Вещественная цивилизация (стр. 3 )

«Журнал мануфактур и торговли» утверждал, что, как правило, английские рабочие могут рассчитывать на за­нятость лишь до 45-летнего возраста, после чего их обычно увольняют. В качестве примера приводились две крупные текстильные фабрики в Шотландии, где в 1832 г. из 1600 человек только 10 достигли этого воз­раста, все остальные были моложе (1837, кн. 7/в, с. 14).

Многие русские наблюдатели связывали с промыш­ленностью, в особенности фабричной, рост преступности в стране. «Вестник Европы», ссылаясь на английские ма­териалы, утверждал, что «в течение одного года более: преступлений замечается в одном графстве Англии, не­жели во всех столь обширных землях империи Австрий­ской» (1825, кн. 5, с. 59—60). По подсчетам «Москов­ского телеграфа», в Англии один преступник приходит­ся на каждые 5 тыс. жителей, т. е. больше, чем где-либо-в мире (1825, кн. 12, с. 413). При этом, как сообщал «Сын отечества», численность преступлений все время возрастала: за 12 лет (с 1812 г.) она выросла более чем в два раза (1827, кн. 2, с. 153), а по подсчетам «Московского телеграфа» — почти в четыре раза (1828,. кн. 2, с. 294—295). Тот же журнал утверждал, что в одном только Лондоне в 1823—1825 гг. совершалось в среднем 2700 преступлений в год, а в 1825—1827 гг.— 3400. Автор статьи, где приводились эти данные, призна­вал, что в земледельческих округах преступность возросла даже более, чем в мануфактурных, но ответ­ственность за это возлагал в конечном счете на про­мышленность: «Капиталы были изъяты из земледелия, от того произошло уменьшение занятий и малая плата за работу». Причину роста преступности он усматривал

* 115 *

в усиливающейся нищете народа (1828, кн. 9, с. 139— 140, 144): «Число воров доказывает бедность и нищету низших классов народа Англии» (1828, кн. 2, с. 294— 295). «Главная причина преступности,— вторил ему „Журнал министерства внутренних дел",— постоянно умножающееся число людей без средств к честному су­ществованию, без образования, без работы, без хлеба» (1845, кн. 9, отд. 9, с. 534—535).

Русская пресса внимательно следила и за социальны­ми движениями. Правда, сообщения об этом носили, как правило, отрывочный и несистематический характер, в поле зрения прессы попадали только наиболее круп­ные факты этого рода. Так, в 1826 г. «Вестник Европы» сообщал о «волнениях и беспорядках» в связи с введе­нием паровых машин (1826, кн. 9, с. 58). «Сын отечест­ва» в следующем году писал о «мятежных волнениях ста тысяч рабочих в больших мануфактурных городах» (1827, кн. 4, с. 41). «В Манчестере,— сообщал в 1829 г. „Вестник Европы",— опять возникли волнения. Работни­ки грозят истреблением всех машин на фабриках» (1829, кн. 6, с. 153). Такие сообщения постоянно фигурировали в русских журналах.

Особенное внимание в России привлекло движение батраков, которое развернулось в конце 20-х годов в ряде аграрных графств Восточной и Юго-Восточной Англии. Протест батраков вылился в поджоги, главным образом скирд и овинов86.

Волнения начались в 1829 г. «Сын отечества» сооб­щал о тревожных настроениях в среде имущих: под влиянием страхов в графствах Кент и Суссекс «многие зажиточные люди выезжают из сих областей» (1829, кн. 6, с. 57). В 1830 г. движение в деревне усилилось. «Пожары в графстве Кентском не прекращаются,— со­общал летом 1830 г. «Сын отечества».— Они распро­странились и в Кембриджском и Оксфордском графст­вах и даже приближаются к столице. Виновники оных суть большей частью работники, которые хотят увеличе­ния платы и понижения арендных цен» (1830, кн. 1, с. 179). Спустя две недели тот же журнал с тревогой сообщал, что «пожары распространяются, к несчастью,

В литературе это движение получило наименование «свинг» по имени мифического вождя «капитана Свинга», см.: Hobsbawm E J Rude G. Captain Swing. L., 1970.

* 116 *

до Кумберленда, на границе Шотландии» (1830, кн. 3, с. 304).

Волнения в английской деревне, в частности поджо­ги овинов, продолжались ив 1831 г. «С некоторого вре­мени,— сообщал „Сын отечества" в августе,— поджига­тельства в графстве Кентском сделались весьма часты, несмотря на меры правительства» (1831, кн. 8, с. 244). «Пожары распространяются с ужасной быстротой,— сообщал тот же журнал в 1833 г.— Из Норфолка, Эссек­са, Суссекса, Гемпшира и других мест получаются весь­ма плачевные известия: огромные запасы хлеба, фермы, даже стада делаются добычей пожаров, зажигаемых остающимися без дела работниками» (1833, кн. 4, с. 307).

Из сказанного явствует, что многие русские наблю­датели прямо связывали рост преступлений в Англии с ее социальным развитием, и прежде всего с развитием промышленности. Для правильной реконструкции тог­дашних представлений и тогдашнего видения следует принять во внимание также особенности тогдашнего словоупотребления, в частности слова «преступление». Его объем был несколько шире, чем теперь: в эту ка­тегорию зачисляли не только всякое нарушение законов по отношению к собственности и властям, но и любое участие в каком-либо действии, нежелательном для вла­стей. В результате под категорию «преступлений» под­падали рабочие волнения и стачки, вообще всякие бес­порядки, или, по-тогдашнему, «смуты».

Причисляли сюда и различные факты рабочего дви­жения. В русской прессе появлялось немало сведений о различных фактах этого рода, о попытках организации рабочего класса. Журналы бегло сообщали о попытке создания всеанглийского рабочего союза. В 1833 г. «Сын отечества» опубликовал такую заметку: «10 мая полиция задержала в Боу-Стрите человека хорошо оде­того, который продавал революционную книгу под за­главием «Национальный конвент как единственное сред­ство спасения». Человек сей находится, по-видимому, в сношении с Союзом рабочих классов...». Журнал со­общал далее о собрании этого союза, которое состоялось 13 мая и послужило поводом для столкновения с поли­цией (1833, кн. 5, с. 328).

