Конспект по предмету: «Священное Писание Ветхого Завета» (стр. 3 )

Страх Божий — это средство для приобретения мудрости.

Надписание книги сообщает нам, что он является причиной, побудившей царя Соломона к собранию притч: «Притчи Соломона, сына Давидова, царя Израильского, чтобы познать мудрость и наставление, понять изречения разума; усвоить правила благоразумия, правосудия, суда и правоты; простым дать смышленость, юноше - знание и рассудительность; послушает мудрый - и умножит познания, и разумный найдет мудрые советы; чтобы разуметь притчу и замысловатую речь, слова мудрецов и загадки их. Начало мудрости - страх Господень; [доброе разумение у всех, водящихся им; а благоговение к Богу - начало разумения;] глупцы только презирают мудрость и наставление» (1.1–7). Иметь страх Божий или быть верным всем обязанностям по отношению к Богу — вот средство для достижения мудрости. Мудрецы глубоко заглядывали в тайники человеческого сердца и освещали потаенные мысли. Почерпнутые из такого знания истины дают мудрецам разумную, практическую мудрость, но без веры в Бога она была бы несовершенна.

Учение о Боге.

Бог есть высший объект мудрости. Сотворив мир, Он остается высшим Правителем и Промыслителем его. Он исправляет стези человека (3.6), хранит его (3.12). Он промышляет о человеческих обществах, поставляет царей и руководит судьбами: «У меня совет и правда; я разум, у меня сила. Мною цари царствуют и повелители узаконяют правду; мною начальствуют начальники и вельможи и все судьи земли. Любящих меня я люблю, и ищущие меня найдут меня; богатство и слава у меня, сокровище непогибающее и правда; плоды мои лучше золота, и золота самого чистого, и пользы от меня больше, нежели от отборного серебра. Я хожу по пути правды, по стезям правосудия, чтобы доставить любящим меня существенное благо, и сокровищницы их я наполняю» (8.14–21).

Обязанности человека по отношению к Богу.

Человек по отношению к Богу должен, во-первых, приобретать мудрость, которая руководит человеком в жизни, способствует ему в осуществлении всех намеченных целей: «Блажен человек, который снискал мудрость, и человек, который приобрел разум, потому что приобретение ее лучше приобретения серебра, и прибыли от нее больше, нежели от золота: она дороже драгоценных камней; [никакое зло не может противиться ей; она хорошо известна всем, приближающимся к ней,] и ничто из желаемого тобою не сравнится с нею. Долгоденствие - в правой руке ее, а в левой у нее - богатство и слава; [из уст ее выходит правда; закон и милость она на языке носит;] пути ее - пути приятные, и все стези ее - мирные. Она - древо жизни для тех, которые приобретают ее, - и блаженны, которые сохраняют ее!» (3.13–18).

Во-вторых, вера и благоговение к Богу должны проявляться в исполнении богослужебного культа: в принесении жертв и молитвах («Жертва нечестивых - мерзость пред Господом, а молитва праведных благоугодна Ему» (15.8)), в посвящении Богу своего имущества. Характер богопочитания в учительных книгах стоит выше простой обязанности. Человек постепенно выводится из тени грубого понимания почитания Бога. Иудей, приносящий жертву или обет, должен быть чист в нравственном отношении, иначе это жертвоприношение или обет будет не угоден Богу: «Сеть для человека - поспешно давать обет, и после обета обдумывать» (20.25). Жертвоприношению, как простой обрядности, автор предпочитает праведную жизнь и сердечное сокрушение: «Соблюдение правды и правосудия более угодно Господу, нежели жертва» (21.3). Молитва к Богу имеет глубокое нравственное значение. Она должна исходить из сердца, когда человек нравственно чист. В этом случае молитва бывает крепкой башней, в которой человек находит свое спасение и прибежище от грехов мира: «Имя Господа - крепкая башня: убегает в нее праведник - и безопасен» (18.11). Формальная молитва не имеет успокоительной силы и в глазах Господа является мерзостью: «Кто отклоняет ухо свое от слушания закона, того и молитва - мерзость» (28.9).

В-третьих, человек обязан свято хранить слово Божие, принимать его с полной верой в его справедливость и чистоту. Люди не должны ничего присоединять к слову Божиему, или что-то убавлять от него, исходя из своих собственных умозаключений, тем самым искажая правильный смысл и проявляя неуважение к Богу: «Всякое слово Бога чисто; Он - щит уповающим на Него. Не прибавляй к словам Его, чтобы Он не обличил тебя, и ты не оказался лжецом» (30.5–6).

Житейская мудрость.

Господь есть источник мудрости и Он призывает человека стяжать ее, чтобы даровать ему блаженство, познание Его Самого.

Мудрость без Бога, человеческая мудрость, предоставленная самой себе, может привести человека к убеждению, будто он может достигнуть благополучия помимо праведной жизни. Соломон говорит, что естественная мудрость — это мудрость языческая, мудрость самодовольная, гордая, напыщенная. Такая мудрость хуже глупости, так как ложный мудрец считает истинным только себя, а потому далек от истинной мудрости.

В книге Притчей мы встречаемся и с мудростью житейской, которая содействует приобретению благ естественной человеческой жизни: знания, умения жить в обществе людей и управлять ими, славы и богатства. Но эта сторона мудрости не должна быть главной и определяющей. Пример царя Соломона учит нас тому, что в мудрости необходимо полюбить прежде всего ее основную и существенную сторону – стремление к достижению духовно–нравственного достоинства.

Отношение к ближнему.

