистенциальному человеку» (поэзия и проза 60-90 – х, например, «Москва — Петушки» Вен. Ерофеева), народному характеру «деревенской» прозы, христианскому архетипу страстотерпца-борца в произведениях «лагерной темы», наконец, к ироническому изображению человека-носителя массового сознания в концептуализме (, Т. Кибиров, Е. Попов) и «растворенному» сознанию, смерти субъекта в постмодернизме.

НЕ нашли? Не то? Что вы ищете?

В исследованиях литературоведов представлены противоположные точки зрения. Но все полагают, что в области художественного воплощения личности и реализации личностного начала в литературе ХХ века произошли кардинальные сдвиги. Приведем хотя бы две контрастные позиции. Так, В. Кожинов полагает, что модель человека-индивида (оформившаяся в XIV веке и развивавшаяся на протяжении столетий) в ХХ веке себя исчерпала. Вектор «переворота» «в поэтическом воплощении проблемы личности» [47, с. 105] наметился в первой трети века (творчество Н. Заболоцкого, А. Твардовского) и воплотился в отрицании избранности индивида, его отделенности и особости, в утверждении обыденности, неотделимости от массы. Последнее трактуется не как следствие нивелировки личности в условиях тоталитаризма, а как осознанное ограничение индивидуальности в целях общего дела, общих задач («по Гвардини это солидарность с самим делом и с соседями по работе... Это товарищество по грядущему человеческому делу и по грядущей человеческой опасности» [47, с. 105 — 117]).

На диаметрально противоположных позициях стоит Т. Касаткина, полагающая, что «странности нового положения человека в мире» [2, с. 87] зафиксировали в художественной литературе ХХ века модернистские и постмодернистские тексты, отразившие гипертрофированное внимание к личности, замещение реальности личностным субъективным восприятием, повышенным психологизмом. Истоки явления видятся как в секуляризации литературы Нового времени, так и в развитии психологизма в словесности XIX века, наконец, в модернистских течениях рубежа веков и литературе «потока сознания». На материале прозы конца ХХ века (произведений А. Битова, В. Маканина, Саши Соколова, Вен. Ерофеева, Л. Петрушевской, В. Аксенова) демонстрируется гипертрофия личностного начала. По словам исследовательницы, «разрушительное воздействие психологизма на реальность объясняется уже описанной ситуацией Нарцисса. Психологизм — это и есть всматривание в себя без посредников, разрушительное самолюбование, когда отдельные черты приобретают самодовлеющую ценность и перестают служить созданию лика, облика, когда человеческая ценность возрастает неизмеримо — чтобы немедленно свергнуться в пропасть разложения, ибо отрицается ценность высшая, интегрирую­щая» [2, с. 98].

Доминирование подобной модели оказывается тесно связанным и с формированием специфического образа автора, изменением принципов повествования. «Лирический герой постепенно теряет дистанцию... и снимает маску, отделяющую его лицо от лица автора... Авторы начинают играть самих себя... Последняя грань, отделяющая Нарцисса от совпадения с самим собой и аннигиляции, последняя оставшаяся реальность — это сам процесс письма. За нее хочется ухватиться, поэтому очень часто процесс писания становится процессом, описания процессом писания» [2, с. 94]. Безусловно, между описанными исследователями контрастными моделями располагаются иные, отражающие другие мировоззренческие установки. Это и народные характеры «деревенской» прозы, и «маргинальные» герои реалистической литературы 70-80-х, наконец, героические характеры военной прозы; художественная концепция человека, выживающих в экстремальных условиях («лагерная» литература), «новый маргинал» эпохи социальных потрясений 90-х годов и, наконец, экзистенциальный герой, представленный во множестве ипостасей. Эти модели в совокупности не изучены, не установлена логика их взаимодействия и смены, не определены доминанты целостной картины художественного поиска. В связи с этим любые выводы о специфике решения проблемы человека в русской литературе ХХ века пока кажутся преждевременными. Но определен круг актуальных задач.

Что же касается художественной картины мира, то и здесь литература ХХ века имеет яркие особенности, отличающие ее от художественной словесности предшествующих эпох. Ю. Борев полагает, что первейшей такой особенностью является отсутствие единой и целостной картины мира, наличие их множества. По словам ученого, если иные литературные эпохи определялись концепцией-парадигмой мира и личности, то в ХХ веке эта логика разрушается, «в этом отношении развитие литературы во второй половине XIX в. и в ХХ в. принципиально отличается от художественного процесса всех прежних эпох: отсутствует единое художественное направление, представляющее эпоху; разные направления литературы предлагают разные концепции личности и мира – возникает своеобразный художественно-концептуальный системный плюрализм» [1, с. 8].