В России были довольно хорошо информированы о деятельности Р. Оуэна, в особенности в ранний период,

* 117 *

когда он выступал как буржуазный реформатор и фи­лантроп. Отрывочные сообщения о нем появлялись в пе­чати и позднее. В 1829 г. «Московский телеграф» опуб­ликовал статью «О чрезвычайных успехах бумажных мануфактур». Редактор журнала в примечании в этой статье писал: «Благотворное действие фабрик на рабо­чий класс народа скажется только тогда в полной мере, когда фабриканты восчувствуют обязанность своего зва­ния и вместо того, чтобы содержать работников хуже скота или считать их бессловесными машинами, или же удручать их работами наподобие негров на американских сахарных плантациях, станут подражать примеру поч­теннейшего английского фабрикатна г. Овена, который умел свою огромнейшую прядильную фабрику, где за­нимаются более 2000 работников, сделать не только обильнейшим источником своего благосостояния, но и училищем благонравия и воспитания народного» (1829, кн. 7, с. «Библиотека для чтения» упоминала о дея­тельности «овенистов» (сторонников Оуэна), которые, по словам журнала, «вообразили, что право собственности есть причина всякого совместничества, и предлагали ог­раничения, которые отвращали бы значительное накоп­ление богатства, сосредоточение его в руках небольшого числа людей» (1838, кн. 5, отд. 3, с. 74).

С середины 30-х годов в русской прессе появляются сообщения о движении «хартистов» (чартистов), требую­щих, как выражался один журнал, «окончательной и полной парламентской реформы». «Сын отечества» в 1840 г. сообщал о волнениях чартистов в Бирмингеме и о попытке чартистского восстания в Ньюпорте, где группа чартистов была встречена выстрелами (1840, кн. 1, с. 187—188). В том же 1840 г. журнал дал инфор­мацию о суде над участниками восстания и приговоре над ними: пять человек сначала были приговорены к смертной казни, но затем их отправили на каторгу (1840, кн. 4, с. 674—675; кн. 5, с. 206). «Современник» в 1842 г. сообщал о волнениях рабочих под влиянием чартистской агитации в мануфактурных округах (1842, кн. 4, отд. 6, с. 102). К концу 40-х годов русские чита­тели могли узнать о грандиозной манифестации чарти­стов в Лондоне. После этого сообщения о чартистском

87 Считаю долгом поблагодарить Я - А. Иванченко, обратившего мое внимание на это примечание.

* 118 *

движении на страницах русских журналов становятся все более редкими и вскоре совсем исчезают.

Поступавшая в Россию информация о положении английских трудящихся и их выступлениях, хоть и не­полная, все же давала некоторое представление о далеко не спокойной внутренней жизни этой страны. Вопиющие социальные контрасты, пауперизм и массовые волнения вызывали критическое отношение к самому экономиче­скому развитию Англии. Все чаще раздавались голоса о том, что английский опыт непригоден для России. «Библиотека для чтения», например, заявляла: «Жела­тельно, чтоб ужасный пример бедствий и уничтожения рабочего народа в Англии предостерег другие европей­ские общества от подобного направления их промыш­ленности» (1835, кн. 5, отд. 7, с. 8—10). «Московский телеграф» утверждал, что Лондон лишь поначалу по­ражает приезжего своим богатством и величием. «Но вскоре, обратя взоры на бесчисленную толпу, вас окру­жающую, коей наружный вид не показывает ни величия, ни счастья, вы станете сомневаться, тот ли это самый город, который почитается в Европе самым богатым, самым счастливым» (1826, кн. 12, с. 331).

«Читая часто о новых открытиях, изобретениях и усовершенствованиях в мануфактурных работах,— пи­сал „Атеней",— редко видим, чтобы они улучшали жре­бий работников, еще реже — чтобы не делали оный тя-гостнейшим... С возрастающей промышленностью, напри­мер в Англии, возрастает число бедных, и с заведением новых мануфактур распространяются селения Ботани-бея» (т. е. преступность) (1828, кн. 7, с. 239—2

С «Атенеем» перекликался «Сын отечества»: «Паро­вая машина есть, без сомнения, одно из полезнейших изобретений нашего времени. Но оно рождает важный вопрос: истинно ли полезна для Англии сия замена рук человеческих в такое время, когда государство обреме­нено излишеством бесполезных и праздных людей, когда немалая часть населения содержится общественным по­даянием?» (1831, кн. 4, с. 100). Ту же мысль высказы­вал Одоевский, признававший, что, конечно, промыш­ленность творит чудеса, но в то же время усиливает нищету и преступность90. Официальные документы, по мнению «Журнала мануфактур и торговли» «ясно дока-

88-89 Ботани-бей — место ссылки в Австралии.

90 Соч.: В 3-х т. М., 1844, т. 1, с. 325.

* 119 *

зывают, что бедность, сия страшная Язва гражданского общества, расширяет свои опустошения по мере того, как рабочий класс народа, занимающийся мануфактурами, делается многочисленнее» (1832, кн. 4, с. 28).

Профессор Казанского университета в «Журнале министерства народного просвещения» тоже говорил, что бедность «увеличивается беспрерывно и параллельно с возрастающим усилением промышленно­сти и гражданской образованности» (1845, кн. 4, отд. 2, с. 78). Таким образом, признавая несомненные успехи промышленного прогресса богатейшей державы мира, в России видели и оборотную сторону такого развития. При тогдашних умонастроениях это укрепляло сомне­ния в пользе и целесообразности индустриализации во­обще. Последняя казалась первопричиной всех социаль­ных бедствий, переживаемых Англией. Бекетов подвер­гал критике всю экономическую систему, на которой зиждилась английская промышленная политика, усмат­ривая корень зла в неограниченном господстве свобод­ной конкуренции, и делал вывод: «Посему основывать экономию политическую на начале неограниченно­го совместничества значит усиливать каждого против об­щества и жертвовать участью человечества современно­му действию всех прихотей частных людей» ".

«Сын отечества» спрашивал: что дала Англии про­мышленность? Возросло ли в стране народное благосо­стояние? «Уменьшилось ли число нищих?.. Уменьшилось ли число преступлений, к несчастью неразлучных с ни­щетой?». Автор статьи категорически заявлял: «Увели­чение деятельности английской промышленности не по­служило на пользу производительному классу» (1827, кн. 2, с. 183).