К ближнему, согласно учению книги Притчей, должно относиться с расположением и сердечно, но не заниматься человекоугодием: «Лучше открытое обличение, нежели скрытая любовь» (27.5). В борьбе со злом необходимо руководствоваться любовью. Ненависть возбуждает раздоры, а любовь покрывает все грехи (10.12). Мудрый человек далек от злоречия и клеветы (24.28; 26.17) и всегда готов придти на помощь: «Спасай взятых на смерть, и неужели откажешься от обреченных на убиение? Скажешь ли: `вот, мы не знали этого? А Испытующий сердца разве не знает? Наблюдающий над душею твоею знает это, и воздаст человеку по делам его» (24.11–12). Дружественные отношения возможны только между благочестивыми людьми, ибо нечестивые не могут иметь добрых друзей: «Душа нечестивого желает зла: не найдет милости в глазах его и друг его» (21.10). Даже если нечестивые и находят себе единомышленников, то их сговор низменный и недолговечный, ибо такого рода «дружба» быстро угасает. Многие люди ищут дружбы с богатыми по корыстным мотивам (14.20), но это не истинная дружба.

Не следует общаться с гневливыми и вспыльчивыми, чтобы не сделаться такими же, как они: «Не дружись с гневливым и не сообщайся с человеком вспыльчивым, чтобы не научиться путям его и не навлечь петли на душу твою» (22.24–25).

Следует оказывать помощь нуждающимся, не притеснять бедных, покровительствовать вдовам и сиротам, защищать их и вообще быть справедливым: «Дающий нищему не обеднеет; а кто закрывает глаза свои от него, на том много проклятий» (28.27).

К врагам мудрый человек должен, по возможности, питать добрые чувства: за зло платить добром, не радоваться несчастному положению своего врага. Не следует мстить своим врагам, а необходимо уповать на Бога, возложить суд на Него, ибо Господь из врагов может сделать друзей: «Когда Господу угодны пути человека, Он и врагов его примиряет с ним» (16.7). Только доброе отношение к ближнему может искоренить зло (25.21).

Следует избегать споров, ибо безумен тот, кто вступает в споры: «Честь для человека - отстать от ссоры; а всякий глупец задорен» (20.3). Как только начинается волнение, тотчас следует уйти от места разгорающейся ссоры (17.14). Должно проявлять осмотрительность при беседе; кто говорит, не дослушав, — тот проявляет безумие (18.14).

Учение о правилах общественной жизни.

В книге также можно заметить и достаточно ярко выраженное учение о правилах общественной жизни. Цель подлинно верной общественной жизни — достигнуть правильного разделения земных благ, порядка, в том числе и в нравственной области. Ведя нравственный и благочестивый образ жизни, народ благоденствует и наслаждается миром и спокойствием: «При недостатке попечения падает народ, а при многих советниках благоденствует» (11.14). При понижении общего нравственного уровня народа, при упадке духовности, происходят мятежи и волнения в народе, появляются проходимцы, люди, стремящиеся ограбить другого, усиливаются общественные пороки — лицемерие (12.9), ложь и обман (19.5–6), гордость и самомнение людей: «Сын мой! если будут склонять тебя грешники, не соглашайся; если будут говорить: `иди с нами, сделаем засаду для убийства, подстережем непорочного без вины, живых проглотим их, как преисподняя, и - целых, как нисходящих в могилу; наберем всякого драгоценного имущества, наполним домы наши добычею; жребий твой ты будешь бросать вместе с нами, склад один будет у всех нас, - сын мой! не ходи в путь с ними, удержи ногу твою от стези их, потому что ноги их бегут ко злу и спешат на пролитие крови. В глазах всех птиц напрасно расставляется сеть, а делают засаду для их крови и подстерегают их души» (1.10–18).

Учение о царской власти.

В странах Древнего Востока книги мудрости составляли неотъемлемую часть культуры и при дворе царя использовались в качестве практического пособия для подготовки юношей к придворной службе. Упоминание царя в ряде высказываний книги Притчей позволяет считать, что и в Израиле существовала такая же специальная школа. Процветание праведных в интересах общества: «Когда возвышаются нечестивые, люди укрываются, а когда они падают, умножаются праведники» (28.28). Справедливый царь укрепляет стабильность страны: «Царь правосудием утверждает землю, а любящий подарки разоряет ее» (29.4). Влияние нравственно развращенных людей ведет к беспорядкам, отсутствию согласия среди людей (29.8–9), а если дела правителя совершаются в атмосфере лжи, то его подчиненные вольно или невольно вступают на этот путь: «Если правитель слушает ложные речи, то и все служащие у него нечестивы» (29.12). Правители должны быть особенно внимательны к нуждам людей (29.7), противостоять нечестивым, поддерживать непорочного, когда тот подвергается нападкам со стороны нечестивых (29.10, 27). Праведный царь своей справедливостью укрепляет престол (29.14). Правитель должен воздерживаться от излишнего увлечения женщинами, предостерегается от увлечения крепкими напитками, призывается строго держаться правосудия и быть защитником для бедных и беспомощных: «Слова Лемуила царя. Наставление, которое преподала ему мать его: что, сын мой? что, сын чрева моего? что, сын обетов моих? Не отдавай женщинам сил твоих, ни путей твоих губительницам царей. Не царям, Лемуил, не царям пить вино, и не князьям - сикеру, чтобы, напившись, они не забыли закона и не превратили суда всех угнетаемых. Дайте сикеру погибающему и вино огорченному душею; пусть он выпьет и забудет бедность свою и не вспомнит больше о своем страдании. Открывай уста твои за безгласного и для защиты всех сирот. Открывай уста твои для правосудия и для дела бедного и нищего» (31.1–9). В книге Притчей мы встречаем и практические советы для укрепления власти царя, и некоторые правила поведения при дворе для приближенных царя: «Отдели примесь от серебра, и выйдет у серебряника сосуд: удали неправедного от царя, и престол его утвердится правдою» (25.4–5). Отметим, что мудрость и нравственные идеалы правителя, реализуемые в обществе, как и другие аспекты мудрости и морали, рассматриваются здесь через призму веры в Единого истинного Бога. Подчеркивается тот факт, что и сами правители ответственны перед Богом за себя и за вверенный их попечению народ (29.14, 26).

