Вещественная цивилизация (стр. 4 )

Еще более ясно эти настроения отражаются в тех высказываниях об Англии, которые отмечали растущее влияние буржуазии. Еще Сумароков констатировал, что в Англии «купечество составляет собою главнейшее сословие, пользуется всяческим уважением... Звание его почетно, на нем покоятся величие, слава Англии, та ось, на которой вращается вся громада»120-121. А жур­нал «Живописное обозрение» удивлялся большой власти, которую имеет лондонский лорд-мэр, избираемый из числа крупных купцов: «...простой купец занимает столь высокое место, имеет обширную власть, находится в не­посредственных сношениях с высшими людьми в госу­дарстве, даже с королем, и живет в...великолепном дворце» (1838—1839, т. 4, с. 136). О влиянии буржуа­зии на английскую политику писала и «Северная пче­ла»: «В Англии, если сильное и богатое торговое со­словие начнет осуждать какое-нибудь действие, весьма редко случается, чтобы министр осмелился вступить в борьбу с этим мнением» (1850, № 000).

Легко себе представить чувства, с которыми могли читать об этих фактах русские купцы и предпринимате­ли. Чувства эти хорошо выразил известный публицист С. Маслов в «Журнале сельского хозяйства», когда с гордостью и восхищением описывал то уважение, с ка­ким английский премьер-министр Р. Пиль излагал в парламенте мнение суконных фабрикантов, делегация которых накануне его посетила. «Не везде в Европе,— писал Маслов,— промышленники пользуются таким ува­жением, не везде в Европе с таким вниманием выслуши­вают их мысли, принимают от них наставления и даже сознаются в том торжественно. Но должно также заме-

i2o-i2i Указ. соч., с. 241—242, 393—394.

* 138 *

тить, что нигде и промышленность не процветает так, как в Англии». Автор многозначительно прибавлял, что в отличие от Англии «у нас во многих кругах, можно сказать, не знают, кто их кормит» (1844, кн. 6, с. 63—64).

Наблюдатели, близкие к буржуазно-купеческим кру­гам, отмечали и те благоприятные условия торгово-про­мышленной деятельности, которые создавал английский политический строй. «Журнал мануфактур и торговли», тесно связанный с интересами российского купечества, подчеркивал, что в Англии «средний класс людей умно­жается по мере умножения богатства народного» (1836, кн. 7, с. 99). Опираясь на данные об увеличении в Анг­лии банковских вкладов, «Северный архив» утверждал, что «благосостояние среднего класса людей процветало не только весьма быстро, но и гораздо значительнее в сравнении с высшими и низшими» (1825, кн. 9, с. 238).

Русские журналы также отмечали в качестве поло­жительной черты английской аристократии ее активное участие в деловой жизни — в коммерческих, промышлен­ных и колониальных предприятиях. Эта деятельность, по словам Сумарокова, приносит аристократии «новое процветание, и тогда как на твердой земле обнищавшие бароны величаются одними истлевшими грамотами, здесь передаются миллионы из рода в род»т. Про­фессор Московского университета Линовский, который провел в Англии несколько месяцев за изучением сель­ского хозяйства, писал в «Москвитянине», органе мос­ковских славянофилов, что английский аристократ в силу старой традиции вынужден играть роль меце­ната: он «обязан непременно поощрять всякое стремле­ние к изящному и полезный труд», поэтому покупать произведения искусства," давать субсидии людям, про­явившим себя в науке, искусстве и т. п. «Он просто не может этого не делать без ущерба для своего престижа» (1846, кн. 1, отд. 7, с. 19—20).

С других позиций английский политический строй оценивали прогрессивные круги русского общества: они усматривали его положительную сторону как раз в том, что вызывало осуждение со стороны реакции, а именно в существовании демократических свобод, гласности и сильного общественного мнения. Бе-

же, с. 225—226, 258.

стужев в своих показаниях заявил, что длительное пре­бывание за границей в 1815 г. дало ему «первое поня­тие о пользе законов и прав гражданина», а посещение некоторых стран, в частности Англии, «утвердило сей образ мыслей». Вернувшись в Россию, Бестужев про­должал размышлять об увиденном. «Первая же книга, развернувшая во мне желание конституции в моем оте­честве,— признается Бестужев,— была,,О конституции Англии"» 123.

Следы влияния, которое оказало знакомство с Анг­лией, мы находим также в показаниях декабриста А. Муравьева. Он сказал, что в 1817 г. на встрече с друзьями — братьями Муравьевыми-Апостолами, Якуш-киным, Никитой Муравьевым и Шаховским — они сооб­щили ему о создании тайного общества, «которого край­нею целью должно быть достижение их тогдашних любимых идей — конституции, представительства народ­ного, свободы книгопечатания, одним словом, всего того, что поставляет сущность правления в Англии и других землях»124. Декабрист также показал: «Цель общества, сколько мне известно, состояла в том, чтобы ввести в России правление, ограниченное по при­меру Англии или Франции»125. Поручик Сухинов, при­влеченный по делу о восстании Черниговского полка, сообщал, что на заседаниях тайного общества он слы­шал разговоры о конституции: «...оная, по его словам, заключалась в перемене государственного правления на основании и правилах английских»126. Следы влияния английских политических порядков можно обнаружить в работах и показаниях ряда участников восстания де­кабристов 127.

В то же время наиболее проницательные и дально­видные участники движения отнюдь не идеализировали английскую политическую жизнь и отдавали себе отчет в ее недостатках. По словам Рылеева, Пестель в бесе­де «согласился со мною, что Устав Англии уже устарел, что теперешнее просвещение народов требует большей

123 Восстание декабристов: Материалы. М., 1926, т. 2, с. 64. Н. Бе­
стужев имеет в виду русский перевод книги известного английско­
го юриста У. Блекстона «О конституции Англии».

124 Там же. М., 1927, т. 3, с. 32—33.

125 Там же, т. 2, с. 363.

128 Там же. М., 1926, т. 5, с. 159.

127 Политические и общественные идеи декабристов
СШ-. 1901, с. 220, 417, 486—487. Г

* 140 *

свободы и совершенства в управлении, что английская конституция имеет множество пороков и обольщает толь­ко слепую чернь, лордов, купцов...»т. Сам Пестель заявлял, что он от монархических взглядов перешел к республиканским под влиянием знакомства с практикой политической жизни на Западе. «Я находил,— сообщает он,— что во Франции и Англии конституции суть одни только покрывала, никак не воспрещающие министерст­ву в Англии и королю во Франции делать все, что они пожелают». Что касается английского парламента, то обе его палаты «существуют для одного только покры­вала» 129. Пестель даже, ссылаясь на Англию, утверж­дал, что аристократы «суть главная препона государст­венному благоденствию и притом могут быть устране­ны одним республиканским образованием государ­ства» 130.