Признав, что Англия «одолжена своим богатством и могуществом своей торговли» механическим изобрете­ниям, М. Михайлов в журнале «Северный архив» указывал, что в то же время они принесли ей «много зол», в частности сократили число работников. «Сие не есть ли во многих отношениях зло, не есть ли одна из причин чрезмерного размножения в Англии бродяг и преступников?» Автор задавал вопрос: что же будет, когда там все будет делаться машинами? (1828, кн. 6, с. 191—192).

81 Указ. соч., с. 26—27.

* 120 *

А такой момент, по общему мнению, приближался. «Журнал мануфактур и торговли» писал: «Нет сомне­ния, что ручное ткачество в скором времени будет со­всем оставлено», как это уже произошло в прядении (1832, кн. 6, с. 47). «Исторический журнал», сообщая о непрерывных изобретениях и усовершенствованиях про­изводства, также считая, что, «может быть, скоро сов­сем не нужно будет человеческих рук» (1825, кн. 6, с. 186).

Сторонники промышленного развития России отвер­гали подобные утверждения. «Телескоп» считал, что во всех странах идет прогресс, человеческая жизнь делает­ся все более продолжительной и промышленные города Англии не являются исключением: так, в Лондоне в 1811 г. умирал один житель из 33, а еще в середине XVIII в.— один из 20. Такая же картина наблюдается и в других городах, в частности в промышленном Ман­честере (1831, кн. 6, с. 271—280).

«Московский телеграф» категорически утверждал, что «учреждение нынешней мануфактурной системы име­ло весьма выгодное влияние на здоровье, нравы и обра­зование народа» (1828, кн. 6, с. 151). «Журнал министер­ства внутренних дел» в доказательство этого приводил результаты медицинского обследования, проведенного в Манчестере и Стокпорте — городах с преобладанием рабочего населения. Оказалось, что 74% обследованных были совершенно здоровы, у 20% состояние здоровья «довольно хорошее» и только 6% были «слабого здо­ровья». По мнению автора заметки, это опровергает мнение о широком распространении болезней среди английских рабочих (1836, кн. 6, с. 140).

«Журнал министерства внутренних дел» опровергал вообще все предположения о том, что промышленное развитие Англии является причиной ее нынешних труд­ностей и ей грозит скоро упадок. «Впрочем,— прибав­лял автор статьи,— если бы благосостояние Англии и пришло в упадок, то сим не опроверглась бы еще воз­можность долгого существования промышленности, дове­денной до высшей степени совершенства и развития. Анг­лия долго пользовалась своими преимуществами... Пока Англия будет иметь довольно способов сбывать свои произведения, благосостояние ее не подвержено сомне­нию» (1835, кн. 3, с. 645—650).

Особенно решительно и последовательно спорил с противниками промышленности «Журнал мануфактур и

* UX *

торговли». Отвергая тезис о том, что промышленность ведет к ухудшению положения рабочих, журнал писал: «Чтобы удостовериться в умножающемся благосостоя­нии среднего класса граждан, стоит только проехать по деревням, посетить лавки, осмотреть мастерские и мага­зины. Везде найдете удобство; жизнь сделалась доволь-ственнее, приятнее; жилища способнее, красивее. Пред­меты роскоши, к удобствам жизни служащие, найдете почти во всех жилищах». Автор утверждал, что «состоя­ние низшего класса жителей улучшилось»: в ра­ционе питания вместо ячменя основное место стал за­нимать белый хлеб, потребление мяса и сахара воз­росло, мыла ныне покупают почти в три раза больше, чем сорок лет назад (1826, кн. 7, с. 100—102).

Журнал старался рассеять предубеждение против промышленности и подчеркнуть многочисленные выго­ды, проистекающие из нее. Одно из ее «благодетельных последствий» журнал, в частности, усматривал в том, что «она может употреблять и самых развращенных и беднейших людей, не требуя от них ни много мастер­ства, ни большой силы телесной, а только прилежания, точности, честности и хорошего поведения» (1829, кн. 7, с. 12). Тот же журнал возражал против утверждения, будто «большие города истощают народы»: напротив, они «многократ увеличивают народное богатство, спо­собствуя к развитию всякого рода промышленности». На этом основании автор заметки называл большие го­рода «плавильными горнами, в коих приготовляются по­лезные изобретения и новые улучшения» (1832, кн. 10, с. 3). Журнал также категорически оспаривал мнение об ухудшении здоровья английского народа в результате развития промышленности и о зловещем влиянии про­мышленности на нравственность рабочих: английские рабочие стали за последние годы опрятнее и трезвее (1832, кн. 7, с. 17—23).

Журнал не раз возвращался к этой теме. Так, в 1834 г. он на своих страницах подробно пересказывал книгу английского публициста лорда Брума, в которой расписывались благодетельные последствия промыш­ленного развития. Некоторые факты последних лет, пи­сал автор обзора,— «умножающаяся бедность в рабочем классе народа, заговоры между мастеровыми» и т. п.— «заставили думать, что причиной тому были машины». «Сочинитель означенной книги опровергает сие ложное

* 123 *

мнение силою убедительнейших доказательств, не остав­ляющих ни малейшего сомнения в неисчислимой пользе машин как для потребителей разных изделий, для рас­пространения довольства и многочисленных удобств между всеми классами народа, так и в особенности для мастеровых работников». Завершался обзор словами: «Желательно, чтобы чтение сего сочинения распростра­нялось, особенно между промышленными людьми: оно способно искоренить множество предрассудков, обыкно­венно встречаемых всякой вновь возникающей промыш­ленностью» (1834, кн. 8, с. 63—64).

«Коммерческая газета» отвечала на аргументы тех, кто связывал с машинным производством рост безрабо­тицы. Газета утверждала, что если это и имеет место, то лишь временно: в конечном счете число рабочих не уменьшается, а возрастает. Польза же машины в том, что она освобождает людей от тяжелых работ и увели­чивает потребление товаров (1832, 3, 6 февр.). Подобные рассуждения лишь повторяли аргументацию английских апологетов фабричной системы (А. Юра и др.), которые отвергали связь между введением машин и ростом без­работицы и пытались теоретически доказать, что в ко­нечном счете машины ведут не к уменьшению, а к уве­личению спроса на рабочие руки. К. Маркс называл этот тезис «теорией компенсации»92. Та же «Коммерческая газета» утверждала, что причиной огромной численно­сти бедняков в Англии являются не фабрики и машины, а чрезмерная концентрация земельной собственности (1832, 30 янв.).

