Вещественная цивилизация (стр. 1 )

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

«Вещественная цивилизация»

Ц

ель настоящей главы — восстановить русский образ тогдашней Англии — представления о ее экономиче­ской и политической системе, ее социальных проблемах и духовной жизни. Наша задача — проследить, как скла­дывался этот образ, как в нем преображались реальные факты и возникали их оценки.

У истоков

С

ведения об Англии накапливались в России на про­тяжении многих столетий в ходе длительных торго­вых, политических и культурных контактов между обеи­ми странами.

В литературе, посвященной истории англо-русских отношений, изложение обычно начинается с середины XVI в., когда корабль Р. Ченслора бросил якорь в устье Северной Двины1. И возникает впечатление, что прямые связи между Россией и Англией устанавливают­ся только с того времени. Между тем они гораздо более давнего происхождения. Уже князья Древнерусского го­сударства поддерживали отношения с Западной Европой, в том числе с Англией. В период татарского ига и удель­ной раздробленности эти связи ослабели, но и тогда мос­ковские и новгородские купцы торговали с заграницей,

1 Англичане в России в XVI и XVII столетиях. СПб., 1865; Материалы для истории сношений Рос­сии с иностранными державами в XVII в. СПб., 1911; Костома­ров Н. И. Очерк торговли московского государства в XVI— XVII столетиях.—Собр. соч. СПб., 1906, т. 8; История торговых отношений России с Ажплией. Юрьев, 1912.

* 69 *

а среди «заморских гостей» были и англичане. Отсутст­вие прямого выхода к морю затрудняло Московскому го­сударству связи с внешним миром, в том числе с Англи­ей, поэтому торговля шла главным образом через третьих лиц и была нерегулярной. Визит Ченслора привел к установлению прямой торговли, а льготы, которые анг­личанам дал Иван Грозный, способствовали ее быстро­му росту.

Некоторые исследователи полагают, что на протяже­нии 150 лет с середины XVI в. отношения между обеи­ми странами ограничивались исключительно торговлей и как политическая сила Россия для Англии не суще­ствовала: «С самого начала интерес Британии к полу­варварской Московии почти целиком ограничивался торговлей»2. Вряд ли такое категорическое утвержде­ние справедливо: само географическое положение Рос­сии неизбежно делало ее фактором европейской полити­ки, а с ростом силы и могущества Московского государ­ства его влияние на соотношение сил в Европе росло. Поэтому можно не сомневаться в том, что к английской торговле с Россией всегда примешивались политические соображения.

В Англии с известным опозданием пришли к пони­манию политического значения России как фактора европейской политики, а по мере ее усиления стали опа­саться, что это может повести к нарушению сложивше­гося равновесия на северо-востоке Европейского конти­нента. Руководясь этими соображениями, в период Се­верной войны (1700—1721 гг.) Англия поддерживала Швецию против России и пыталась оказать влияние на ход войны и на мирные переговоры. С этой целью анг­лийский флот неоднократно появлялся в Балтийском море3. Английская политика тех лет имела явную анти­русскую направленность.

Однако обострение англо-французских противоречий заставило английских политиков пересмотреть свое от­ношение к России. В середине 30-х годов был заключен первый англо-русский торговый договор4, а с середины XVIII в. начинается англо-русское сотрудничество в

2 Reading D. К. Anglo-Russian Treaty of 1734. New Haven, 1938,
p. 61.

3 Русско-английские отношения при Петре I. M,
1950.

4 Reading D. К. Op. cit.

* 70 *

Швеции, направленное против французского влияния в этой стране. Конвенции 1747 и 1755 гг. обязывали Рос­сию в обмен на английские субсидии защищать своими войсками Ганновер, германское владение английского короля. В 1750 г. Англия примкнула к русско-австрий­скому союзу. Англо-русский торговый договор 1766 г. содержал статьи политического характера, определяв­шие общую позицию обеих держав в Швеции и Поль­ше. Враждебность между обеими странами сменилась политическим сотрудничеством.

Первая русско-турецкая война 1768—1774 гг. не по­влияла на это сотрудничество. В ходе войны Англия даже оказывала некоторую помощь русскому флоту, главным образом снабжая его припасами. Английские моряки и офицеры с санкции своего правительства слу­жили наемниками на русских судах5. В 60-е годы меж­ду Россией и Англией велись даже переговоры о заклю­чении союза, которые, впрочем, не дали положительных результатов.