Столь же критическое отношение к английским поли­тическим порядкам мы можем обнаружить и у револю­ционных демократов: признавая некоторые принципы этого порядка неплохими, они отнюдь не скрывали его слабостей. Англия, по словам Герцена, «велика своим предварением в политическое воспитание всех наро­дов» 131. Однако английские демократические свободы он считал «не приведенными в порядок»132, т. е. не за­крепленными, а парламентскую систему именовал «са­мым колоссальным беличьим колесом в мире» 133.

Что касается Белинского, то он подчеркивал двойст­венный характер английского политического устройст­ва: «Опередивши всю Европу в общественных учреж­дениях, на совершенно новых основаниях, Англия в то же время упорно держится феодальных форм и чтит букву закона, потерявшего смысл и давно замененного другим»134. Белинский также критически относился к английским свободам. «Нигде,— писал он,— индивиду­альная, личная свобода не доведена до таких неограни­ченных размеров и нигде так не сжата, так не стеснена общественная свобода, как в Англии». Отмечая неслы-

128 Восстание декабристов: Материалы. М., 1925, т. 1, с. 178.

129 Там же, т. 4, с. 91.

130 Избранные социально-политические и экономические произведения
декабристов, т. 3, с. 166.

131 Собр. соч., т. 9, с. 108.

132 Там же, т. 5, с. 250.

133 Там же, с. 384.

Ш Поли. собр. соч., т. 5, с. 644—645,

* 141 *

ханные социальные контрасты в этой стране, Белинский считал, что внешняя прочность «общественных основ» в этой стране является мнимой: «...нигде, как в ней же, не находятся они в такой опасности ежеминутно разру­шиться, подобно черезчур крепко натянутым струнам инструмента, ежеминутно готовым лопнуть» 135.

Белинский решительно отвергал дифирамбы по адре­су английской аристократии и утверждения о ее заслу­гах, подчеркивал нелепость английских законов о зе­мельной собственности и резко обличал эгоизм англий­ских господствующих классов, в особенности аристокра­тии. По ее вине, писал он, имея в виду пошлины на ввоз­ной хлеб, «в Англии нижний класс народа умирает с голода от дороговизны земледельческих продуктов» 136. Впрочем, в одном месте мы найдем у Белинского слова, которые на первый взгляд как будто противоре­чат сказанному. В европейской истории, писал он, дво­рянство сыграло полезную роль, выступая посредником между народом и высшей властью, воплощением «лич­ной чести, благородства», и передавало из рода в род «высшую образованность, идеальное изящество в лич­ной жизни». Такова была, по словам Белинского, «ари­стократия в Европе до конца прошлого века, такова те­перь аристократия в Англии»137. Однако нет сомнения, что своим положительным отзывом о западноевропей­ской и английской аристократии Белинский стремился лишь сильнее подчеркнуть невежество и никчемность русского дворянства.

Мы привели лишь небольшую часть высказываний русских публицистов и писателей об английской полити­ческой жизни. Но и приведенные материалы убеждают в том, что эти вопросы интересовали русскую публику и, несмотря на строгие цензурные ограничения, оживленно обсуждались. При этом представители различных на­правлений общественной мысли, отдельных классов и групп по-разному смотрели на то, что происходило в Англии. Разнобой в оценках возрастал еще и в резуль­тате сложности самой английской политической действи­тельности. Она, как уже говорилось, изобиловала про­тиворечиями, поэтому каждый наблюдатель имел воз­можность увидеть здесь именно то, что искал или хотел

135 Там же, с. 645.

136 Отечественные записки, 1846, кн. 10, отд. 6, с. 13—18,

137 Поли. собр. соч., т. 5, с. 645.

* щ ♦

увидеть. В результате наблюдатели, принадлежащие к различным классовым и социальным группам, видели разные вещи. Взгляды на английские политические по­рядки и учреждения оказывались как бы отражением их собственных воззрений и убеждений: анализируя их высказывания, мы можем довольно отчетливо устано­вить их классовую принадлежность, их пристрастия и антипатии.

«Дряхлый Альбион»

О

браз Англии, который рисовался наблюдателям из России, был очень сложным и противоречивым. С одной стороны, неслыханные богатства, торговля со всем миром, могучая промышленность, процветающее сельское хозяйство, богатая литература, с другой — миллионы нищих и голодных, непрерывные политические смуты и борьба партий. Как разобраться в этих проти­воречиях? Как слить их в единое целое и создать цель­ный, обобщенный портрет страны? Для этого необходи­ма была какая-то идея. Такая идея нашлась. Она форму­лировалась так. Англия совершила многое в прошлом, сделала все, что ей было предназначено историей, все, что могла, но силы ее исчерпаны, и теперь ее ждут мед­ленное, но неизбежное угасание и гибель. На смену ей идут новые молодые народы, полные свежих сил. Един­ственное, что остается Англии,— уступить подмостки истории другим. Ее роль сыграна. Эта концепция «дряхлого Альбиона» позволяла объединить в рамках цельного образа все стороны английской действитель­ности— как положительные, так и отрицательные—• и не только их объединить, но и объяснить.

Образ «дряхлого Альбиона» исходил из представле­ния об истории человечества как полной аналогии с историей отдельного человека: и те и другие в своем развитии проходят примерно одни и те же стадии, или «возрасты»: юность, молодость, зрелость и старость. Это непреложный закон всего живущего — и природы в це­лом, и отдельного человека. Подобная мысль не нова — мы можем проследить ее еще в самой глубокой древно­сти, на разные лады ее развивали многие писатели и поэты. Да и в наше время эта живучая идея нередко

* 143 *

возникает в повседневном словоупотреблении, когда ту или иную страну или народ называют «молодыми». Ко­нечно, такое выражение вполне законно в качестве мета­форы и для обозначения продолжительности существо­вания какого-либо общественного уклада, но в биологи­ческом смысле — а именно в таком смысле его понима­ли в те времена — ни молодых, ни старых народов в природе вообще не существует: наука установила, что все народы имеют общее происхождение и, следователь­но, один и тот же «возраст». Относительная отсталость отдельных народов объясняется не их «молодостью», а теми специфическими условиями, в которых они ока­зались.

В России первой половины XIX в. эта антропо­морфная концепция истории была весьма широко рас­пространена, ее можно встретить в сочинениях многих публицистов и историков. Н. Полевой так ее излагал: «Народы, как люди, родятся, растут, мужествуют, ста­реют и умирают, то есть бывают, как человек, детьми, мужами и старцами»138. Человечество, писал Белин­ский, проходит через различные возрасты: сначала мла­денчество, «за ним следует юность, потом возмужалость, а там и старость»139. Схему возрастной эволюции в применении к литературе развивал в журнале «Москов­ский вестник» известный историк литературы А. Д. Га-лахов (1827, кн. 5). Влияние этой концепции проявля­лось и в лапидарных высказываниях, замечаниях, бро­шенных вскользь: существование народов различного возраста предполагалось как очевидный и бесспорный факт, который сам собой разумеется и не нуждается в доказательствах.