Итак, противники и сторонники промышленности в России по-разному оценивали и истолковывали особен­ности социального развития Англии. Однако и те и другие сходились на том, что все, что переживает эта страна, свойственно только ей. Как заявлял «Журнал мануфактур и торговли», описав некоторые отрицатель­ные последствия фабричного производства в Англии: «У нас, благодаря бога, этого быть не может» (1837, кн. 7/8, с. 14).

На чем покоилось это убеждение? М. Михайлов в журнале «Северный архив» утверждал, что машины по­вредили Англии только из-за «тесноты», т. е. нехватки территории. Там, где такой тесноты нет и земли доста-

82 Маркс К-, Энгельс Ф, Соч, 2-е изд., т. 23, с. 448—451.

* 123 *

точно, например в России, заявлял автор, промышленное развитие только полезно (1828, кн. 6, с. 201). «Коммер­ческая газета», рисуя «ужасное положение» мастеровых за границей, усматривала главную причину этого в «до­роговизне жизненных припасов». В России, заявлял журнал, они дешевы, а работы много, поэтому положение мастеровых гораздо лучше. Газета доказывала, что кри­зисы, которые поражают английскую экономику, в Рос­сии невозможны: «К счастью России, ей неизвестны бан­кротства, которые, как, например, во Франции, в Анг­лии, в Нидерландах, поражают купечество, проистекая из причин, не зависящих от торговых дел его» (1842, 26 окт.).

Критику английской социальной системы порой пы­тались использовать для восхваления российских поряд­ков. Правительственный «Журнал министерства внут­ренних дел» самодовольно заявлял, что такие «злове­щие» вещи, как «пауперизм» и «пролетариат», не имеют в нашем языке соответствующих слов (1846, кн. 10, с. 335). «Северная пчела» передавала слова некоего англичанина, который, побывав в России, утверждал, что он «нигде не встречал такого довольства низшего класса народа и так мало нищих, как у нас» (1841, № 000). А редактор «Библиотеки для чтения» Сенков-ский ссылкой на положение «простого народа» в Анг­лии пытался даже оправдать крепостное право. «Крепо­стная собственность в России,— писал он,—-доставляет то бесценное преимущество, что при ней, по крайней мере в теории, не может и не должно быть ни одного нищего из землевладельческого рабочего класса: каж­дый человек имеет право на участок земли или на сред­ство к пропитанию от своего природного владельца». Напротив, на Западе рабочие свободны, но и хозяева не несут никаких обязанностей по отношению к ним. «Там нищенство составляет естественное состояние весь­ма значительной части простого народу» (1842, кн. 10. отд. 7, с. 60). Любопытно, что о превосходстве России над Англией в смысле социального устройства говорили даже такие люди, которых никак невозможно причис­лить к реакционерам. Например, в письме , возражая против его критики крепостного права, писал, что в Ирландии «несколько миллионов умирают от голода», а в России, «когда не-

124

урожай, помещики худо ли хорошо, йо кормят их»й3, Аналогичным аргументом пытался оправдать крепост­ное право и Одоевский94. Видимо, ужас и отвращение, которое этим людям внушали контрасты английской действительности влияли на их оценку социально-эко­номической ситуации в России, критика недостатков в чужой стране оборачивалась подчас идеализацией соб­ственных порядков.

«Гнездо смут» или «дочь любимая свободы»?

С

амые крупные расхождения среди русских наблю­дателей существовали, вероятно, в оценке англий­ского политического устройства. Для одних эта страна с ее оживленной и нередко бурной политической жизнью представлялась «гнездом смут и беспорядков», другие, напротив, восхищались ее строем. Хомяков, которому славянофильство не мешало быть и англофилом, назы­вал Англию «дочерью любимою свободы». Одна из при­чин этого разнобоя в оценках, как уже говорилось, сложность объекта.

Действительно политическая жизнь Англии изобило­вала противоречиями, которые нередко ставили русских наблюдателей в тупик. В очерке, опубликованном в жур­нале «Молва» в 1831 г., говорилось, что иностранца в этой стране на каждом шагу поражают противоречия «в законах и учреждениях»: дом англичанина непри­косновенен, однако власти насильственно вербуют лю­дей в матросы военного флота; закон ограждает право личности, но в суде зачастую нет средств к оправданию невинного; существует запрет на дуэли, но нет ограни­чений для кулачного боя; объявлена религиозная тер­пимость, но католики лишены гражданских прав и т. д. Перечислив эти и другие противоречия, автор призна­вал, что для него в Англии «все есть тайна — прави­тельство, законы и обычаи» (1831, кн. 30, с. 53—54). По тем же причинам Милютин называл Англию «не­обыкновенным государством»95.

93 Остафьевский архив князей Вяземских: В 5-ти т. СПб., 1899—
1913, т. 4, с. 340.

94 Указ. соч., т. 1, с. 584—586.

95 Английский дневник , с. 190.

* 125 *

Русские наблюдатели обращали внимание на ожив­ленную общественную жизнь в Англии. Ссылаясь на обилие политических ассоциаций, которые создаются по любому поводу, «Сын отечества» называл англичан «прирожденными политиками» (1838, кн. 2, отд. 6, с. 4— 6). На существование здесь «сотни, тысячи разных об­ществ» указывал Хомяков в журнале «Москвитянин» (1845, кн. 1, отд. 7, с. 14—15). «Отечественные записки» писали: «Англия по преимуществу страна общественно­сти, ассоциации. Дела, которыми во всех прочих странах заведует правительство, в Великобритании по большей части предоставляются заботливости граждан, соеди­няющих свои силы для общей цели». На добровольные взносы содержатся университеты, церкви, госпитали и даже многие крупные предприятия (автор статьи имел в виду акционерные компании). «Стремление к общест­венности составляет одну из отличительных черт англи­чанина» (1846, кн. 2, отд. 2, с. 95). В Англии, замечал Герцен, «пропасть разных ассоциаций»96. На это ука­зывали и многие другие97. «В Англии и торговлю, и промышленность, и науки двигают обществами»,— ут­верждала «Северная пчела» (1849, № 000).