Святоотеческие толкования Притч. 8, 22.

Этот отрывок книги Притчей является одним из наиболее трудных для толкования мест Св. Писания. Поэтому необходимо осветить его более подробно. Сам текст имеет следующий вид: «Господь имел меня началом пути Своего, прежде созданий Своих, искони» (22 стих). Слово «имел» есть перевод с еврейского глагола «канани́», что означает «творить», «образовывать», «приобретать», «иметь». Как считает протоиерей Алексий Князев, - автор книги Притчей рассматривает Премудрость как творение, первейшее из творений Божиих. Глагол «канани́», - продолжает прот. Алексий, - означает в первую очередь «творить», «образовывать», и лишь вторично «приобретать». Слово «начало», по-еврейски «реши́т», может иметь значение либо хронологического начала, либо критерия, внутренней предпосылки. Первый смысл более отвечает всему контексту 8:22–31, показывающему, что Премудрость есть первое по времени из созданий Божиих.[65]

Однако главная трудность заключается в том, что в христианской традиции Премудрость отождествляется с Господом Иисусом Христом. Учитывая это, начальные слова 22 стиха, 3 главы книги Притчей, еретики ариане считали самым существенным подтверждением своего лжеучения о том, что Сын Божий, Божественная Ипостасная Премудрость, не рожден, а сотворен.[66] По словам александрийского пресвитера Ария: «Слово Божие, или Сын Божий есть сотворенный прежде всех времен, посредник между Богом и тварями («было некогда, когда не было Сына» - любимая формула ариан), есть некоторое до сотворения мира орудие творческой и промыслительной силы Божией».[67] На что же ссылались ариане, подтверждая свое лжеучение? Как уже отмечалось выше, в еврейском тексте стоит глагол «канани́», который в русском Синодальном тексте переводится словом «имел». В переводе семидесяти глагол «канани́» звучит как «ektise», что значит: «создал». По мнению ариан, это выражение должно указывать на тварную природу Сына Божия. Центральная мысль их доктрины состоит в том, что «Сын произошел из несущих». Он есть первое, высшее творение Отца. Отец создал Его своей волей как посредника для творения мира. Чтобы противопоставить этому нечестивому еретическому пониманию о Сыне Божием как твари подлинное догматическое учение, святые отцы и учители Церкви много потрудились, истолковывая Священное Писание Ветхого и Нового Завета. , защищая православное вероопределение о природе Господа нашего Иисуса Христа, пишет, что слово «канани́», греческий перевод семидесяти: «ektise», что значит: «сотворил», которое ариане считают основанием своего лжеучения о тварности Сына Божия, встречается в книге, которая заключает в себе много сокровенного смысла. Книга Притчей содержит в себе много таинственного, и несет свой смысл большей частью через подобия, притчи, слова темные и загадочные. Поэтому нельзя понимать ее буквально. «Сверх сего, сказавший сие не пророк, но приточник. А притчи – изображения чего-то другого, а не того самого, что в них говорится».[68]

Подобным образом, и святитель Афанасий Великий, раскрывая понятие притчи, показывает, что они содержат загадки, посредством которых мы узнаем мысли их произносящих. Притчами, - пишет он, - называются такие речи, из которых не прямо, но через подобие узнаем мысль говорящего.[69] Далее, святитель Афанасий говорит: «Сии и подобные сим загадки словами показывают нечто иное, нежели что означают на самом деле. Они темны, но только потому, что имеют глубоко сокровенный смысл».[70]

Святитель Василий, продолжая спор с еретиками, указывает на иные переводы слова «канани́», которые точнее отражают смысл 22 стиха: «Не оставим без внимания и того, что другие переводчики: Аквила, Симмах и Феодотион, точнее вникнувшие в значение еврейских слов, вместо «созда» перевели «стяжа мя», (славянское чтение этого стиха (перевод с греческого текста LXX) «Господь созда мя (с Евр. стяжа мя) начало путей Своих»). Это будет для нечестивых величайшим препятствием к поддержанию хульного выражения: создание».[71]

Рассуждая о достоинстве и недостатках греческого перевода (LXX), Святитель Филарет, митрополит Московский, считает, что выше приведенный текст о Премудрости Божией: «Господь созда мя (с Евр. стяжа мя) начало путей Своих» подает основательную причину к вопросу: точен ли перевод семидесяти в слове «созда»? По этой причине, как отмечает святитель Филарет, исправители перевода славянской Библии обратились к еврейскому тексту и напротив слова «созда», поставили исправление «с Евр. стяжа мя».[72] В. Гавриловский считает, что если бы Премудрость была таким же тварным существом, как и все предметы мира, то сама она не могла бы обладать творческой силой, свойственной одному Богу. Кроме того, указывая на свое происхождение от Бога, Премудрость должна иметь в себе Божественную природу и силы, быть Божественной Личностью. Бог же самобытен и не может быть сотворен. По этому выражение «созда» здесь имеет значение - назначил, определил. Исходя из этого, можно сделать вывод, что Господь определил Премудрости быть «началом», источником, основой всех видов своей деятельности на земле и, вообще, над миром. Премудрость является ближайшей выполнительницей всех планов создания Богом мира и управления им.[73]

изъясняет слова - «Господь созда мя», разумея под ними создание человеческой души Божьего Сына, как образец всех созданных существ.[74]