В первой половине XIX в. в социально-экономиче­ской, политической и духовной жизни Западной Европы вообще, в том числе и Англии, происходили явления, ко­торые позволяли сторонникам антропоморфной концеп­ции увидеть здесь явные признаки старения и упадка. Развитие капитализма не только не привело к ослабле­нию социальных проблем, но, напротив, неслыханно их обострило, а будущее представлялось еще более печаль­ным. Прогресс осуществлялся в сложных, противоречи­вых формах. Конечно, в недрах капитализма складыва-

138 История русского народа: В 6-ти т М 1829______ 1833

т. 2, с. 141.

139 Поли. собр. соч., т. 1, с. 264.

• 144 *

лись силы, которые должны были приблизить решение назревших проблем. Но для того чтобы разглядеть эти силы, нужна была особенная зоркость, а ею обладали немногие.

«Старыми» представлялись все народы Западной Ев­ропы, ни в различной степени. Самой старой и поэтому самой дряхлой считалась Италия, пережившая большую и славную историю, но в те годы являвшая картину глубокого упадка: она экономически сильно отстала от других стран Западной Европы, была политически бес­сильна и территориально раздроблена, причем значи­тельная часть ее самых богатых областей была оккупи­рована иностранцами. На фоне глубокой народной нище­ты и засилья церкви следы, говорившие о ее великом прошлом, особенно бросались в глаза. Другие страны несколько уступали Италии по возрасту, однако также не могли претендовать на молодость.

Участник кружка Станкевича в письме Одоевскому видел олицетворение дряхлой Европы в Гер­мании. «Германия,— писал он,— очень похожа на ста­ричка, очень опытного, очень почтенного, но который на старости лет завирается, ходит с костылем, тяжеловато шаркая плисовыми туфлями, и сам чувствует свою дрях­лость» 140. Одоевский считал, что все «зло века» сосре­доточилось главным образом во Франции: ее духовная жизнь характеризуется «совершенным отсутствием поэ­зии и разладом ее с религией и религии с наукой»14i.

Однако самые яркие и наиболее характерные призна­ки упадка и деградации обнаруживала, по общему мне­нию, Англия. Капитализм достиг здесь наибольших ус­пехов, и в глазах многих современников, как уже гово­рилось, эта страна служила как бы прообразом того будущего, которое ожидает всех, кто вступает на путь промышленного развития. В то же время и противоре­чия капитализма нашли именно в этой стране самое яркое и отчетливое проявление. Все это давало повод истолковать современное положение Англии как состоя­ние «дряхлости».

Антропоморфная концепция исторического развития и представление о престарелом возрасте Англии оказа­ли большое влияние на восприятие и оценку фактов

140 Указ. соч., т. 1, с. 336—337.

141 Там же, с. 575.

* 145 *

английской действительности. Эта теория служила как бы «рамкой», которая позволяла из сложной и проти­воречивой действительности отбирать только те факты, которые «вписывались» в эту концепцию, и истолковы­вать их так, чтобы подкреплять предвзятую идею «дряхлости» и близкого крушения этой страны. Факты и явления, которые противоречили сложившемуся пред­ставлению и нарушали цельность образа, отходили на второй план, а подчас просто не замечались. Примером такого «целенаправленного» отбора и истолкования фак­тов могут служить освещение и понимание английской экономики.

Многое из того, что происходило в данной области, наводило на мысль о близящемся упадке Англии. Выше уже перечислялись эти признаки — чудовищная диспро­порция в соотношении промышленности и сельского хо­зяйства, города и деревни, отход от «естественного» и веками освященного порядка, усиливающаяся зависи­мость от ввоза продовольствия и сырья, а также от внешних рынков сбыта, растущий государственный долг, наконец, колебания рыночной конъюнктуры, усугубляв­шие нищету и страдания народа,— все заставляло сомне­ваться в прочности существующего, предрекало гибель.

Столь же пессимистично оценивалась социально-по­литическая жизнь Англии — растущая нищета и недо­вольство народных масс, волнения рабочих, борьба пар­тий, недостатки политической системы, религиозные распри. Английский консервативный историк, говоря об истории Англии в десятилетия между окончанием войн с Францией до середины века, пишет, что «это был пе­риод страданий, беспорядков, агитации и перемен»142. В среде имущих классов были очень сильны опасения революции, и для этих опасений, по мнению другого историка, были определенные основания '".

Мрачные прогнозы, касающиеся будущего Англии, не были новыми. Они впервые высказывались еще в конце XVIII в., в годы войны американских колоний за независимость. После вступления в войну на стороне колоний таких могущественных держав, как Франция и Испания, судьба Британии казалась решенной. С тех

142 Gash N. Age of Peel. L, 1973, p. 1.

143 Thomis M. I., Holt P. Threats of Revolution in Britain, 1789—1848.

* 146 *

пор мысль о неизбежном развале и упадке Британской империи возникала вновь и вновь при каждом серьез­ном кризисе. В начале XIX в. успехи французских ар­мий, фактическая гегемония Наполеона над Европей­ским континентом внушали многим убеждение, что не­большая страна, изолированная на своем острове, не может долго противиться и ее капитуляция неизбежна. Те же опасения высказывались и позднее.

Но наиболее очевидные признаки упадка Англии и близящейся ее гибели русские наблюдатели усматрива­ли в духовной сфере. Киреевский в обзоре западной литературы в 1832 г. подмечал черты духовного кризи­са. Он писал: «Чувство недовольства и безотрадной пустоты легло на сердце людей, которых мысль не огра­ничивалась тесным кругом минутных интересов именно потому, что самое торжество ума европейского обнару­жило односторонность его коренных стремлений...». Ав­тор считал, что в основе европейского «кризиса духа» лежит разочарование: «Многовековый холодный анализ разрушил все те основы, на которых стояло европейское просвещение с самого начала своего развития... Логи­ческий разум Европы, достигнув высшей степени своего развития, дошел до сознания своей ограниченности и, уяснив себе законы собственной деятельности, убедился, что весь объем его самодвижной силы не простирается далее отрицательной стороны человеческого знания» ut.

Аналогичную картину рисовал Хомяков, который ви­дел на Западе «колебания общественные и шаткость го­сударств, признающих более или менее насильственные перевороты законным путем своего развития, бессилие и безнравственность быта частного и семейного, не имеющего внутренних нравственных основ, и безжизнен­ность философствующей мысли, обличающей свою соб­ственную односторонность». «Западная мысль,— делал вывод Хомяков,— совершила свой путь вследствие не­обходимого и логического развития своих начал» 145.

Аналогичные мысли разделялись более широким кру­гом людей. Их высказывал весьма далекий от славяно­филов Одоевский, который указывал на «неодолимую тоску (malaise), господствующую на Западе, отсутствие всякого общего верования, надежду без упования, отри-

144 Поли. собр. соч., т. 1, с. 176, 178, И5 Поли. собр. соч., т. 1, с. 199.