Видимо, для вычленения общих черт во множестве художественных концепций потребуется нахождение новых точек отсчета и ракурсов изучения литературы ХХ века, что является актуальной теоретической задачей.

8. В тесной связи с содержательными преобразованиями находятся традиционные категории исторической поэтики — автор, герой, жанр, стиль. Исследователи констатируют определенные сдвиги в литературе ХХ века именно по этим параметрам. Например, отмечается повышенная жанровая динамика, размывание границ, переворачивание центра и периферии жанровой системы, взаимовлияние жанров художественной литературы и нехудожественной словесности, журналистики и др.

Фиксируется также существенное изменение образа автора и структуры повествования. Речь идет, с одной стороны, о кризисе всезнающего автора (характерного для литературы XIX века), доминировании повествования, «основывающегося на чистом изображении как непосредственно состояния сознания персонажей» [55, с. 119], постмодернистской «смерти автора» и утверждении нелинейного письма. С другой же стороны, фиксируется прямо противоположный процесс «нарциссического» авторского самолюбования (Т. Касаткина). И в этом случае, как и во многих других, литература ХХ века демонстрирует поливекторность поисков.

Итак, можно сделать вывод: многочисленные попытки ученых создать целостную картину русской литературы ХХ века пока не привели к однозначному позитивному итогу, но определен ряд существенных закономерностей развития художественного слова в данный период, предложено несколько систем координат, в которых видны и типологические связи литературы ХХ века с иными эпохами, и ее существенные отличия, а также ярко проявились особенности научной рефлексии данного явления. Определились актуальные направления изучения данного феномена и сформировались основы для интеграции результатов исследований в единую обобщающую модель.

_________________________

1. итература и литературная теория ХХ в. Перспективы нового столетия / Ю. Борев. // Теоретико-литературные итоги ХХ века. – Т. 1: Литературное произведение и художественный процесс. – М., 2003.

2. Пространство, время в русской литературе конца ХХ века / . // Теоретико-литературные итоги ХХ в. – Т. 2: Художественный текст и контекст культуры. – М., 2003.

3. Художественная парадигма переходной культурной эпохи. Русская проза 80-90-х годов ХХ века / . – Киев, 2001.

4. осле «КорневиЩА». Пролегомены к постнеклассической эстетике / В. Бычков. // Эстетика на переломе культурных традиций. – М., 2002.

5. Лексикон нонклассики. Художественно-эстетическая культура ХХ века / Под ред. . – М.: «Рос. политич. энцикл.» (РОСПЭН), 2003.

6. Что после постмодернизма? / . // Кануны и рубежи. Типы пограничных эпох – типы пограничного сознания. – Материалы российско-французской конференции: В 2 ч. – М., 2002. – Ч.2.

7. Саморефлексия неклассической эстетики / . // Эстетика на переломе культурных традиций. – М., 2000.

8, Внутри мыслящих миров. Человек. Текст. Семиосфера. История / . – М., 1999.

9. Художественное мышление переходного времени (литература и живопись) / . – Одесса, 2000.

10. усский литературный постмодернизм: Очерки исторической поэтики / М. Липовецкий. – Екатеринбург, 1997.

11. , Современная русская литература: Новый учебник по литературе: В 3 кн. / , . – М., 2001.

12. Русская постмодернистская литература: Учебное пособие / . – М., 1999.

13. Поэтическое пространство новейшей русской поэзии: К вопросу о целостности процесса / . // Русская литература. Исследования: Сб. научн. трудов. – Вып. VII. – Киев, 2005.

14. Модернизм и постмодернизм. Мысли об извечном коловращении изящных и неизящных искусств / . – Харьков-М., 2000.

15. онец стиля / Б. Парамонов. – СПб.-М., 1999.

16. асставание с Нарциссом: Опыты поминальной риторики / А. Гольдштейн. – М., 1997.

17. скусство утопии / Б. Гройс. – М., 2003.

18. итературократия: Проблема присвоения и перераспределения власти в литературе / М. Берг. – М., 2000.

19. Русская постмодернистская литература: новая философия, новый язык / . – М., 2000.

20. Теоретические аспекты соотношения текстов художественной литературы и массовой коммуникации: специфика эстетической реальности словесности нового времени / . – Донецк, 2005.