В то же самое время — и это казалось удивитель­ным,— несмотря на «общественный дух», англичане от­личались крайним индивидуализмом в личной жизни. Еще Карамзин обращал внимание на то, что «здесь все обгорожено: поля, луга, куда ни взглянешь, везде за­бор— это неприятно»98. О том же писал в 1838 г. жур­нал «Живописное обозрение»: «В Англии все разделено и размежевано самым точным образом. Даже пахотные поля разделяются высокими плетнями, как у нас ком­наты стенами и перегородками... Решетки окружают у них каждый клочок зелени; английские сады устроены не для общественных прогулок, а для уединенного, не­видимого для других гулянья одному по извилистым дорожкам. Дома в городах строятся также с целью жить совершенно отдельно от всех. В большом англий­ском доме могут жить многие семейства и не встретить­ся во всю жизнь» (1838, т. 3, с. 294—295).

S6 Собр. соч., т. 5, с. 409.

97 Указ. соч., с. 104—106; Указ. соч.,
с. 92; Журнал министерства государственных имуществ, 1845,
кн. 11, с. 162.

98 Указ. соч., с. 259.

* 126 *

Другое противоречие, которое бросалось в глаза: при высокой политической активности граждан, свиде­тельствующей об определенном уровне социально-поли­тического развития страны, сохранение сословных пере­городок. Англичанин, по словам «Московского телегра­фа»,— «горячий, запальчивый фанатик в народных возмущениях» (1826, кн. 2, с. 335). Он «любит свободу до своевольства», утверждал «Сын отечества» (1829, кн. 9, с. 42). «Борение партий,— замечал „Московский вестник",— издавна... наполняет историю Англии» (1828, кн. 2, с. 181). Пушкинская «Литературная газета», наме­кая на революцию середины XVII в., писала, что «Джон Буль не всегда оказывает уважение королям, не только в театре, но и на троне» (1830, 30 июля, № 43, с. 50). «Английский народ в собраниях своих доводит свободу до последней степени бесчинства»,— таково было мне­ние «Молвы» (1831, № 30, с. 53).

О политической активности английских граждан свидетельствовало также сильно развитое самоуправ­ление. Герцен даже считал идею самоуправления «чисто саксонской»99. «Всякому известно,— писал „Современ­ник",— до какой степени начало централизации чуждо нравам и преданиям английского народа» (1847, кн. 7, отд. 7, с. 30).

В то же время наблюдатели обращали внимание на жесткие социальные и классовые перегородки, которые разделяли английское общество. Англичане считаются свободным народом, «однако они больше придержива­ются знатности состояния, рангов, чинов, древних своих постановлений и обычаев, нежели какой-либо народ в мире... Нигде не считаются в таком большом уважении ранги, чины и классы людей, как в Англии»100. «Ни в каком государстве,— замечал „Московский теле­граф",— народ не терпит столько от презрения аристо­кратии, и, однако, нигде аристократия не окружена та­кою уступчивостью народа и такими почестями» (1826, кн. 12, с. 336). Это наблюдение подтверждал «Теле­скоп»: в Англии «природа раболепно подчиняется огра­ничениям общественного порядка и искусственные от­личия налагают на лица отпечатки гораздо более неиз­гладимые, чем отпечатки самой природы» (1834, кн. 14,

99 Собр. соч., т. 7, с. 67.

100 Паулович К - П. Указ. соч., с. 124.

* 127 *

с. 252). Автор заметки имел в виду факт, на который обращали внимание многие наблюдатели и путешествен­ники,-— заметные внешние различия между представи­телями привилегированных классов Англии и всеми остальными.

Признак иерархичности и сохранения сословности английского общества «Библиотека для чтения» усмат­ривала и в строгом разделении Лондона на районы в соответствии с состоянием и сословным положением: в Лондоне, «каждая улица, каждый квартал предна­значены определенному классу» (1841, кн. 4, отд. 8, с. 80). «Англия-—страна аристократии,— писали „Оте­чественные записки",— здесь между классами род сте­ны» (1845, кн. 11, отд. 7, с. 4—5).

Резкий водораздел между отдельными классами анг­лийского общества замечали и другие наблюдатели. В частности, на него указывал Боткин, который, одна­ко, относился к этому с явным одобрением: «Всякий здесь знает свое место и не смешивается с другими, от­сюда тот всеобщий порядок и та общественная дисцип­лина, которые поражают здесь всякого иностранца»101.

Бросалось в глаза также постоянное расхождение между принципами, на которых теоретически покоилась английская политическая система, и их практическим осуществлением. Это относится в первую очередь к пра­вам и свободам граждан: неприкосновенность личности, гласность, свобода слова и печати и многое другое ши­роко прокламировалось в Англии, а на деле ущемлялось на каждом шагу. «Только богатые англичане пользуются свободой и вольностью», писал Паулович, подчеркивая, что свобода, которой пользуются все остальные,— «пу­стая свобода и вольность» 102. Герой повести Загоскина «Тоска по родине», оказавшись в Англии, на каждом шагу болезненно ощущал ущемление своих прав и сво­бод. «Ваша английская свобода,— говорил он англича­нам,— бывает иногда не лучше турецкого деспотиз­ма» 103. Для таких обвинений имелись основания. И хотя граждане Англии действительно пользовались большей свободой, чем во многих других странах, на деле и здесь она была довольно ограниченной.

101 Две недели в Англии.—Соч.: В 2-х т. СПб, 1890—- 1891, т. 1, с. 295.

102 Указ. соч., с. 75.

103 Указ. соч., ч. 2, с. 48.

* 128 *

Деятельность парламента убедительно демонстриро­вала политическое бесправие английских граждан. Фор­мально он представлял всю нацию, по сути же подав­ляющее большинство народа не имело в нем голоса. До 1832 г. даже буржуазия посылала туда лишь горстку депутатов. «Московский телеграф» в 1830 г. справедли­во заявлял, что в Англии демократия отсутствует, она ^едва осмеливается тихо, ощупью входить в залу засе­даний нижнего парламента», а обе существующие пар­тии— тори и вигов — представляют один и тот же класс — аристократию: это, по словам журнала, «два вида одного рода». Все различие между ними ограничи­вается тем, что «одни имеют места, а другие хотят их иметь» (1830, кн. 5, с. 104). Положение существенно не изменилось и после реформы избирательной системы 1832 г., увеличившей представительство в нижней па­лате промышленной буржуазии и купечества. Что каса­ется верхней палаты — палаты лордов, то здесь царила потомственная аристократия, которая могла отменить любое решение палаты общин и, таким образом, факти­чески держала в своих руках контроль над управлени­ем страной.