Поворот к ухудшению англо-русских отношений на­ступил в конце 70-х годов XVIII в. Известную роль в этом сыграло столкновение между ними по вопросу о морской торговле. Англия, объявив блокаду своих аме­риканских колоний, пыталась пресечь их торговлю с Европой. Захватам подвергались корабли всех стран, в том числе и русские. В 1780 г. Россия выступила про­тив английского морского произвола. На этой почве между Англией и Россией произошел ряд серьезных конфликтов.

Однако корни ухудшения в отношениях между Анг­лией и Россией лежали глубже: английские политики опасались, что Россия нарушит сложившееся в Европе равновесие. Вторая русско-турецкая война (1787— 1792 гг.) сильно встревожила английскую буржуазию, прежде всего круги, связанные с колониальными инте­ресами. В парламенте заговорили об угрозе русского за­воевания Ближнего Востока и потребовали обеспечить безопасность пути в Индию. Правительство начало де­монстративные приготовления к войне против России. Однако в среде правящих классов Англии обнаружились разногласия. Партия вигов выступила против воинствен-

5 «Естественные» союзники: Русско-английские отношения 60—70-х годов XVIII в.— В кн.: Проблемы британ­ской истории. М„ 1972, с. 208—218.

* 71 *

ных планов правительства. Вигов поддержало общест­венное мнение в форме митингов и антивоенных резо­люций. Правительство было вынуждено умерить тон.

В конце XVIII — начале XIX в. Англия и Россия были вынуждены вновь сблизиться для борьбы против общего врага — революционной и наполеоновской Фран­ции. Противоречия между ними отодвинулись на второй план.

Традиция сотрудничества, закрепленная в годы совместной борьбы, продолжала действовать и после нее, а противоречия, которые обнаруживались и давали о себе знать то в одной, то в другой сфере, еще не при­няли значительных масштабов. Географическое положе­ние обеих держав, отсутствие общих границ исключало мелкие тяжбы и взаимные претензии территориального характера. Большую роль в укреплении и развитии анг­ло-русских связей играла торговля.

По мере развития и укрепления контактов между обеими странами уточнялись и представления об Англии и англичанах. На протяжении XVI и XVII вв. англича­не еще не выделялись из среды других чужеземцев, при­езжавших из Западной Европы: все они именовались просто «немцами», т. е. немыми, не говорящими по-рус­ски. Когда возникала необходимость точнее определить эту группу чужеземцев, их именовали «ангилейскими немцами» 6~г. Лишь постепенно — по мере усиления кон­тактов экономических, политических и культурных — вместе с накоплением конкретных знаний об этой стра­не представления о ней становились все конкретнее: «туманный Альбион» обретал более отчетливые очерта­ния. Перед Россией возникал образ страны, непохожей

6-7 Восприятие иностранной литературы и проблема иностранного языка.— В кн.: Труды юбилейной сессии Ленингр. ун-та. Сер. филол. Л., 1946, с. 216. Эволюция представлений об английском народе нашла отражение в его наименовании: слово «английский» установилось не сразу. прослежи­вает его эволюцию по сочинениям . В различных изданиях одного своего стихотворения поэт на протяжении не­скольких десятилетий менял название: сначала он писал «энглиц-кий», позднее «аглинский» и, наконец, уже в XIX в. «английский». Из наблюдений над языком и стилем ­риева.— Материалы и исследования по истории русского литера­турного языка. М.; Л., 1840, т. 1, с. 238. Цит. по кн. [] Русско-английские литературные связи (XVIII век — первая по­ловина XIX в.). М., 1982, с. 14.

* 72 *

на все другие страны Европы, с особой культурой и

бытом.

Одновременно в плоть и кровь облекался образ анг­личанина— «Джона Буля» — как особого национально­го типа, непохожего на все другие. Конечно, в народных представлениях, в глазах широких слоев англичанин еще долго ничем не выделялся из общей массы «нем­цев», однако для многих представители английской на­ции стали приобретать собственное лицо. Это относится в первую очередь к помещикам, для которых Англия, крупнейшая покупательница русского хлеба и сырья, уже не могла быть абстракцией, а также к купцам, ко­торые торговали английскими товарами. Одна из самых ранних характеристик английского народа относится ко второй половине XVII в. В «Космографии» 1670 г. гово­рилось: «Английские люди доброобразны, веселоваты, телом белы, очи имеют светлы, во всем изрядны, по­добны итальянцам. Житие их во нраве и обычаях чинно и стройно, ни в чем их похулити невозможно. Воинско­му чину искусны, храбры и мужественны, против всяко­го недруга безо всякого размышления стоят крепко, не скрывая лица своего. Морскому плаванию паче иных государств зело искусны. Пища их большая статья от мяс, яствы прохладные, пива добрые и в иные страны оттоле пива идут»8. Такой детальный портрет англича­нина свидетельствует о начавшейся дифференциации эт­нических представлений.