говорит, что слова: «Господь созда Мя» указывают нам на человечество Иисуса Христа.[75] Это подтверждается цитатами из Священного Писания Нового Завета: «Посему Христос, входя в мир, говорит: жертвы и приношения Ты не восхотел, но тело уготовал Мне» (Евр.10.5). «Ибо когда мир своею мудростью не познал Бога в премудрости Божией, то благоугодно было Богу юродством проповеди спасти верующих» (1Кор. 1.21). Далее святитель Василий указывает, что в стихе книги Притч. 8.25: «Прежде неже горам водрузитися, прежде же всех холмов раждает мя», слово «родил» надобно относить к Богу Сыну, Второй Ипостаси Святой Троицы. А слово «созда», которое употребляется Притч. 8.22: «Господь созда мя начало путей Своих», следует относить к Принявшему на Себя зрак раба. «Впрочем во всех сих выражениях разумеем не двоих, не Бога особо и человека особо (ибо Один был), а только по понятию отделяем естество каждого. Ибо Петр не двоих разумел, сказав: «Христу убо пострадавшу за ны плотию» (1 Петр 4.1)». [76]

Также и святитель Григорий Богослов пишет: «Какое из существ не имеет причины? Божество. Ибо никто не скажет нам причины Бога, иначе она была бы первоначальнее самого Бога. Но какая причина тому, что Бог ради нас приемлет человечество? Та, чтоб все мы были спасены. Ибо, какой быть иной причине? Итак, поскольку здесь находим и слово: «созда», и другое ясное речение: «раждает мя» (Прит. 8, 25), то объяснение просто. Сказанное с присовокуплением причины припишем человечеству, а сказанное просто, без присовокупления причины, отнесем к Божеству. Но не слово ли: «созда», сказано с присовокуплением причины? Ибо Соломон говорит: «Созда мя начало путей Своих в дела Своя» (Притч. 8.22), и пророк Давид: «Дела же рук Его истина и суд» (Пс. 110, 7), для которых помазан Он Божеством; потому что это помазание относится к человечеству»[77]. В той же книге Притчей,- отмечает святитель Григорий,- говорится, что Господь «рождает» Премудрость, а это относится к вечному рождению Сына Отцом. «Итак, кто станет оспаривать то, что Премудрость называется творением по дольнему рождению, а рождаемой - по рождению первому и более непостижимому?»[78].

Значение книги

Книга Притчей Соломоновых имеет огромное и важное значение для всего Священного Писания. Она является главным, основным изложением ветхозаветного нравоучения. Так, св. Василий Великий говорит о значении книги: «Книга Притчей есть образование нравов, исправление страстей, вообще учение жизни, заключающее в себе множество правил для деятельности»[79]. Св. Филарет (Дроздов) считал книгу Притчей актуальной для всех времен и народов, богодухновенным путеводителем, научающим нас, как жить в этом мире[80].

Книга Притчей содержит размышления о началах откровенной религии, законе и теократии и влияние их на образование умственной, нравственной и гражданской жизни Израиля.

Результат этих размышлений — положение, что только страх Господень и почитание Бога составляют мудрость, успокаивающую ум и сердце человека. А так как выражением подобного рода мудрости служат разнообразные правила религиозно-нравственной деятельности, то в основе их лежит уверенность в согласии откровенной истины с требованиями человеческого духа.

Мудрость книги Притчей учит любить Бога и ближнего, платить добром за зло; учит: о прощении обид, о бескорыстной помощи ближнему, о снисхождении царя к самому последнему нищему и другим истинам нравственного порядка, которых мы не встретим в «литературе мудрых» других стран Древнего Ближнего Востока. Истины книги Притчей основываются на вере и почитании Единого Бога, требующего от людей воздерживаться от зла и греха, поэтому тщетно мы будем искать истины такого же нравственного уровня у других народов, окружавших Израиль. Учение книги Притчей адресовано всем народам, оно не носит узко–национальный характер — Бог един для всех народов. Мудрецы Египта, Месопотамии, Сирии не способны были возвыситься своим умом до истин богооткровенной религии, поэтому книгу Притчей можно назвать частью подготовки всех народов Древнего Ближнего Востока к пришествию Иисуса Христа, расширенным комментарием к закону любви.

Значение книги сохраняется и в наше время. Каждый читающий или слушающий книгу Притчей может найти в ней наставление и совет, обличение и одобрение, мудрые правила для жизни частной и общественной, правила добродетелей и нравственности.

Лекция 5. Книга Екклесиаста (2 академ. часа)

В рамках литературы мудрости, характерной для Древнего Ближнего Востока, можно выделить особый жанр: так называемую «пессимистическую литературу». В Библии этот жанр представлен только книгой Екклесиаста., но своими корнями он уходит в глубь веков, вплоть до 2000 г. до Р. Х, в литературу Египта («Песни арфиста») и Месопотамии («Диалог о пессимизме»).

Наименование книги.

В Масоретской Библии книга именуется קהלת (когеле́т). Название книги представляет собой причастие женского рода от слова קהל (кага́л), что значит «собрание»[81]. Словом «собрание» обычно обозначалась вся ветхозаветная Церковь или молитвенное собрание верующих[82]. Обычно полагают, что словом «когеле́т» обозначалось лицо, которое в определенном собрании людей держит речь, то есть, оратор, проповедник или учитель, как об этом говорит и блж. Иероним: «Мы можем перевести это (когеле́т) словом «проповедник», потому что он говорит к народу и речь его обращается не к одному лицу в частности, а ко всем вообще»[83]. Это слово, скорее всего, использовалось для обозначения должности, а затем уже человека, ее занимавшего.

В соответствии с этим греческие переводчики наименовали эту книгу ̉Εκκλησιαστής (от ε̉κκλησία - народное собрание, Церковь), отсюда данное наименование перешло в другие переводы.

Проблема авторства, время и место написания книги.

Возникает вопрос, кто же этот учитель или проповедник? До семнадцатого века никто не сомневался в том, что писатель, именующий себя «сыном Давида и царем Иерусалима» (1.1), никто иной, как Соломон. При этом, однако, следует отметить толкование свт. Григория Нисского о том, что слово «когеле́т» может служить указанием на Иисуса Христа. Так, он говорит: «Истинный Екклесиаст, собирающий рассеянное в единую полноту и блуждающих многократно по разным обманчивым путям воцерковляющий в единый сонм, — кто иной, как не истинный Царь Израилев, Сын Божий, Которому Нафанаил сказал: «Ты еси Сын Божий, Ты еси Царь Израилев (Ин. 1.49)?»[84].