Не многим лучше обстояло дело и с такими демокра­тическими правами, как свобода слова и печати,— они урезались на каждом шагу. Общественное мнение фор­мировалось крупными органами печати, которые явля­лись собственностью состоятельных людей. О «коммер­ческом» характере, а точнее говоря, продажности анг­лийской прессы, писали многие русские наблюдатели, в том числе даже Греч, редактор рептильной «Север­ной пчелы»104. Иллюстрируя беспринципность англий­ской прессы, «Сын отечества» рассказывал о том, как собственник нескольких лондонских газет и журналов в погоне за тиражами в любое время изменяет их на­правление, становясь либо тори, либо вигом. «Право,— заключал автор,— это похоже на мануфактурное про­изводство мнений» (1838, кн. 1, с. 387). «Нигде,— заме­чал журнал „Отечественные записки",— журналистика не сделалась предметом таких огромных меркантильных спекуляций», как в Англии. Перемена партийного на­правления в английской прессе — повседневное явление (1842, кн. 1, отд. 7, с. 10—11). Что касается демократи-

104 Указ. соч., с. 87.

5 * 129 *

ческой прессы, то, хотя ей в результате долгой и само­отверженной борьбы и удалось в конце концов в 30-е годы добиться отмены некоторых административных ог­раничений, все же она не смогла преодолеть финансовые трудности и стать влиятельной силой.

Отношение русской общественности к английской пе­чати было двойственным. Правительственный «Журнал министерства народного просвещения» резко критиковал деятельность английских газет и журналов, утверждая, что ее результат —«развращение вкуса, равнодушие к вере, ослабление нравственности» (1839, кн. 1, с. 29). Вину за это журнал возлагал на свободу печати. Одна­ко другие наблюдатели пытались осторожно защищать свободу печати. П. Сумароков утверждал, что эта сво­бода в других странах, кроме Англии, была бы вредной: в Англии же дело обстоит иначе, потому что здесь «вера тверда, нравы менее развращены, законы во всей силе»105. Ту же аргументацию развивал некий ­тынов в «Сыне отечества» (1842, кн. 9, с. 162—163).

Особенно вопиющими были противоречия в судеб­ном деле. Принципы английского судопроизводства — институт присяжных, независимость судей от админи­страции и их несменяемость — высоко оценивались пе­редовой русской мыслью. Тургенев даже намеревался специально поехать в Англию для изуче­ния судебной системы106. Однако практика судопроиз­водства резко отличалась от теории: она целиком покои­лась на прецедентах, имевших нередко многовековую давность, и прежде всего гарантировала безопасность собственности. За ничтожные проступки грозили суро­вые кары: так, за кражу на сумму в 5 шиллингов судья имел право приговорить к смертной казни. Зако­ны против браконьерства были самыми строгими в Ев­ропе: за поимку фазана или зайца грозила ссылка в колонии на пожизненную каторгу. Отсутствие свода за­конов открывало простор для произвола судей. «Мо­сковский телеграф» писал, что английская юридическая практика — это «странная и разнообразная смесь старых и новых законоположений, иногда противоречащих друг другу» (1826, кн. 11, с. 238). Греч называл английские

105 Указ. соч.. с. 331, 381.

106 Россия и русские: В 3-х т. М., 1907—1908, т. 1, с. 87.

* 130 *

судебные порядки «странными варварскими обычая­ми» 107. Еще более резко высказывались «Отечествен­ные записки»: «Едва ли есть где-нибудь такая плохая, такая медлительная судебная администрация, едва ли где процессы так разорительны для тяжущихся, как в Англии» (1845, кн. 1, отд. 8, с. 9). Русские журналы приводили немало судебных казусов, иллюстрировав­ших устарелость, волокиту и дороговизну судебной про­цедуры и выставлявших английский суд в самом неле­пом виде. Некий чиновник, уличенный в краже денег, был оправдан лишь на том основании, что не успел вы­нести денег из помещения (Вестник Европы, 1827, кн. 8, с. 314—315). Двоеженец избежал кары... женившись в третий раз: судья оправдал виновного потому, что не нашел прецедента для троеженства (Отечественные за­писки, 1843, кн. 7, отд. 8, с. 60). Еще более анекдотич­но выглядело дело лошади, обвиненной в смерти хо­зяина. Судья приговорил ее к казни, но затем смягчил наказание, постановив, чтобы животное использовали только на полевых работах (Северная пчела, 1827, № 9).

Оценки английской политической жизни были, есте­ственно, весьма различны. Представители консерватив­ных и реакционных кругов всячески подчеркивали ус­тойчивость и незыблемость английских учреждений и порядков; они восхваляли «законопослушность» англи­чан, считая ее отличительной, чуть ли не врожденной чертой народа. «Живописное обозрение» в 1839 г. ут­верждало, что в Англии «чувство уважения к прошедше­му—источник великих дел, силы характера, самосозна­ния и величия народа. Едва ли не ему обязана Англия многим, в особенности прочностью своих установлений» (1840, т. 5, с. 71). «От уважения англичан к законам оте­чества и к правам ближнего господствует у них возмож­ное благочиние»,— писал Греч108.

В «беспредельном уважении к законам» усматривал одну из важнейших причин «величия Англии» Булга-рин109. Авторы этого толка приписывали английскому народу врожденный консерватизм. «В характере анг­лийского народа,—писала „Северная пчела",— находит­ся обдуманное отвращение к переменам всякого рода»

107 Указ. соч., с. 105—107.

108 Там же, с. 42, 55, 99.

109 Отрывки виденного, слышанного и испытанного
в жизни: В 6-ти т. СПб., 1844—1849, т. 6, с. 191.

* 131 * 5*

(1850, № 000). В доказательство этого часто ссылались на господство в Англии архаических обычаев, церемо­ний и учреждений, давно утративших смысл, а также на тщательное сохранение памятников истории. По мне­нию «Северной пчелы», консерватизм англичанина про­является во всех его привычках: «В своих удовольствиях англичане подчинены силе привычки»: они ходят всегда в один и тот же кофейный дом, сидят там всегда на од­ном и том же месте, всегда одно и то же пьют и чи­тают. Точно так же постоянны они и в своих политиче­ских привычках и привязанностях; англичанин, заклю­чал автор статьи,— «ученик более времени, чем разума» (1827, № 95).