Английское зеркало

"D ыше уже говорилось о том повышенном интересе, •■"'который вызывала Англия — ее экономика, полити­ческое устройство, социальные проблемы, быт и психо­логия народа. Внимание к Англии было обусловлено как практическими, так и идеологическими причинами.

Эта страна с ее развитой экономикой и политической жизнью служила источником опыта в самых разных об­ластях— в деле развития промышленности, сельского хозяйства и пр. Профессор Петербургского университе-

8 Книга глаголемая космография сиречь описание всего света зе­мель и государств великих, 1670. СПб., 1878—1881, с. 241.

* 73 *

та Порошин призывал воспринимать, изучать и распро­странять опыт Англии в этой области9. «Англия,— пи­сал экономист Жуков,— может нам служить предметом в хозяйственном и промышленном отношении любопыт­ного изучения и полезного подражания»10.

Практический интерес не ограничивался заимствова­нием: Англия, ушедшая далеко вперед в своем эконо­мическом и политическом развитии, служила в какой-то мере моделью, на которой проецировались некоторые проблемы русской действительности. При обсуждении этих проблем опыт Англии — прямо или косвенно — фи­гурировал часто. Возникала мысль: а как эта проблема решена в Англии и какие получились результаты? При­емлемо такое решение для России или нет? Одни утвер­ждали, что надо следовать за Англией, другие заявляли, что именно история Англии убедительно доказывает ги­бельность подобного пути. В любом случае обращение к этому примеру никого не оставляло равнодушным. Ре­дактор журнала «Библиотека для чтения», публикуя выдержки из одного сочинения немецкого писателя об Англии, в примечании от редакции писал: «Англия со­ставляет обыкновенно предмет или самых мрачных кар­тин, или неумеренной похвалы» (1836, кн. 7/8, отд. 3, с. 28—29).

Иллюстрацией сказанного может служить то внима­ние, с которым в России следили за борьбой вокруг «свободной торговли», т. е. пошлин на сырье и продо­вольствие, развернувшейся в Англии на протяжении 30—40-х годов. Этот вопрос непосредственно касался рус­ских производителей хлеба, которые заинтересованы были в снижении пошлин. Однако в этом деле имелась и другая сторона. В России в те годы также шла острая борьба вокруг тарифной политики. Естественно, что представители обеих группировок — и фритредеры, и протекционисты — внимательно следили за аргумента­цией, которую развернули борющиеся лагери в Англии и одновременно изучали английский опыт, причем каж­дый из них толковал его по-своему и в свою пользу. Русские журналы подробно освещали кампанию за «сво-

9 О земледелии в политико-экономическом отноше­
нии.— Журнал министерства народного просвещения, 1846, кн. 5,
с. 19—42.

10 Руководство отчетливо и выгодно заниматься сель­
ским хозяйством. М., 1848, с. 280.

• 74 •

боду торговли» и следили за обсуждением в английском парламенте закона об отмене пошлин на ввозной хлеб.

Фритредеры, защищавшие в основном интересы поме­щиков, во второй четверти XIX в. имели значительный вес. Их взгляды разделяли такие влиятельные лица, как , до 1823 г. занимавший пост министра фи­нансов, и ряд видных экономистов, в том числе А. Бу­товский, автор труда «Опыт о народном богатстве» (1847), экономист и многие другие. Идеи фритреда активно пропагандировал журнал «Сын отечества». Он решительно критиковал протекционизм и запреты на ввоз иностранных товаров. «Ввоз,— писал в журнале публицист за подписью «Стр.»,— есть та бла­гоприятная теплота, при влиянии которой развивается зерно промышленности и разрастается в обширное де­рево... Ввоз товаров иностранных животворит и приво­дит в движение внутреннюю промышленность; зачем же останавливать ее успехи, останавливая ввоз?» По мне­нию автора, ввоз порождает соревнование и стимулиру­ет деятельность промышленников. Если при этом неко­торые мануфактуры и пострадают — не беда: капита­лы просто перейдут в другие отрасли (1830, кн. 34, с. 37). Другой экономист (Е. Козьмин) в том же журна­ле доказывал, что надо широко открыть ворота для вво­за иностранных товаров: ведь для того, чтобы купить что-либо за границей, надо продавать свои товары, а если их не будут там покупать, то прекратится и по­купка заграничных товаров (1836, кн. 7, с. 407—415). Голоса против таможенного протекционизма нередко раздавались и позднее.