147 *

цание без всякого утверждения»и6. «Запад произвел все, что могли произвести его стихии,— но не более: в беспокойной ускоренной деятельности он дал развитие одной и задушил другие. Потерялось равновесие, и внут­ренняя болезнь Запада отразилась в смутах толпы и в темном, беспредметном недовольстве высших его деяте­лей»147. Убеждение в духовном кризисе Запада разде­лял и Герцен, когда он писал, что Европа — корабль, «который теперь тонет и все свое тащит с собой в про­пасть» 148.

Именно в духовной жизни Англии кризис, по мнению многих, зашел особенно далеко. Связывали его прежде всего с тем, что у англичан якобы материальные интере­сы взяли верх над духовными. Как иначе можно объ­яснить блестящие успехи английской промышленности и торговли? Очевидно, погоня за прибылью поглощала внимание англичан, не оставляя времени и сил на что-либо другое. Герцен говорил о духовном «оцепенении» страны: «Тихим; невозмущаемым шагом идет Англия к этому покою, к незыблемости форм, понятий, верова­ний». Старость, полагал Герцен,— «главная характери­стика теперь живущего поколения»149.

Сосредоточившись на погоне за материальными ус­пехами, утверждали русские наблюдатели, англичане развили у себя тот «практический дух», который прони­зывает всю их жизнь и является причиной их успехов на поприще коммерческой и прочей деятельности.

«Практицизм» англичан, т. е. их стремление во вся­ком деле искать прежде всего выгоду в денежном смысле и пренебрегать всем, что такой выгоды не обе­щает, по мнению русских наблюдателей, пронизывал все стороны английской жизни. Культура этой страны пред­ставлялась им воплощением материализма, или, как выражались в ту пору, «вещественной цивилизацией»: она нацелена только на материальные блага — богат­ства, расширение промышленности и торговли и т. п. Рассуждали так: высокие непреходящие ценности духа англичанам недоступны. Разве это не признак духовно­го упадка? Ясно, что страна зашла в тупик, ее роль в духовной жизни человечества исчерпана.

148 Соч., т. 1, с. 325.

147 Там же, с. 385.

148 Собр. соч., т. 7, с. 231.
1*9 Там же, с. 491.

148 «

Тревожные мысли по поводу состояния английской духовной жизни порой высказывались и в самой Англии. Особенно отчетливо их сформулировал историк и писа­тель Т. Карлейль, который в памфлете «Прошлое и на­стоящее» резко критиковал господство «чистогана» и бесстрашно обнажал социальные язвы150. В 1832 г. критическую статью о состоянии английской литерату­ры опубликовал влиятельный журнал «Эдинбург ревью»: по словам автора, в литературе в настоящее время «ана­лиз господствует, критика царствует» в ущерб подлин­но художественным произведениям. Автор статьи также указывал на резкое обострение в стране социальных проблем и падение религиозных чувств. Московский «Телескоп», опубликовавший пространный перевод этой статьи, в примечании к ней писал: «Помещаем сию статью из Эдинбургского обозрения, как живую, искрен­нюю, сердечную исповедь современного европеизма, глу­боко чувствующего свое внутреннее растление и заслу­женные бедствия, от которых благий промысел да со­хранит навсегда наше любезное отечество» (1832, кн. 7, с. 273—292).

В законченной форме идею духовного упадка Анг­лии, ее неизбежной и близкой гибели сформулировал профессор Московского университета и публицист Ше-вырев в статье «Взгляд русского на образование Евро­пы». Статья эта была опубликована в «Москвитянине» и привлекла к себе большое внимание. Шевырев писал, что страны Западной Европы, в том числе Англия, уми­рают, дни их сочтены — с этим якобы согласны все европейские мыслители. Главный признак упадка — со­стояние литературы, этого, по мнению автора, наиболее чувствительного показателя духовной жизни общества. Упадок же литературы более всего заметен в Англии, что якобы подтверждается повышенным интересом к Шекспиру. «Упадающие литературы,— заявлял Шевы­рев,— по недостатку настоящего прибегают обыкновен­но к своим великим воспоминаниям, к изучению своего прошедшего». В настоящее время и литература, и драма в Англии «в упадке», и дело ее безнадежно, все изобре­тения и материальные успехи не помогут ей: «нравст­венный мир Европы будет все-таки тем, что он уже есть,— умирающим, если не совсем мертвым», Англия

IS" Qarlijle Т- Past and Present. L., 1843.

149 •

больна хроническим, смертельным недугом, «дурной бо­лезнью». Хотя очаг этой болезни •— Франция, где царит «разврат личной свободы», однако положение Англии не лучше. Правда, Шевырев считал, что в Англии еще идет борьба двух сил: внутренней, «которая все устрояет, все хранит, все упрочивает и которая питается прошед­шим», и другой, центробежной, которая «стремится вне, жаждет обнять весь мир, усвоить себе все: это ненасыт­ная сила колониальная». Вторая сила берет верх, и она же обязательно погубит Англию (1841, кн. 1, с. 237— 240). Идея Шевырева перекликалась с концепцией Хо­мякова.

Итак, можно считать, что образ «дряхлой Англии» получил в те годы в России широкое распространение, причем представление о дряхлости, упадке и обречен­ности этой страны отнюдь не было простой литератур­ной метафорой — его понимали буквально.

Следует в то же время подчеркнуть, что представи­тели различных классовых групп по-разному толковали этот образ. Так, Герцен, признавая кризис Запада, писал: «Я вижу неминуемую гибель старой Европы. Париж и Лондон замыкают том всемирной истории — том, у ко­торого едва остаются несколько неразрезанных лист­ков»151. Но Герцен не отождествлял Запад со всей Европой. «Европа, старая официальная Европа не спит, она умирает»,— говорил он, имея в виду, что рядом с официальной старой Европой существуют и борются живые и здоровые силы, в которых заключаются на­дежды будущего. Основной признак болезни он усматри­вал в «распадении общества»152.

Белинский разделял мнение о том, что Европа боль­на, что она переживает тяжелый кризис, однако считал ее болезнь временной и видел силы, которые должны ее вылечить: «Европа больна, это правда, но не бойтесь, чтоб она умерла: ее болезнь от избытка здоровья, от избытка жизни, силы; это болезнь временная, это кризис внутренней, подземной борьбы старого с новым; это — усилие отрешиться от общественных оснований средних веков и заменить их основаниями, на разуме и натуре человека основанными» 1И.

Иначе рассматривал состояние Запада обскурантист Бурачек, редактор реакционного журнала «Маяк», В од-

151 Собр. соч., т. 7, с. 493.

152 Там же, т. 5, с. 155.

153 §'$лтский В, Г. Поли. собр. соч., т. 8, с. 310,

* 150 *

ной из неопубликованных статей он излагал беседу с вымышленным европейцем, который жаловался на ду­ховное состояние Европы. «Я никому не верю, я ничему не верю...» — заявлял этот европеец.— «В течение тыся­чи лет я все перепробовал, все переиспытал и — все меня обманывало... Я как дырявый челн, сброшенный б море: волны мечут, паруса порваны, нет компаса и пу­теводной звезды». Автор объяснял страдающему от не­верия европейцу его беды: ты страдаешь «от прогресса и неверия», спасти тебя может только православная вера. Статья Бурачека была просмотрена и одобрена епископом владимирским Феофаном (следы его каран­дашной правки остались на рукописи) 154. Киреевский также главную причину духовного кризиса Запада ус­матривал в отсутствии веры: «Все высокие умы Евро­пы жалуются на теперешнее состояние нравственной апатии, на недостаток убеждений, на всеобщий эгоизм, требуют новой духовной силы вне разума, требуют но­вой пружины жизни вне расчета, одним словом, ищут веры и не могут найти ее у себя, ибо христианство За­пада исказилось своемыслием»155.