В 1644 г. голландский ученый Гуго Гроций «высказал мысль, что Екклесиаст был написан позднее Соломона и только надписан именем этого царя»[85]. Находя в книге многие слова, которые в священных книгах Ветхого Завета не употреблялись до Вавилонского плена, Гуго Гроций утверждал, что книга написана известным вождем иудеев – Зоровавелем. Несмотря на это, многие последующие библеисты вплоть до начала двадцатого века защищали мнение, что книга написана Соломоном. В настоящее время представляется наиболее предпочтительным тот взгляд, что по преданию в основе книги лежат высказывания Соломона, которые в более позднее время подверглись серьезной редакторской правке[86]. Работу этого редактора обычно датируют VI–III вв. до Р. Х.

Одни исследователи Библии признают местом происхождения книги Екклесиаста Иерусалим, а другие — Александрию.

Таким образом, по вопросу авторcтва книги можно сказать, что мысли самого Соломона были переработаны после Вавилонского плена каким-то редактором, имя которого неизвестно до настоящего времени.

Основные аспекты учения книги.

Книга имеет форму речи; поэтому в ней нет методического порядка и логической последовательности. Тема, которую предполагает обсудить автор, объявлена в самом начале книги (1.3): «Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем?» Обсуждая проблему воздаяния человеку на этой земле, книга Екклесиаста знаменует собой известный прогресс по сравнению с книгой Иова. В самом деле, Иов исходит как-будто из единичного случая: «Почему я страдаю без повода?». И проблема касается только какого-нибудь подобного факта, как будто мир населен счастливыми людьми, и только некоторые печальные исключения подвергают сомнению веру в божественную справедливость. Екклесиаст показывает, что все в мире — назойливая пустота и томление духа: это правило; исключением является то, что некоторые могут наслаждаться какой-нибудь простой радостью, и это есть дар Божий: «не во власти человека и то благо, чтобы есть и пить, и услаждать душу свою от труда своего. Я увидел, что и это — от руки Божьей» (2.24)[87]. Ничто не может дать человеку на земле истинного счастья. Мудрость и наука рождает в человеке тяжелое сознание ограниченности его ума и непостижимости всего существующего: «Я, Екклесиаст, был царем над Израилем в Иерусалиме; и предал я сердце мое тому, чтобы исследовать и испытать мудростью все, что делается под небом: это тяжелое занятие дал Бог сынам человеческим, чтобы они упражнялись в нем. Видел я все дела, какие делаются под солнцем, и вот, все - суета и томление духа! Кривое не может сделаться прямым, и чего нет, того нельзя считать. Говорил я с сердцем моим так: вот, я возвеличился и приобрел мудрости больше всех, которые были прежде меня над Иерусалимом, и сердце мое видело много мудрости и знания. И предал я сердце мое тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость: узнал, что и это - томление духа; потому что во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь» (1.12-18). Наслаждение, веселье, радость труда не приносят счастья, ибо богатство есть дело случая. При жизни богатые одиноки, мучаются завистью, раздорами и жадностью.

Бесполезны, говорит Екклесиаст, умение вести хозяйственные дела («Видел я также, что всякий труд и всякий успех в делах производят взаимную между людьми зависть. И это - суета и томление духа! Глупый сидит, сложив свои руки, и съедает плоть свою. Лучше горсть с покоем, нежели пригоршни с трудом и томлением духа» (4.4-6)) и даже добродетель («Всего насмотрелся я в суетные дни мои: праведник гибнет в праведности своей; нечестивый живет долго в нечестии своем. Не будь слишком строг, и не выставляй себя слишком мудрым; зачем тебе губить себя?» (7.15-16)), если мы надеемся, прилагая огромные усилия, достичь полного земного счастья. На этом сером и бессмысленном фоне страдания праведника представляются только частным случаем среди множества несправедливостей (4.1; 5.7) и всевозможных заблуждений: «Есть и такая суета на земле: праведников постигает то, чего заслуживали бы дела нечестивых, а с нечестивыми бывает то, чего заслуживали бы дела праведников. И сказал я: и это - суета!» (8.14).

Причину всего этого, говорит автор, искать бесполезно. Конечно, частичное объяснение можно найти в греховности человека: «Бог сотворил человека правым, а люди пустились во многие помыслы» (7.29), но этот вопрос имеет и другую, недоступную понимания сторону: «Смотри на действование Божие: ибо кто может выпрямить то, что Он сделал кривым?» (7.13).

Смерть одинаково поражает мудрых и глупых («у мудрого глаза его - в голове его, а глупый ходит во тьме; но узнал я, что одна участь постигает их всех. И сказал я в сердце моем: `и меня постигнет та же участь, как и глупого: к чему же я сделался очень мудрым?' И сказал я в сердце моем, что и это - суета; потому что мудрого не будут помнить вечно, как и глупого; в грядущие дни все будет забыто, и увы! мудрый умирает наравне с глупым» (2.14-16)), праведных и нечестивых («На все это я обратил сердце мое для исследования, что праведные и мудрые и деяния их - в руке Божией, и что человек ни любви, ни ненависти не знает во всем том, что перед ним. Всему и всем - одно: одна участь праведнику и нечестивому, доброму и [злому], чистому и нечистому, приносящему жертву и не приносящему жертвы; как добродетельному, так и грешнику; как клянущемуся, так и боящемуся клятвы. Это-то и худо во всем, что делается под солнцем, что одна участь всем, и сердце сынов человеческих исполнено зла, и безумие в сердце их, в жизни их; а после того они отходят к умершим» (9.1-3)), уничтожая всякое различие между людьми и делая счастье их призрачным. Автор уверен, что человек после смерти продолжает свое существование в потустороннем мире, но вместе с тем рисует обычную мрачную картину Шеола: «Кто находится между живыми, тому есть еще надежда, так как и псу живому лучше, нежели мертвому льву. Живые знают, что умрут, а мертвые ничего не знают, и уже нет им воздаяния, потому что и память о них предана забвению, и любовь их и ненависть их и ревность их уже исчезли, и нет им более части во веки ни в чем, что делается под солнцем» (9.4–6)[88].