Русские протекционисты решительно отвергали ут­верждения фритредеров о том, что свобода торговли полезна и что она, в частности, способствовала эконо­мическому возвышению Англии. Экономист Щулепни-ков доказывал, что Англия достигла преимущества «над всеми торгующими странами в мире покровительством, которое три столетия постоянно оказывала своей про­мышленности наблюдением охранительной торговой си­стемы и продолжаемыми преимуществами собственному торговому флагу». Сейчас она отказывается от этой по­литики, по мнению автора, только потому, что ее про­мышленность более не нуждается в защите и.

11 Мысли о русской промышленности. СПб., 1830, С. 7—8.

* 75 *

Еще резче по этому поводу высказывался журнал «Живописное обозрение», который всю шумиху, подня­тую в Англии по поводу «свободы торговли» именовал надувательством. То, что предлагает Кобден и его еди­номышленники другим странам, по словам журнала,— это нечто вроде «компании между хитрым миллионщи­ком и простодушным бедняком, который должен рабо­тать для своего друга...». Свободу торговли автор назы­вал «сущей нелепостью» и доказывал, что охранитель­ная система —«единственное средство для составления и умножения богатства народов и государств». Англи­чане хотят оставить России роль земледельческого го­сударства, чтобы она отпускала только хлеб, «а брала у других и шляпу, и ножичек, и сукно, и бронзу». Но почему мы не можем это делать сами? Если сейчас еще не умеем, то можем научиться, «а если будем данника­ми у Англии, то их никогда не будет» (1837, с. 266— 267). Автор статьи в журнале «Северное обозрение» прямо утверждал, что кампания Кобдена лишь при­крывается «личиною филантропии и образованности», а на деле она порождена теми трудностями, которые английский сбыт встречает за границей. Свою статью автор заключал словами, что Кобден «мягко стелет, да жестко спать» (1848, кн. 2, отд. 2, с. 39—72). Жеребцов в «Журнале министерства народного про­свещения» доказывал, что кампания в пользу свободы торговли, развернутая в Англии, предпринята не от хо­рошей жизни, а порождена безвыходным положением, в котором оказалась английская промышленность. Анг­лия при помощи запретительной системы «продвинула свою промышленность до несоразмерной огромности», возможности сбыта ее товаров все сужались, и в ре­зультате «она была вынуждена искать новых рынков мечом и политикою». Всеобщее открытие границ стало для Англии жизненной потребностью: перед ней «в на­стоящих обстоятельствах остается только два пути — или достижение свободы торговли, или всеобщее про­литие крови и водворение везде беспорядков» (1849, кн. 1, ч. 2, с. 251—254).

Из полемики вокруг свободной торговли в России видно, какую роль играл пример Англии в решении многих важных вопросов внутренней жизни России. Вставал ли вопрос о реформе денежной валюты, о зай­мах, об учреждении страховых компаний, строительстве

железных дорог или фабрик — всякий раз ссылались на пример и опыт Англии. Оценка этого опыта оказыва­лась важным аргументом обеих сторон. Эта страна представляла собой как бы огромное зеркало, в котором русские наблюдатели видели отражение своих проблем.

Однако чисто практической стороной дело не огра­ничивалось: отношение к Англии, ее опыту и ее учреж­дениям оказывалось важным и при решении общего во­проса об отношении России к «Западу», т. е. к той ци­вилизации, которую олицетворяла Западная Европа. В глазах многих именно Англия в силу исторических причин как бы воплощала «Запад», западную цивили­зацию. «Из всех европейских государств, говорилось в «Современнике», Англия представляет в себе более все­го средств изучить Европу», поскольку в ней черты по­следней «более рельефны» (1847, кн. 8, отд. 2, с. 71).