Хомяков, хорошо знавший Англию, признак духовно­го ее упадка усматривал в религиозных раздорах, кото­рые царили в английском обществе: «Торжество начала критического, или протестантства, неизбежно. Торже­ство же протестантства, как начала критического и чи­сто рассудочного, сводит англиканизм и, следовательно, вместе с ним жизнь Англии на уровень безжизненного протестантства германского»156. Концентрированным выражением западного духа, несущего распад Англии, он считал английский «вигизм»: «...одностороннее раз­витие личного ума, отрешающегося от предания и исто­рической жизни общества,— таков смысл английского вигизма. Таков смысл вигизма в какой бы то ни было стране»157.

Таким образом, внешнее сходство позиций — мысль об упадке и дряхлости Запада — скрывало принципи­ально различное понимание кризиса Запада.

154 Братское слово русского православного человека к
западному европейцу.— Институт русской литературы (Пушкин­
ский Дом). Архив , ф. 34, № 1, л. 1—93.

155 Поли. собр. соч., т. 1, с. 113.

156 Поли. собр. соч., т. 1, с. 82.

157 Там же, с. 155.

* 151 *

Сказанное позволяет сделать вывод о характере чувств, которые в России испытывали по отношению к Англии и Западу вообще. Американский историк Н. Ря-зановский, приводя высказывания Киреевского, утверж­дает, что они якобы «пропитаны... прямой, личной враж­дебностью к Западу» и, следовательно, к Англии158. Это утверждение недостаточно обосновано. Вряд ли можно согласиться с тем, что употребление слова «дряхлый» говорит о неприязни к стране и народу. Это станет еще ясней, если рассматривать подобные выска­зывания не изолированно, а в общем контексте. Что ка­сается такого славянофила, как Киреевский, то в нена­висти к Западу его можно заподозрить менее всего: он был воспитан на передовой культуре Запада, и всю жизнь испытывал к ней живой и сочувственный инте­рес. В одном из писем он признавался: «Если говорить откровенно, я и теперь еще люблю Запад, я связан с ним многими неразрывными сочувствиями, я принадле­жу ему моим воспитанием, моими привычками жизни, моими вкусами, моим спорным складом ума, даже сер­дечными моими привычками» 159. То же самое в немень­шей степени относится и к Хомякову, который не скры­вал своего англофильства. Говоря о близкой гибели За­пада, он писал в 1844 г.:

О, грустно, грустно мне! Ложится тень густая На дальнем Западе, стране святых чудес...

Автор с грустью вспоминал о великой эпохе духов­ного расцвета Запада, когда именно отсюда «солнце мудрости встречали наши очи». Ныне все это осталось позади:

Но горе! Век прошел, и мертвенным покровом Задернут Запад весь! Там будет мрак глубок160.

В этих строках невозможно обнаружить ни малей­шего признака недоброжелательства по отношению к Западу — в них скорее искреннее сожаление по поводу того, что Запад, и в том числе Англия, уже не способен играть прежнюю роль духовного лидера человечества.

158 Riazanovski N. V. Russia and the West in the Teaching of the Sla­
vophiles: A Study of Romantic Ideology. Cambridge (Mass.), 1952,
p. 61.

159 Поли. собр. соч., т. 1, с. 112.

160 Поли. собр. соч., т. 1, с. 173.

* 152 *

Истолкование высказываний Киреевского и других как выражение ненависти к Западу проистекает из не­достаточного знакомства с духовной жизнью России тех лет. Дело в том, что антропоморфная концепция истори­ческого процесса была самым тесным образом связана с другой идеей — об исторической миссии отдельных на­родов. Можно даже сказать, что обе эти идеи состав­ляли органическое, неразрывное целое.

Идея об исторической миссии отдельных народов была заимствована из немецкой идеалистической фило­софии, которая считала, что каждый народ призван сыг­рать в истории человечества определенную роль, выпол­нить какую-то важную миссию. История человечества представала как единый процесс, который складывает­ся из истории отдельных народов, но все они входят в историю целого как его составные части: каждый народ представляет как бы одну сторону, один аспект, общего целого, какую-то частную идею. Правда, отнюдь не все народы выполняют такую миссию: для этого предназна­чены только «избранные», или «исторические», народы, которые возглавляют движение цивилизации и ведут за, собой другие, «неисторические» народы. История циви­лизации превращается, таким образом, в историю «ве­дущих» народов. Особенно подробно развил эту мысль Гегель. Он считал, что «субстанциональный дух», уп­равляющий поступательным движением человечества, проявляет себя через «избранные» народы, у которых цивилизация достигает своей высшей точки. По мнению Гегеля, до сих пор в истории человечества было всего три таких цивилизации: древневосточная, греческая и римская, а в настоящее время эту роль играет четвер­тая — германская 161.

Вместе с немецкой идеалистической философией в России получила распространение и идея исторической миссии народов. Наиболее отчетливо и ярко ее изложил Белинский, который еще в 1834 г. писал: «Каждый на­род, сообразно с своим характером, происходящим из местности, от единства или разнообразия элементов, из коих образовалась его жизнь, и исторических обстоя­тельств, при коих она развивалась, играет в великом семействе человеческого рода свою особенную, назна­ченную ему провидением роль и вносит в общую сокро-

161 Ф. Указ. соч., с. 98—104.

* 153 *

вищницу его успехов на поприще самосовершенствова­ния свою долю, свой вклад; другими словами, каждый народ выражает собой одну какую-нибудь сторону жиз­ни человечества»i62. «Каждому народу,— заявлял он в другой раз,— предназначено было развить одну какую-нибудь сторону жизни, и потому один народ оказал ог­ромные успехи в войне, другой — в науке, третий — искус­стве, четвертый — в торговле и т. п.»163 Такой взгляд на роль отдельных народов разделял не один Белин­ский, но он сформулировал его особенно ясно и отчет­ливо. Почти то же самое говорил Хомяков: «Догадались ли мы, что каждый народ представляет такое же живое лицо, как и каждый человек, и что внутренняя его жизнь есть не что иное, как развитие какого-нибудь нравствен­ного начала, осуществляемого обществом, такого нача­ла, которое определяет судьбу государства, возвышая и укрепляя их присущею в нем истиною и убивает при­сущею в нем ложью?»164. Оба автора рассматривают развитие каждого народа и государства как выражение определенной идеи.