Но должен ли человек, созерцающий такой мир, придти к унынию, к сознательному отвращению от жизни, столь безжалостно разбивающей все мечты о счастье? Нет. В мире все от руки Божией. Человек не знает путей Божиих, не знает ни будущего, ни целей настоящего: «Как ты не знаешь путей ветра и того, как образуются кости во чреве беременной, так не можешь знать дело Бога, Который делает все» (11.5). Но если пути Божии и непостижимы, то они во всяком случае не могут быть несправедливы. Бог воздаст каждому по заслугам, наградит боящихся Его и накажет нечестивых: «Хотя грешник сто раз делает зло и коснеет в нем, но я знаю, что благо будет боящимся Бога, которые благоговеют пред лицем Его; а нечестивому не будет добра, и, подобно тени, недолго продержится тот, кто не благоговеет пред Богом» (8.12-13). Книга ясно утверждает существование суда Божиего: «Праведного и нечестивого будет судить Бог; потому что время для всякой вещи и суд над всяким делом там» (3.17). Человек должен понять, что «ключ от всего неизведанного у Бога — но Он не даст его нам. Поскольку этого ключа у нас нет, мы должны полагаться на Бога, чтобы Он открыл нам эти двери в неведомое»[89].

Убедившись, что судьба человека в руках Божьих (9.1), он оставляет все беспокойные заботы, всякое раздражение, огорчение и досаду: «Вот еще, что я нашел доброго и приятного: есть и пить и наслаждаться добром во всех трудах своих, какими кто трудится под солнцем во все дни жизни своей, которые дал ему Бог; потому что это его доля» (5.17). Успокоенный таким образом человек безмятежно наслаждается теми радостями, какие посылает ему Бог: «Во дни благополучия пользуйся благом, а во дни несчастья размышляй: то и другое соделал Бог для того, чтобы человек ничего не мог сказать против Него» (7.14). Если Бог посылает такому человеку тяжкие испытания, он переносит их, убежденный в целесообразности и справедливости Божественного Промысла. Он ищет нравственного единения с людьми, зная, что двоим лучше, чем одному («Двоим лучше, нежели одному; потому что у них есть доброе вознаграждение в труде их: ибо если упадет один, то другой поднимет товарища своего. Но горе одному, когда упадет, а другого нет, который поднял бы его» (4.9–10)); он всячески содействует благополучию других людей, щедро раздавая свое имущество («Отпускай хлеб твой по водам, потому что по прошествии многих дней опять найдешь его. Давай часть семи и даже восьми, потому что не знаешь, какая беда будет на земле» (11.1–2)). Но такое положение вещей не может полностью удовлетворить стремлению человека к абсолютному счастью.

Впрочем, для ветхозаветного сознания, не знавшего в полноте истины о загробном состоянии людей, этот горький вывод был необходим. Отрицательный опыт Екклесиаста помогал понять, что земная жизнь без жизни вечной есть «суета». Именно поэтому книга пользовалась любовью многих христианских подвижников[90].

Екклесиаст, пытаясь определить, что такое счастье, выходит из общего ряда библейской литературы. «Екклесиаст дает нам свет, ибо он — беспросветно темен. Это — книга жизни, ибо автор ее честно и прямо смотрит в лицо смерти. Это — великая книга, ибо он (автор) глубоко и смело исследует великий вопрос: «Для чего мы живем здесь, под солнцем?»[91].

Книга, даже не решая окончательно вопроса об истинном счастье человека, более совершенна по сравнению с другими произведениями «пессимистической литературы» Древнего Ближнего Востока. К примеру, вавилонский «Диалог о пессимизме» считает бессмысленным саму жизнь человека и все его поступки, ведь если нельзя получить все, то не надо ничего. В мире нет ничего прочного и ценного. Екклесиаст делает совершенно другой вывод: во всяком случае существует суд Божий над человеком, хотя точное время его не раскрывается: «ходи по путям сердца твоего и по видению очей твоих: только знай, что за все это Бог приведет тебя на суд» (11.9). Человек наслаждается «тихими» радостями земной жизни и призывается соблюдать уставы и повеления Господни, так как только они могут стать надежной порукой на будущем Страшном Суде: «бойся Бога и заповеди Его соблюдай, потому что в этом все для человека; ибо всякое дело Бог приведет на суд, и все тайное, хорошо ли оно, или худо» (12.13). Среди «пессимизма» книги Екклесиаста мы видим жизнеутверждающий вывод: надо во всем уповать на Бога, который Один только и может дать счастье человеку, счастье не мимолетное и скоропреходящее, а единое, истинное и абсолютное.

Древнеегипетское произведение «Песни арфиста», на первый взгляд, приходит к тому же выводу, что и книга Екклесиаста: никто не в силах отвратить обязательно придущую к тебе смерть, почему и необходимо наслаждаться земными радостями. Не нужно думать о смерти, но получать от жизни все. Однако, следует отметить, что «Песни арфиста» приписывают земной жизни слишком приятные черты. Она представляется чуть ли не сплошным праздником, где нет ни забот, ни страданий. Книга Екклесиаста показывает жизнь такой, какая она есть: правило в жизни — это назойливая пустота и томление духа, а исключение — это то, что некоторые люди могут радоваться, да и то какое-то неопределенное время, а вовсе не всю жизнь. Таким образом, книга Екклесиаста правдивее смотрит на жизнь, чем «Песни арфиста». Для библейского автора очевиден тот вывод, что нельзя на земле жить жизнью животного, погружаться в безумие, без чувства и размышления бросаться в круговорот безумного веселья, уводящей человека от Бога, как проповедуют «Песни арфиста». Человек же должен трудиться и жить по заповедям Божьим, надеясь на новое Божественное Откровение, данное Иисусом Христом.