Англию в эти годы чаще, чем другие страны Запад­ной Европы, сравнивали с Россией и противопоставля­ли ей. Это противопоставление возникало при обсужде­нии всех острых и животрепещущих проблем тогдашней России. Развитие капитализма поставило перед страной вопрос: что сулит ей (будущее и как следует оценивать прошлое? Пойдет ли Россия по пути Западной Европы, просто восприняв ее опыт и усвоив культуру, или она способна найти собственный путь, создать что-то новое, отличное, избежав темных сторон западной цивилиза­ции? Профессор Московского университета Шевырев, близкий по взглядам к славянофилам, в статье, опубли­кованной в «Москвитянине», так формулировал этот вопрос: «Запад и Россия стоят друг перед другом, ли­цом к лицу. Увлечет ли нас он в своем всемирном стремлении? Пойдем ли мы в придачу к его образова­нию? Составим ли какое лишнее дополнение к его исто­рии? Или устоим в своей самобытности? Образуем мир особый по началам своим, а не тем же европейским?» (1841, кн. 1, с. 219—220).

Для ответа на этот кардинальный вопрос требова­лось понять и оценить западноевропейскую цивилиза­цию, ее положительные и отрицательные черты. Сопо­ставляя русскую историю, экономику, политическую си­стему и культуру с западными, следовало решить: в чем состоят различия между ними? Чем они объясняются? Являются ли они результатом только исторического от­ставания России или проистекают из каких-то глубоких

* 77 *

национальных особенностей страны и ее народа? Пред­стоит ли этим особенностям по мере дальнейшего раз­вития слабеть и в конце концов исчезнуть, или они останутся навсегда и с ними следует считаться? Все эти вопросы занимали видное место в идейных спорах того времени. Французский исследователь считает, что вся история умственной жизни России тех десятилетий в сущности вращалась вокруг этих вопросов 12. С ним со­глашается немецкий автор: «В истории русской мысли вряд ли есть какой-либо вопрос, который был бы столь волнующим и плодотворным»13,

Эти вопросы приобрели остроту в обстановке подъ­ема национальных чувств в России. Победа в отечест­венной войне и успехи русского оружия привели к неви­данному росту международного авторитета и влияния России, что не могло не вызывать прилива националь­ной гордости. «Вестник Европы» в 1839 г., обращаясь к этим годам, писал: «Мы упивались первыми громовы­ми звуками нашей славы, приобретенной оружием, мы самодовольно любовались этим блеском, который ослеп­лял Европу» (1839, кн. 2, с. 2—3). «Война 1812 г.,— говорил Герцен,— сильно развила чувство народного со­знания и любви к родине» '4. Подъем национальных чувств порой порождал крайности. Панаев позднее вспоминал, что именно в это время Кукольник «пустил в ход патриотические драмы с трескучими фразами, в которых немцев выбрасывали из окна при диких кри­ках и рукоплесканиях райка» 15~16.

Однако к чести этого поколения следует сказать, что его патриотизм в целом был далек от шовинизма. Во­енные успехи и более близкое знакомство с Западной Европой у передовых людей того времени вызывало критическое отношение к русским порядкам и стремле­ние их изменить. Волконский писал: «Кампании 12 года и последующих 13 и 14 гг. подняли наш народный дух, сблизили нас с Европой, с установ­лениями ее, порядком управления и народными гаран­тиями; противоположность нашего государственного

12 Коугё A. La philosophie et le probleme national en Russie au de­
but du XIXе siecle. P., 1929, p. 9.

13 Reichel H.-C. Studien zur Slavophilen. Das Weltbild K. Aksakovs.
Bonn, 1966, S. 110.

14 Собр. соч., т. 5, с. 135.

15-ie Литературные воспоминания. М., 1950, с. 141.

* 78 *

быта, ничтожество Наших народных прав, скажу, гнет нашего государственного управления резко выказались уму и сердцу многих...» ".

Это признает серьезный американский исследова­тель. «Характерной чертой лучшей части этого поколе­ния,— пишет он,— было то, что этот искренний патрио­тизм не был искалечен идеями мировых завоеваний или национальной исключительности.

Победа над Наполеоном не породила стремления к военным приращениям или славе. Наоборот, трезвые размышления этого поколения обратились вовнутрь, к внутренним порядкам, ослабляющим Россию, и к по­иску путей и способов освободить подавленный челове­ческий и культурный потенциал страны»18.

В атмосфере подъема национальных чувств пробле­ма «Россия и Запад» приобретала особую остроту. От­ношение к Западу и его оценка оказывались в тесней­шей связи с идейной позицией.