21. нформационный взрыв и травма постмодерна / М. Эпштейн. // Звезда. 1999. № 11.

22. Словарь терминов Московской концептуальной школы. – М., 1999.

23. олубое сало поколения, или Два мифа об одном кризисе / М. Липовецкий. // Знамя. – 1999. – №1.

24. усская литература ХХ в. После раскола: Учеб. пособие для вузов / М. Голубков. – М., 2001.

25. Теоретико-литературные аспекты творчества / . // Теоретико-литературные итоги ХХ века. – Т. 1. – М., 2003.

26. Художественное освоение реальности в русской литературе XIX–XX вв.  / . // Там же.

27. Пастернак и Булгаков: Рубеж двух литературных циклов / . // Лит. обоз. 1991. № 5.

28. Отечественная классика и историзм  / . // Теоретико-литературные итоги ХХ века. – Т. 2. – М., 2003.

29. Художественный опыт России в ХХ веке / . // Теоретико-литературные итоги ХХ века. – Т. 1. – М., 2003.

30. Особенности литературного процесса ХХ века / // Там же.

31. Музыка в истории культуры: Избранные статьи / . – М., 1998.

32. Литературный процесс в историко-культурном контексте / . – Одесса, 1997.

33. Барокко – авангард: типология принципов конструирования художественного мира / . // Теоретико-литературные итоги ХХ века. – Т. 2. – М., 2003.

34. Барокко и русская поэзия ХХ столетия: Типология и преемственность художественных форм / . – Киев, 2004.

35. ормовка советского читателя. Социальные и теоретические предпосылки рецепции советской литературы / Е. Добренко. – СПб.., 1997.

36. ормовка советского писателя. Социальные и эстетические истоки советской литературной культуры / Е. Добренко. – СПб., 1999.

37. Проза 1920–1930-х годов: от эксперимента к классике. Слово как герой / . // Теоретико-литературные итоги ХХ века. – Т. 2. – М., 2003.

38. Концепция слова и младшие символисты / .  – Донецк, 2005.

39. ост-адеквация // Лексикон нонклассики. Художественно-эстетическая культура ХХ века / В. Бычков. – М., 2003.

40. Историческая поэтика / . // Теория литературы: В 2 т. / Под ред. . – Т. 2. – М., 2004.

41. Одноглазый Янус. Пограничная эпоха – пограничное сознание / . // Кануны и рубежи. Типы пограничных эпох – типы пограничного сознания. Материалы российско-французской конференции: В 2 ч. – М., 2002. – Ч. 1.

42. Русская культура переходного периода от средневековья к Новому времени. Философско-антропологический анализ русской культуры XVII – первой половины XVIII века / . – М., 1999.

43. Эстетика / . – М., 1998.

44. Теория литературы / . – М., 1999.

45. Литература ХХ века / . // Теоретико-литературные итоги ХХ века. – Т. 1. – М., 2003.

46. стория русской литературы. 90-е годы ХХ века / Ю. Минералов. – М., 2002.

47. Классицизм, модернизм, авангардизм в ХХ в. // Теоретико-литературные итоги ХХ века. Т. 2.  / . – М., 2003.

48. Прогрессивные линии развития в истории литературы / . // Историческая поэтика русской литературы. Смех как мировоззрение. – СПб., 1999.

49. Спадкоємні зв’язки національних словесних культур / . – К., 1997.

50. Законы художественного процесса / . // Теоретико-литературные итоги ХХ века. – Т. 1. – М., 2003.

51. -Л. Гипертексты – Память– Письмо / Ж.-Л. Лебрав. // Генетическая критика во Франции: Антология. – М., 1999.

52. тдыхающий фонтан: Маленькая монография о постсоциалистическом реализме / М. Золотоносов. // Октябрь. – 1991. – № 4.

53. Ироническая саморефлексия постмодернизма в русских текстах рубежа XX–XXI столетий. Стратегии преодоления постмодернистских художественных принципов / . // Русский литературный постмодернизм. Художественная специфика. Динамика развития. Актуальные проблемы изучения. – Киев, 2004.

54. Поэзия ХХ века: Хрестоматия-практикум к курсу «История русской литературы ХХ века / Сост. . – Томск: Изд-во Томского ун-та, 2004.

55. Развитие идеи коммуникативности в ХХ веке / . // Теоретико-литературные итоги ХХ века. – Т. 1. – М., 2003.


Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 6