Таким образом, критика Запада и идея его дряхло­сти, убеждение в том, что он уже выполнил свою исто­рическую роль, были тесно связаны с мыслью, что центр цивилизации должен передвинуться в иную географиче­скую среду, на сцену должны выдвинуться новые, «мо­лодые» народы, которым предстоит двигать эту цивили­зацию далее. На кого падет эта миссия, кто окажется избранником «верховного духа»? Многие передовые люди того времени высказывали убеждение, что эта миссия выпадает на долю русского народа. Белинский писал: «Мы верим и знаем, что назначение России есть все­сторонность и универсальность: она должна принять в себя все элементы жизни духовной, внутренней, граж­данской, политической, общественной и, принявши, должна самобытно развить их из себя»165. Известны вдохновенные слова Белинского, обращенные к потом­кам: «Завидую внукам и правнукам нашим, которым суждено видеть Россию в 1940 г., стоящею во главе об­разованного мира, дающего законы в науке и искусстве, и принимающею благоговейную дань уважения от всего

162 Поли. собр. соч., т. 1, с. 28.

163 Там же, т. 7, с. 45.

164 Поли. собр. соч., т. 1, с. 38.

165 Поли. собр. соч., т. 3, с. 222.

* 154 *

просвещенного человечества» 16в. По свидетельству Ка­велина, Белинский в личных беседах развивал мысль, которую не мог по цензурным условиям высказать пуб­лично: он говорил, что «Россия лучше сумеет разрешить социальный вопрос и покончить с капитализмом и соб­ственностью, чем Европа»167.

Сходных взглядов придерживался Герцен. «Нам принадлежит будущее»,— писал он в 1849 г.168 В 1853 г., в письме Печерину, он снова заявлял, что Европа находится в том же положении, в каком нахо­дился древний мир накануне своей гибели, но «рядом другой мир — Русь. В основе его — коммунистический народ, еще дремлющий, покрытый поверхностной плен­кой образованных людей, дошедших до состояния Оне­гина, до отчаяния, до эмиграции, до вашей, до моей судьбы»169. Герцен называл русских людей «молоды­ми варварами», которым суждено заменить, а может быть и столкнуть Запад 17°. Русский народ он называл «народом будущего»171. «Европа идет ко дну,— писал он в 1858 г.— ...Мы входим в историю деятельно и пол­ные сил» "г.

Свою веру в Россию высказывал и Чаадаев в письме : «Вы знаете, я держусь того взгляда, что Россия призвана к необъятному умственному делу: ее задача — дать в свое время разрешение всем вопро­сам, возбуждающим споры в Европе» "3. «Мы призва­ны решить большую часть проблем социального поряд­ка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, которые за­нимают человечество»,— добавлял он174. Залог того, что эти ответы под силу русскому народу, Чаадаев ус­матривал в том, что он поздно вступил на арену исто­рии, или, как он выражался, в том, что Россия «не имеет истории» т.

166 Там же, с. 488.

167 Воспоминания о Белинском.— Собр. соч.: В 4-х т.
СПб., 1897—1900, т. 3, с. 1091.

168 Собр. соч., т. 9, с. 380.

169 Там же, т. 6, с. 395.

170 Там же, т. 5, с. 498—499.

171 Там же, т. 9, с. 389.

172 Там же, т. 3, с. 14.

173 Сочинения и письма: В 2-х т. М., 1913—1914, т. 2,
с. 195.

174 Там же, с. 227.

175 Там же, с. 231—232.

* 155 *

Сходные мысли высказывал и . «Де­вятнадцатый век принадлежит России»,— утверждал он "е. В частности, Россия должна «спасти издыхаю­щую в европейском рубище науку»177.

Надежды Белинского, Герцена, Чаадаева и других передовых деятелей опирались на глубокий социальный оптимизм. При этом великую миссию России все они понимали как великую ответственность. Польский ис­следователь русской общественной мысли Валицкий определяет эти взгляды как «миссианизм» в отличие от реакционного «мессианизма»178: первый опирается на убеждение в том, что каждый народ выполняет миссию, возложенную на него историей, а второй исходит из ми­стической веры в какие-то особые качества одного чело­века или целого народа. Между этими понятиями — це­лая пропасть.

Иной характер носили высказывания о будущности России, исходившие из реакционного лагеря. «Маяк» утверждал, что России предназначено быть «не только повелительницей, не и учительницей мира»: ее превос­ходство состоит якобы в том, что «именно в России со­хранилось учение христианства во всей чистоте» (1840, кн. 11, с. 177—178). Тот же журнал заявлял, что Рос­сия не будет повторять путь, пройденный Европой: «Нет, мы пойдем своим путем. Теперь уже твой черед, оболь­стительный Запад, узнать поближе святую Русь и от нее заимствовать истинные стихии народной жизни» (1843, кн. 2, с. 75—76). С этими мистическими надеж­дами реакционные круги связывали желание изолиро­вать Россию от Запада с его непрестанными «смутами», что откровенно высказывал еще пресловутый Магниц­кий: «Как была бы счастлива Россия, если бы можно было изолировать ее от Европы так, чтобы до нее не мог доходить ни один слух, ни одна новость об ужасных событиях, которые там происходят!»179.

Николай I после подавления восстания декабристов в беседе с иностранными послами говорил, что причина восстания — «революционный дух, внесенный в Россию

176 Плакун Горюнов. Записки для моего правнука о русской лите­
ратуре.— Отечественные записки, 1840, кн. 2, отд. 3, с. 7—10.

177 Указ. соч., т. 1, с. 612.

178 Walicki A. Osobowosc a historia. Warszawa, s. a., s. 448.

179 Цит. по кн.: Материалы для истории просвеще­
ния в России. СПб., 1865, с. 114.

* 156 *

горстью людей, заразившихся в чужих краях новыми теориями...». По мнению царя, для революции «благода­ря бога в России нет данных»180. Отсюда — все уси­лия его на протяжении последующих лет всемерно изо­лировать Россию от Запада.

Славянофилы также развивали мысли о великом бу­дущем России. Хомяков писал: «История призывает Рос­сию стать впереди всемирного просвещения; она дает ей на это право за всесторонность и полноту ее на­чал...» 181. Киреевский считал, что только два «просве­щенных» народа нашего времени еще не испытали «оцепенения», переживаемого Европой, а именно Рос­сия и Соединенные Штаты Америки: Россию он назы< вал надеждою Европы 182.

В то же время в высказываниях славянофилов про­скальзывала реакционная мысль о необходимости и пользе изоляции России от Запада, разумеется прежде всего от его прогрессивных идей. Киреевский вынаши­вал мысль о том, чтобы создать «внутренние каранти­ны против той нравственной заразы, от которой теперь гниет Европа», и высказывал надежду, что «дурная бо­лезнь» не коснется России183. Расшифровывая мысль о «западной заразе», «Московские ведомости» писали о «тлетворном духе нечестия», который идет с Запада, и призывали остановить его вредное влияние (1851, № 40). Наиболее резко и отчетливо мысль о необхо­димости изолировать Россию от «вредного» влияния За­пада высказал Шевырев в «Москвитянине»: «В наших искренних, дружеских, тесных сношениях с Западом мы не примечаем, что имеем дело как будто с человеком, носящим в себе злой, заразительный недуг, окруженным атмосферою опасного дыхания. Мы целуемся с ним, об­нимаемся, делим трапезу мысли, пьем чашу чувства и не замечаем скрытого яда в беспечном общении нашем, не чуем в потехе пира будущего трупа, которым он уже пахнет!». Автор призывал «разорвать дальнейшие свя­зи наши с Западом в литературном отношении», т. е. в области культуры (1841, кн. 1, с. 187, 247).