Прочность и незыблемость английских политических порядков русские реакционные круги связывали преж­де всего с монархическим образом правления. «Библио­тека для чтения» утверждала, что причина этой прочно­сти лежит якобы в «спасительных преданиях древнего самодержавия». Другим столпом английской политиче­ской системы журнал считал аристократию. «Богатая и просвещенная» аристократия, по мнению журнала, «есть душа английской нации, которая уважает ее и ок­ружает всеми знаками почтения и доверенности». В ари­стократической палате лордов журнал усматривал «хо­рошее противоядие разрушительному духу толпы» (1838, кн. 26, отд. 5, с. 29). Что касается нижней пала­ты, палаты общин, то О. Сенковский, редактор этого журнала, презрительно именовал ее «самой бестолковой» (1836, кн. 3, отд. 7, с. 24—25).

«Северная пчела» также воспевала английскую «ста­ринную, умную, образованную, твердую, благородную аристократию, имеющую в виду благо, славу и процве­тание отечества». Наделенное этими положительными качествами высшее дворянство и знать она противопо­ставляла «необузданному, тщеславному, прихотливому, непостоянному народу» (1845, № 54).

По мнению «Северной пчелы», монархия и аристо­кратия возвели Англию на нынешнюю ступень ее вели­чия. «Ни одна нация не погибала, доколе существовала в ней власть наследственная, никем не оспариваемая. Погибель народов начинается везде с того времени, как у них возникает междоусобие властей. В Англии при изменении религии переменена была династия, но оста­лась наследственность, щит и меч ее. С избирательной

* 132 *

властью Англия не просуществовала бы и полувека» (1849, № 87).

В ряде русских сочинений и в откликах печати под­час явно идеализировалась английская аристократия. Утверждая, что в массе своей англичане испытывают к ней уважение, Паулович писал: «Нельзя отвергать того, что аристократы их, по справедливости, приобрели пол­ное право на такое уважение», потому что во все кри­тические моменты истории своей страны не жалели для отечества ни крови, ни денег и ныне являются «ревно­стными благодетелями государства, его представителя­ми и защитниками»110. Экономист Порошин подчерки­вал большую роль, которую аристократия всегда играла в истории Англии, в частности в создании коло­ниальной империи, и заключал: «Аристократия не осча­стливила Англию, но она возвеличила ее, сформировала народный характер. Сохраняя свои традиционные до­стоинства — строгость нравов, упорство и честность,— она заслужила себе всеобщее уважение» U1.

Для консервативных кругов русского общества очень многое, однако, в английской политической системе было решительно неприемлемо и категорически осужда­лось. В первую очередь подвергались критике те демо­кратические свободы, которые английский народ завое­вал в длительной и упорной борьбе, в частности то, что правительство позволяет открыто — устно и в печати — критиковать его действия. Эти свободы русские кон­серваторы расценивали как гибельные уступки «черни», не понимая того, что позиция английских господствую­щих классов определялась вполне определенными исто­рическими условиями. В стране, где еще в середине XVII в. произошла буржуазная революция, пробудив­шая огромную политическую активность масс, аристо­кратия не могла полагаться только на силу и обращалась к другим, более гибким методам управления. Инстинкт самосохранения вынуждал ее терпеть эту активность — правда, до тех пор, пока она не грозила ее господст­ву. Она мирилась с политическими кампаниями и про­чими формами протеста, видя в них своеобразные отду-

110 Указ. соч., с. 124.

111 О земледелии в политико-экономическом отноше­
нии. СПб., 1845. Выдержки из книги были опубликованы в «Жур­
нале министерства народного просвещения» (1846, кн. 1, с. 222—
224; кн. 2, с. 190—191).

* 133 *

шины, в конечном счете предотвращавшие более серьезные выступления против существующей системы.

Не понимая этой ситуации, русские критики из ла­геря реакции усматривали в терпимом отношении английских властей к «смутам» слабость правительства и порочность всей системы. Князь Ливен, посол в Лондо­не, высказывал в 1830 г. убеждение, что зависимость английского правительства от общественного мнения имеет печальные последствия: Англия в настоящий мо­мент сделалась беспомощной для блага Европы и беспо­мощной для энергического исполнения трактатов. Все ее средства зависят от направления общественного мне­ния» 112. Дальнейшее развитие событий настраивало на еще более пессимистический лад. В начале 1832 г., когда обострилась борьба вокруг реформы парламента, рус­ское посольство сообщало, что английское правительство «вступило на путь революции»113. В том же году Нес­сельроде извещал посла в Лондон. «Последние известия из Лондона, ваши донесения и все, что печатается в га­зетах, вызвали в государе самые серьезные опасения насчет состояния Англии. Он видит, что революция мо­жет там произойти во всякое время и королю угрожает судьба несчастного Карла X»1'4. В 1835 г. посол писал в Петербург о «расшатывании» английского государст­венного порядка. Конституции в этой стране более не существует, утверждал он, «королевская власть — тень без тела», она лишилась влияния, и власть целиком перешла в руки «промышленной народной массы». По­сол даже называл Пальмерстона «якобинцем»115. Ана­логичные соображения высказывались и позднееИ6. Англия представлялась этим людям «гнездом смут и беспорядков».

Подобная точка зрения станет понятной, если учесть особенности социальной психологии того времени. В си­стеме тогдашних ценностей русского общества — разу­меется, его привилегированного слоя — внутреннее спо­койствие и стабильность занимали чрезвычайно высо-

112 Собрание трактатов и конвенций, заключенных
Россией с иностранными державами. СПб., 1898, т. 12, с. 24.

113 Император Николай и королева Виктория.— Вест­
ник Европы, 1896, ноябрь, с. 88, 94.

111 Собрание трактатов и конвенций..., т. 12, с. 4. Карл X — французский король, изгнанный революцией 1830 г.

115 Там же, с. 60.

116 Там же, с. 205.

* 134 *

кое место: они рассматривались как непременные условия нормальной жизни страны, ибо только они га­рантировали незыблемость общественных устоев. Не случайно в тогдашней литературе мы встречаем посто­янное противопоставление спокойной России беспокой­ному Западу, мечущемуся в тисках неразрешимых про­тиворечий и социальных конфликтов. Превосходстве» России видели именно в том, что твердая власть не да­вала никаких послаблений «смутьянам» и решительно пресекала всякие попытки волнений и беспорядков. Как писала реакционная «Северная пчела», выражавшая взгляды официальных кругов, «Россия спокойна, счаст­лива, с негодованием отвергает лжеумствования, губя­щие народы, и, твердая в вере отцов своих, в преданно­сти престолу, как исполинская гора стоит безвредно сре­ди вулканов» (1831, № 43). Образ «непоколебимой горы» постоянно фигурировал в высказываниях того вре­мени. Как выразился популярный проповедник тех лет епископ Иннокентий, Россия стоит «яко гора Сион сре­ди всемирных треволнений» т.