Лекция 6. Песнь Песней Соломона (1 академ. час)

Книга в еврейском тексте именуется שׁיר השׁירים אשר לשלמה «Шир-га-Шири́м аше́р-ли-Шло́мо», что воспроизводится и в греческом переводе: Ἆσμα ᾀσμάτων, ὅ ἐστι Σαλώμων.

«Песнь Песней» может означать песнь превосходнейшую, наилучшую из всех других песен (ср. «небо небес» (3 Цар. 8.27), «суета сует» (Еккл. 1.2), «Царь царей» (Апок. 17.14)[92]. В таком значении название книги понимали Отцы Церкви, древняя синагога и многие современные библеисты. Например, свт. Афанасий Великий говорит, что Песнь Песней есть последнее и высшее откровение Божие людям, глубочайшая и сокровеннейшая тайна, ибо Песнь Песней уже не предсказывает, но показывает Того, о Котором уже предвозвещали, как бы уже пришедшем и принявшем плоть человеческую[93]. Сирийский перевод Библии «Пешито» именует эту книгу «Премудрость Премудростей»[94].

Вопрос авторства и датировка.

Авторство книги приписывалось по древней традиции Соломону, считавшимся идеальным мудрецом и покровителем мудрых. В Третьей книге Царств сказано, что Соломон сложил тысячу и пять песен (4.32). Поэтому в древности естественно считали Соломона автором этой Лучшей из песен. Предполагаемые персидские, арамейские и даже греческие заимствования («кипарис» (1.14), «носильный одр» (3.9) и др.) указывают на то, что книга была отредактирована значительно позже Соломона. Ввиду этого многие экзегеты еще в XVIII в. пришли к заключению, что свою окончательную форму Песнь Песней получила в V–IV вв. Вероятно предположить, что сама книга написана Соломоном, но окончательно отредактирована не позднее IV в. до Р. Х.

Варианты прочтений (толкований) книги Песнь Песней.

В связи с тем, что Песнь Песней является единственной книгой Св. Писания, где ни разу не употребляется имя Божие[95], и, следовательно ее содержание необходимо трактовать в переносном (аллегорическом) смысле (в противном случая эта книга попросту бы не попала в канон Ветхого Завета), в христианской Церкви существует пять типов ее прочтений: согласно первому в книге раскрывается тайна взаимоотношений Бога и Израиля, а различные эпизоды книги раскрывают историю Израиля. Толкование второго типа представляет образ взаимоотношений Христа и Церкви[96]. Третье прочтение раскрывает тайну любви Бога и человеческой души[97]. Четвертое прочтение — мариологическое; в этом случае Соломон и Суламифь — это Господь и Пресвятая Дева Богородица. Пятый вид истолкования — христологический. Здесь описывается тайна сочетания Бога и человека в Господе нашем Иисусе Христе[98].

Мы не имеем из древнейших времен иудейской Церкви ни одного ясного и прямого указания на то, как они понимали книгу Песнь Песней Соломона во времена, близкие к дате написания ее. Но мы можем отметить, что эта книга является вершиной любовной поэзии, широко распространенной на Древнем Ближнем Востоке. Сила книги заключается в теплых живых картинах любви, особенно в богатой и выразительной системе образов. Характер и композиция книги не имеют параллелей в Священном Писании. В ней отсутствует повествовательная часть и написана она от лица Невесты, Жениха и хора. Это песнь любви в ее внутренних переживаниях, это искание, скорбь и радость возлюбленных друг о друге.

Содержание книги и основные аспекты учения.

Книга состоит из диалогов и монологов Жениха и Невесты при различных состояниях их любви. Жених в Невесте находит как бы свое «второе я», без которого не может жить. Так же и Невеста, несмотря на препятствия, всей душой стремится к своему возлюбленному. В радости соединения двоих осуществляется замысел Господень, цель которого — конечное единство и гармония всех. Земная любовь есть как бы школа, подготавливающая к высшей любви. Вот как отзывается о любви в книге блаж. Августин: «Саму любовь можно любить, соблюдая известный порядок, чтобы хорошо любить то, что следует любить; чтобы она была в нас добродетелью, делающей жизнь доброй. Добродетель — есть порядок в любви. Почему в святой Песне Песней невеста Христа, град Божий поет: «Знамя его надо мною — любовь» (Песн. 2.4)[99]. «Только в этой одной из Библейских книг ни разу не упоминается Бог… Бог здесь – везде. Он — жених, Соломон, царь. Книга эта — самая личная в Библии, в ней описана цель жизни… Суть жизни — любовь»[100].

Ни Египет, ни весь Древний Ближний Восток, ни последующие цивилизации, не смогли произвести подобную песнь любви. Изобразить глубже и сильнее человеческую и Божественную любовь невозможно. Возвышается она над другими подобными ей произведениями литературы благодаря пропитавшей ее глубочайшей нравственности. Отметим, что некоторые библеисты не согласны с положением о том, что эта книга принадлежит к учительным. Однако само содержание книги говорит об этом. Блж. Иероним пишет по этому поводу: «Соломон написал три книги: Притчи, Екклесиаст и Песнь Песней. В Притчах он учит юного возрастом и изречениями, наставляет его в обязанностях жизни, почему речь его часто и обращается к сыну. В Екклесиасте он наставляет мужа зрелого возраста, чтобы в предметах мира он ничего не признавал вечным, но все, что видим, считал тленным и скоропреходящим. Наконец, в Песне Песней он приводит в объятия Жениха мужа уже приготовленного, совершенного и преклонного возрастом. Ибо, если мы сначала не оставим пороков и, презрев славу мира, не сделаем себя готовыми к пришествию Христову, то не можем сказать: «да лобзает он меня лобзанием уст своих» (Песн. 1.1.)[101]. Кроме того, своим восхвалением добродетельных Жениха и Невесты автор книги очень близок к мудрецам Израиля и других стран Древнего Ближнего Востока (напр. Прит. 31.10–31).