180 : Его жизнь и цар­
ствование. СПб., 1903, т. 1, с. 347.

181 Поли. собр. соч., т. 1, с. 174.

182 Поли. собр. соч., т. 2, с. 38—39.

183 Там же, с. 250.

* 157 *

Расхождения в оценке кризиса, который якобы пере­живает Запад, в том числе Англия, повторялись и в оценке будущей роли России. Сходство позиций было мнимым.

Образ «дряхлого Альбиона», стоящего на краю гибе­ли, не был итогом изучения реальности, а возник как бы априорно, т. е. еще до того, как явились факты, спо­собные его подкрепить. Тем не менее он оказал сильное и длительное влияние на русские представления об Анг­лии: он не только окрасил эти представления в опре­деленный цвет, но, позволив соединить воедино отдель­ные разрозненные факты, предопределил возникновение единой и связной картины.

Главный компонент этого образа — особый взгляд на духовную жизнь Англии. Для понимания его следует принять во внимание ту шкалу ценностей, которая гос­подствовала в те годы в России и в которой самое высо­кое место занимали духовные ценности. Согласно этим взглядам духовная жизнь представляет самое главное в жизни народа, а материальные достижения и успехи занимают второстепенное и подчиненное место. Такая позиция оправдывала недостатки русской жизни — бед­ность огромной массы народа, слабое развитие экономи­ки и промышленности и многое другое. В результате все успехи англичан на поприще материальной жизни отнюдь не вызывали в России восхищения или зависти. Более того, они лишь давали пищу убеждению, что этот народ слишком развил материальную сторону своей жиз­ни, слишком поглощен материальными заботами. А так как силы любого народа не являются неограниченными, то такая однобокость неизбежно должна была обеднить его духовную жизнь. Специфику английского ума усмат­ривали как раз в том, что практические вещи играют для него слишком большую роль. Белинский так харак­теризовал эту практическую направленность англичан: «Покорение сил природы на службу обществу, победа над материей, пространством и временем, развитие про­мышленности как основной общественной стихии, как краеугольного камня здания общества — вот в чем сила и величие Англии и ее заслуги перед человечеством»184. В этой схеме для духовных ценностей места уже не остается.

184 Поли. собр. соч., т. 6, с. 614.

* 158 *

Перед нами—яркий пример того, как предвзятая точка зрения мешает не только правильно понимать, но даже наблюдать и видеть то, что есть. В самом деле, надо было страдать настоящим ослеплением, чтобы отка­зывать в духовных ценностях стране, которая дала миру великих поэтов, писателей и философов.

Из сказанного ясно, что в глазах русских наблюда­телей Англия представала как особый тип государства, непохожий на другие, как образец «вещественной ци­вилизации», у которой материальные заботы вытесняют все другие.

Характеристика Англии как страны, где преобладает матерализм — «вещественная цивилизация»,— особен­но усердно распространялась славянофилами. Основная критика ими Запада заключалась именно в том, что там якобы целиком господствуют материальные интере­сы, а с ними эгоизм и холодный расчет, который подав­ляет живую душу народа. Киреевский усматривал на Западе «торжество формального разума человека над всем, что вокруг и вне его находится,— чистого голого разума, на себе самом основанного, выше себя и вне себя ничего не признающего» 185. Страной, где этот фор­мальный разум получил наибольшее развитие, по мне­нию Киреевского, была Англия. Говоря об особенностях отдельных народов Европы, Киреевский утверждал: «Немец трудолюбиво и совестливо вырабатывает свое убеждение из отвлеченных выводов своего разума; француз берет его, не задумавшись, из сердечного со­чувствия к тому или иному мнению; англичанин ариф­метически рассчитывает свое положение в обществе и по итогу своих расчетов составляет свой образ мысли»186. Контекст, в котором стоят эти слова, не оставляет сомне­ния в том, что Киреевский видел в Англии олицетворе­ние материализма и расчета.

В среде славянофилов такого взгляда на Англию не разделял один Хомяков, большой почитатель этой стра­ны. Он признает, что такое суждение об этой стране по­лучило в России широкое распространение, хотя был с ним не согласен. По мнению Хомякова, имеется и дру­гая Англия, «у которой есть еще предание, поэзия, свя­тость домашнего быта, теплота сердца и Диккенс, мень-

185 Поли. собр. соч., т. 1, с 111

186 Там же, с. 139—140.

* 159 *

шой брат нашего Гоголя». Эти две Англии существуют рядом, между ними идет борьба, и все дело в том, «кто возьмет верх — всеубивающий формализм или уцелев­шая сила жизни»187.

В духе славянофилов оценивал Англию Шевырев. По его словам, в истории Англии царят опыт и практика: «Все ветви человеческой жизни в английском народе свидетельствуют это практическое, промышленное его направление, составляющее главную черту его нравст­венной физиономии»188.

Подобные взгляды не являлись привилегией одних славянофилов — их разделял очень широкий круг лю­дей, относящихся к разным слоям общества. Так, в ре­цензии на новые иностранные книги в «Журнале мини­стерства народного просвещения» с удовлетворением от­мечалось наступление за границей «реакции против жалкого материализма». Признаки этой реакции автор усматривал в падении влияния политической экономии: «Со времени Адама Смита, водворившего в Европе вла­дычество английской системы, на человека смотрели как только на орудие производства; благосостояние общест­ва почиталось зависящим от одних только чисто физи­ческих причин. Время и опыт наконец громко возопи­ли против ложных гражданских и экономических тео­рий...» (1835, кн. 6, с. 555). «Отечественные записки» утверждали, что английские ученые и писатели «дейст­вуют на пользу плоти, а не души»; они по большей части «чистые материалисты, хотя носят маску ханже­ства, подделываясь под характер своего народа» (1839, кн. 1, с. 87).

В том же духе высказывались и люди, побывавшие в Англии. Милютин отмечал в дневнике, что погоня за торговыми выгодами заняла все силы этого народа: «Промышленный и торговый дух сей нации до того по­глотил в себя все прочие элементы государства, что сама механика, самый ход администрации и правитель­ственных мер сделался уже только орудием видов ком­мерческих» 189.

А вот как описывает свое первое впечатление от анг-

187 Поли. собр. соч., т. 1, с. 10.

188 Характеристика образования главнейших новых
народов Западной Европы.— Учен. зап. имп. Моск. ун-та, 1834,
кн. 4, с. 77.