В развернутой форме эту концепцию сформулировал историк Устрялов в книге, которая была просмотрена и одобрена самим царем. Европа может нам завидовать, писал верноподданный автор: «В то время, когда ее тре­вожат и волнуют раздоры общественные, смуты рели­гиозные и связь частей, видимо, слабеет пробудившеюся враждою племен, ожесточением партий, недоверчивостью народов к правительствам, Россия, непоколебимо пре­данная престолу, очевидно, укрепляется в своем союзе государственном постепенным слиянием разнородных элементов ее в одно целое, в одну необъятную державу, где все покорствует одному закону русскому, где господ­ствует русский язык и торжествует православная цер­ковь» 118.

Следует заметить, что такое отношение к обществен­ному спокойствию проявлялось не только в официаль­ных и реакционных кругах, но и в более широких слоях. Известный литератор и критик тех лет П. Анненков в своих воспоминаниях описывает настроения в одной из

117 Цит. по кн.: Восточная война 1853—1856 гг.
в связи с современной политической обстановкой. СПб 1908 т 1 с. 181.

118 Историческое обозрение царствования императо­
ра государя Николая I. СПб., 1847, с. 167.

* 135 *

областей России: «Начиная с богатейшего земельного собственника и через весь ряд именитого и заурядного чиновничества до последнего торгаша на улице, все в один голос гордились и радовались тому, что политиче­ские бури и ураганы никогда не досязают и никогда не достигнут, по всем вероятиям, наших пределов» .

«Московский телеграф», который отнюдь не относил­ся к реакционным изданиям, в 1832 г. характеризовал итоги минувшего года: «Мирные граждане, удаленные от бурь политических, под благоденственным правлени­ем мудрого монарха, мы чужды ослепления страстей Западной Европы» (1832, кн. 1, с. 3). Возможно, в этой формуле далеко не все отражало искренние убеждения редактора, однако июльская революция во Франции могла его напугать «ослеплением страстей».

В аналогичном духе высказывался и такой прогрес­сивный журнал, как «Отечественные записки». В 1848 г. он подчеркивал превосходство России над Западом: там царят безначалие и раздоры, здесь — спокойствие и мир (1848, кн. 7, отд. 6, с. 13).

Столь удивительное совпадение взглядов людей са­мых различных политических направлений можно объ­яснить лишь тем, что ощущение стабильности, незыбле­мости существующего занимало в тогдашней системе ценностей очень высокое место, а всякое изменение вос­принималось как болезненное потрясение. Вероятно, стремление к устойчивости было связано со всем тог­дашним укладом русской жизни, где темпы развития были довольно медленными и сохраняли свою силу мно­гие традиционные обычаи и привычки.

Конечно, степень общности подобных взглядов не следует преувеличивать: за сходством формул зачастую скрывалось принципиальное расхождение. Осуждая «смуту» как угрозу порядку, представители различных политических лагерей по-разному видели ее истоки и виновников. И если Булгарин безоговорочно осуждал всякий протест и не видел никаких оправданий для на­рода, выступающего с этим протестом, то, например, П. Вяземский, осуждая выступления недовольных, в то же время возлагал ответственность и на тех, кто вынуж­дал народ к выступлению, не давая ему возможности выразить свое недовольство иным путем.

113 Литературные воспоминания. М., 1960, с. 489.

* 136 *

То же можно сказать и об отношении к английской аристократии. Дифирамбы в ее адрес расточались не только представителями охранительного и реакционно­го лагеря. В журналах иного направления аристократию тоже хвалили, но совсем по другим мотивам. «Телескоп» аидел ее достоинство в том, что она допускает в свои ряды выходцев из других слоев — наиболее талантли­вых деятелей в различных областях науки, искусства, права и т. п., а также представителей разбогатевшей буржуазии. «Телескоп» утверждал, что английская ари­стократия «не составляет просто привилегированной касты, которая, как нередко бывает в других землях, оттирает от должностей и чинов прочие состояния, не вознаграждая за то ничем государства». Напротив, по мнению журнала, в Англии любой человек может достичь дворянства и даже титула лорда: в качестве примера он приводил биографию лорда Брума, который начал свою деятельность простым адвокатом (1831, кн. 6, с. 127—128).

На карьеру Брума позднее ссылались и «Отечествен­ные записки»: этот пример, по мнению автора заметки, показывает «умение английской аристократии открывать свои двери для знаменитых людей из других классов» (1845, кн. 5, отд. 6, с. 1). «Телескоп» даже утверждал, что «Англия совершенно уравняла сии два состояния»: аристократию и купечество. Свое утверждение журнал подкреплял ссылкой на биографию двух людей, незадол­го до этого одновременно скончавшихся в Лондоне: крупнейшею аристократа графа Фицвилльямса и бога­того купца Уайтмана, одно время занимавшего пост лондонского лорд-мэра. Первый занимал более высокое общественное положение, однако в политическом пла­не, по словам журнала, Уайтман играл роль гораздо более значительную (1831, кн. 14, с. 252).

«Отечественные записки» именно умением допускать в свои ряды представителей других класссов объясняли живучесть и устойчивость английской аристократии. «Эта старая феодальная корпорация,— писал журнал, имея в виду аристократию,— беспрестанно подновляет­ся приливом демократической крови, держится смело, твердо, с подъятым челом, во главе политических дел, привлекая к себе всякую индивидуальность, которая мо­жет сделаться опасною для нее, уподобляясь ей и под­крепляя право рождения правом богатства и дарова-

* 137 *

ния». Выступая в роли хранителя «преданий и обычаев страны», английская аристократия наложила, по мне­нию журнала, печать своего влияния на все учреждения страны, отлив их в «иерархическую форму». Поэтому «республиканская идея не нравится массе английского народа» и «аристократическое чувство составляет осно­ву английских обычаев» (1845, кн. 11, отд. 8, с. 3—4). В этих высказываниях отчетливо прослеживаются на­строения кругов, близких к русской буржуазии, тяго­тившейся своим сословным унижением и политическим бесправием.