Учение о браке и истинной любви.

В книге показаны необходимые качества брака, только в котором и бывает идеальная и истинная любовь. Никто не застрахован от превратностей, способных погасить пламень любви, но истинная любовь никогда не исчезнет, потому что ее источник — Господь Бог. Истинная любовь бесценна и неугасима: «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее - стрелы огненные; она пламень весьма сильный. Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее. Если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презреньем» (Песн. 8.6–7). Образ добродетельной жены встречает нас не только в данной книге, но и в книге Притчей Соломоновых. Она — венец для своего мужа («Добродетельная жена - венец для мужа своего» (Прит. 12.4)), милость Божия, дар Божий («Кто нашел [добрую] жену, тот нашел благо и получил благодать от Господа» (Прит. 18.23), который дается только боящимся Бога. Отметим при этом, что автор обращает основное внимание не на внешнюю красоту жены, а на красоту ее нравственных качеств[102]. Прямая связь этого образа с книгой Песнь Песней очевидна.

Книга Песнь Песней Соломона имеет своих предшественников в литературе Древнего Египта и Древней Месопотамии. Для примера мы можем указать на одно из произведений из Древней Месопотамии «Оставь попреки!». Датируется этот литературный памятник началом II тыс. до Р. Х.[103].

Значение книги.

Значение книги Песнь Песней, как для христиан, так и для всей мировой культуры очень велико. Как песня выделяется среди обычной речи, так Песнь Песней является из всех песен главной. Так, раввин Акиба (ок. 50-132 гг.) в Талмуде говорит: «Все книги — святое, а Песнь Песней — святое святых»[104], а блж. Феодорит провозглашает: «Вот почему сия книга Песнь Песней нарицается, понеже прочая песнословия для сей песни сочинены и к ней содержание свое направляют: сия бо песнь есть глава всех благих… И так Песнью Песней книга сия нарицается потому, что самые величайшие Божией благости роды нам описует, и сокровеннейшие и непостижимые и святых святейшая Божьей к нам любви открывает»[105].

Лекция 7. Книга Премудрости Соломона (2 академ. часа)

В греческой Библии эта книга называется Σοφία Σαλωμώντος (Премудрость Соломона)[106].

Автор и оригинальный язык книги и дата ее написания.

Автором ее назван Соломон, но на самом деле это не так. Неизвестный нам мудрец желал придать своей книге больше авторитета — поэтому он влагает свои слова «в уста величайшего мудреца Израиля»[107]. Книга была написана на греческом языке и, хотя высказывались предположения, что существует еврейский оригинал первой части книги, они оказались необоснованными.

Автор хорошо знаком с жизнью язычников и пишет на прекрасном греческом языке. Он знаком с греческой философской мыслью, ее категориями и терминами, умело пользуется абстрактной лексикой и дискурсивным методом (еврейский язык той эпохи не предоставлял для этого возможностей). Автор цитирует Писание по переводу LXX, сделанному в Александрии. Значение, которое он придает событиям Исхода, противопоставление египтян израильтянам и критика зоолатрии, распространенной в Египте, а так же другие вышеизложенные причины показывают, что автор книги Премудрости жил в Александрии, ставшей при Птоломеях одновременно столицей эллинизма и городом, где проживало очень много иудеев рассеяния[108].

Об авторе, кроме того, что он был образованным человеком и проживал в Александрии, мы можем сказать следующее: «он — убежденный иудей, гордящийся своей принадлежность к избранному народу и начитанный в Священном Писании;… он не поддается соблазну (язычества): ему отвратительны идолопоклонство и нравы местной среды»[109]. Большинство современных библеистов датируют книгу началом или серединой I в. до Р. Х.

Краткое содержание и богословское значение произведения.

Автор непосредственно обращается к своим собратьям — иудеям и косвенно — к язычникам. Прежде всего он стремится предохранить своих единоверцев от прельщения язычеством. Автор желает ободрить верующих, столь часто гонимых язычниками или своими же вероотступниками. Писатель книги Премудрости помнит и о своих возможных читателях — язычниках. Поэтому он представляет единого Бога (гл. 13), используя язык и терминологию античных философов. Автор обличает идолопоклонство и восхваляет религиозный и нравственный идеал иудеев (гл. 14), призывает язычников обратиться к Богу — «Спасителю всех»: «Посему заблуждающихся Ты мало-помалу обличаешь и, напоминая им, в чем они согрешают, вразумляешь, чтобы они, отступив от зла, уверовали в Тебя, Господи» (12–2; 16.7–8; 18.4).

Церковь отнесла книгу Премудрости к неканоническим книгам Ветхого Завета. Но в этой последней по времени происхождения книге Ветхого Завета (кроме 3 книги Ездры) можно найти исключительное по своей глубине благовествование. Здесь очень тщательное рассмотрение свойств Премудрости, свойств Бога, глубокие размышления об истории Израиля и всеохватывающий миссионерский призыв. В книге впервые рассмотрен вопрос о ценности светской науки: «Сам Он даровал мне неложное познание существующего, чтобы познать устройство мира и действие стихий, начало, конец и средину времен, смены поворотов и перемены времен, круги годов и положение звезд, природу животных и свойства зверей, стремления ветров и мысли людей, различия растений и силы корней» (7.17-20). В этой связи книга часто цитируется у св. Отцов и в православном богослужении. По мнению прот. А. Меня книга «была поистине прекрасным заключительным аккордом ветхозаветной письменности. В ней соединились сила профетизма, мудрость учителей и молитвенность псалмов»[110].