189 Английский дневник , с. 214.

* 160 *

лийской столицы Погодин: «Наконец показался Лон­дон... Вот он, всемирный базар, вот столица народа, ку-пующего и продающего, с похотью очей и гордостью жи­тейской, который трудится из всех сил, ломает себе голову и шею, ухищряется, выдумывает, мерзнет у по­люсов и печется под экватором — с одною целью приоб­ретать себе больше и больше...»190. Английский банк Погодин называет золотым сердцем Англии, «а другое едва ли и есть у нее»191. Еще резче высказывался Ше­вырев, называвший Англию «миром корыстной сущест­венности» (Москвитянин, 1841, кн. 1, с. 221): «Она, од­нако, не избегнет упрека: вращая торговлю и промыш­ленность всего мира, она воздвигла не духовный кумир, как другие, а златого тельца перед всеми народами и за то когда-нибудь даст ответ правосудию небесному» (1844, кн. 1, с. 230—231).

Преобладающие чувства современников ярче всего выразил , который в своих записках, относящихся к 30—40-м годам, сетовал на повсеместное усиление меркантилизма и упадок искусства. «Наше ухо загрубело от стука паровых машин; на пальцах мозоли от ассигнаций, акций и прочей подобной бумаги; гово­рить ныне о наслаждениях искусством то же, что расска­зывать о запахе кактуса лишенному обоняния,— он не поймет вас и не виноват в этом»192. В неопубликованной статье «Англомания» он называл Англию главной винов­ницей победы материализма и характеризовал по­ложение в стране: «В законодательстве хаос, в устрой­стве правительственном — противоречия, в домашней жизни — лицемерие или то, что Байрон заклеймил на­званием нравственной арифметики и которая заставляет англичан святить воскресенье и пятнать каждый день». По мнению Одоевского, англичане «прекрасно делают перочинные ножички», но у них нет «творческой плодо­носной мысли». Англия — урок народам, «продающим свою душу за деньги»; настоящее этой страны печаль­но, и ее гибель неизбежна1Э3. Об отношении к духов­ным ценностям в эту эпоху писал Сакулин: «Из уст русских писателей то и дело слышались жалобы на ма-

190 Указ. соч., с. 177.

191 Там же, с. 190.

192 Указ. соч., т. 1, с. 573.

193 Там же, с. 580—582.

161

териализм, неверие и скептицизм, с одной стороны, и практицизм — с другой, или, короче говоря, на слабое развитие идеализма в личной и общественной жизни». Автор связывал эти настроения с развитием капитали­стических отношений в России: «...со страхом смотрели на все растущую силу капитала и на вторжение к нам европейского индустриализма». Этим он объяснял по­стоянные нападки в литературе на погоню за деньгами и чинами т.

Концентрированным выражением коммерческого, материального духа, свойственного якобы в первую оче­редь английской нации, в России считали философию И. Бентама с его принципом «полезности». Автор статьи э Бентаме в «Библиотеке для чтения» называл его уче­ние «бухгалтерской философией». Бентам «вывернул вверх дном нравственную философию тридцати столе­тий» — вместо поисков нравственности он поставил «по­лезность» и выгоду на первое место. «Жажда прибыли овладевает обществом. Под благовидным предлогом по­лезности личный расчет вторгается туда, где прежде ца­рили самоотвержение и любовь к ближнему... Все мало-помалу делается предметом спекуляций». Европа «раз-образовывается, дичает, погружается в богатое и прихотливое варварство», на место высоких чувств при­ходят «сухость сердца, эгоизм, равнодушие к прекрасно­му— нераздельные спутники расчету в пользах» (1845, кн. 1, отд. 3, с. 3,34). Реализация принципа практиче­ской пользы для многих в то время была равнозначна духовному упадку и культурной деградации.

Другим объектом нападок служило учение Мальту­са, которое «Библиотека для чтения» называла «ужас­ным порождением утилитарной школы» (1845, кн. 1, отд. 3, с. 4—5). Одоевский высказывал убеждение, что торжество идей Мальтуса будет означать гибель зем­ной цивилизации: «Мальтус есть последняя нелепость в человечестве. По этому пути дальше идти невозможно». Основную ошибку мальтузианства он усматривал в том, что оно основано «на грубом материализме Адама Смита, на простой арифметической ошибке в расчете».

Жестокую пародию на бентамизм Одоевский дал в рассказе «Город без имени», опубликованном в «Совре­меннике». Сюжет рассказа прост. На диком безлюдном

острове автор встретил человека, который поведал ему о прошлом этих мест. Оказывается, еще сравнительно недавно здесь существовало богатое, могущественное и процветавшее государство (под которым явно подразу­мевается Англия). Жители его поставили во главу угла всей деятельности принцип полезности Бентама и посвя­тили себя погоне за коммерческой прибылью и богат­ством. Исходя из этого принципа, они изгнали всякие чувства и забросили искусства, считая их ненужными и излишними с точки зрения пользы. К чему это приве­ло, показывает судьба государства: дойдя до апогея богатства и процветания, оно в конце концов погибло, не оставив даже следа. Так представлял себе Одоевский будущность богатой промышленной Англии (1839, кн. 2, с. 97—120).

При таком подходе богатство и успехи Англии не могли вызывать в России одобрения и эта страна никак не могла служить образцом. Подобное отношение до­статочно отчетливо отражало тогдашнюю систему цен­ностей.

Мы рассмотрели взгляды, преобладавшие в России, на различные стороны английской действительности. Эти взгляды отличались большим разнообразием: от­дельные люди видели в Англии различные вещи, по-своему их оценивали. Как уже говорилось, сложная и противоречивая английская действительность делала возможным такой разнобой.

Другая причина коренилась в условиях самой Рос­сии. Идейно-классовая позиция отдельных наблюдате­лей, их личные взгляды и убеждения определяли на­правление их внимания, заставляя видеть одни явления и не замечать другие, подсказывали оценку увиденного. Реальная жизнь Англии служила лишь поводом для вы­явления позиций.

Сравнительно немного людей придерживались крайних взглядов. Это были либо англоманы, безогово­рочно восхищавшиеся всем английским и абсолютно не­критически воспринимавшие английскую действитель­ность, либо англофобы, решительно осуждавшие все, что характеризовало эту страну. Подавляющее большинство

194 Там же, с. 570.

* 162 •

* 163 *

наблюдателей все же старались избегать столь односто­ронних оценок, отмечая и положительные и отрицатель­ные явления. Правда, при этом нередко одни и те же факты интерпретировались диаметрально противопо­ложно, и то, за что одни хвалили Англию, вызывало не­одобрение у других. Это касалось и промышленности, и торговли, и морского могущества Британии, и сферы общественной и частной жизни. Впрочем, даже призна­ние достижений этой страны в какой-либо области от­нюдь не означало готовности следовать ее примеру. Пре­обладало убеждение, что то, что хорошо для Англии, ни­как не подходит для России, в которой совсем иные условия, иные традиции и которая должна идти своим, особым путем.