Отношение революционных демократов к Западу не было однозначным. Наблюдая страдания, которые ка­питализм принес рабочему классу, Герцен высказывал надежду, что особенности исторического развития Рос­сии, в частности сохранение крестьянской общины, по­могут избежать некоторых наиболее тягостных послед­ствий капиталистического развития.

Герцен и Белинский трезво оценивали как матери­альные успехи западного капитализма, так и его глубо­кие язвы. В отзыве на выход в свет сочинений Белинский в 1844 г. писал: «Пока он говорит об ужасах царствующего в Европе пауперизма (бедности), о страшном положении рабочего класса, умирающего с голоду в кровожадных разбойничьих ког­тях фабрикантов и разного рода подрядчиков и собст­венников; о всеобщем скептицизме и равнодушии к делу истины и убеждения, когда говорит обо всем этом, нель­зя не согласиться с его доказательствами, потому что они опираются и на логике и на фактах. Да, ужасно в нравственном отношении состояние современной Ев­ропы!» 19.

17 Записки.— Избранные социально-политические
и философские произведения декабристов: В 3-х т М, 1951, т 3
с. 265.

18 Christoff P. К. The Third Heart. Hague, 1970, p. 57.

19 Поли. собр. соч., т. 8, с. 316.

* 79 *

Однако критическое отношение к Западу не мешало Герцену и Белинскому видеть там немало положи­тельного, ценного, и прежде : всего передовую револю­ционную мысль. Именно ее имел в виду Герцен, говоря о «европейских идеях». «Россия,— писал он,— с ними и только с ними может быть введена во владение той большой доли наследства, которая ей достается»20. Формулируя отношение свое и Белинского к Западу, он утверждал: «Идеал Белинского, идеал наш, наша цер­ковь и родительский дом, в котором воспитались наши первые мысли и сочувствия, был западный мир с его наукой, с его революцией, с его уважением к лицу, с его политической свободой, с его художественным богат­ством и несокрушимым упованием»21.

Исходя из этого, Герцен решительно отвергал напад­ки на Запад: «Открытая ненависть к Западу есть откры­тая ненависть ко всему процессу развития рода чело­веческого, ибо Запад, как преемник древнего мира, как результат всего движения и всех движений — все про­шлое и настоящее человечество... вместе с ненавистью и пренебрежением к Западу — ненависть и пренебрежение к свободе мысли, к праву, ко всем гарантиям, ко всей цивилизации»22.

Совсем иное видели в Европе славянофилы — группа либеральных помещиков, находившаяся в уме­ренной оппозиции к существовавшим порядкам 23. Сла­вянофилы наиболее полно и последовательно развили мысль о противоположности России и Запада, в которых они усматривали два различных типа цивилизации. Это противопоставление стояло в центре всех славянофиль­ских теоретических построений. При этом славянофилы исходили из идеи, что все русское безусловно превосхо­дит все западное. «Англичане, французы, немцы не име­ют ничего хорошего за собой,— утверждал Хомяков.— Чем дальше они оглядываются, тем хуже и безнравст­веннее представляется им общество... Западным людям приходится все прежнее отстранять, как дурное, и все хорошее в себе создавать»24. Другой лидер славянофи-

20 Собр. соч., т. 7, с. 63.

21 Там же, т. 8, с. 43.

22 Там же, т. 9, с. 48—49.

23 Здесь имеются в виду «ранние славянофилы», а не их реакцион­
ные продолжатели типа и .

24 Поли. собр. соч.: В 8-ми т. М., 1900—1914 т 3 с. 20. ' ' '

* 80 *

лов, Киреевский, писал, что западноевропейская циви­лизация, «европейское просвещение» не может быть нам примером, ибо оно «неполное, одностороннее, не проник­нутое истинным смыслом и потому ложное» 23. По мне­нию , история Западной Европы запят­нана завоеванием, на ней лежат «кровь и вражда»2S. И Хомяков, и Киреевский отвергали западноевропей­ский индивидуализм и подчеркивали превосходство той системы земельной собственности и социальной струк­туры, которые олицетворяла русская сельская община; ини считали, что, развивая далее эту форму, Россия пойдет по пути, в корне отличном от Запада, и избежит всех отрицательных явлений западноевропейской дей­ствительности. Они розовыми красками рисовали част­ный и общественный быт древней Руси, высокий уровень морали и т. д., отсюда — их отрицательная оценка ре­форм Петра I. Правда, Киреевский не решился безого­ворочно осуждать Петра. Он также возражал тем, кто категорически отвергал все европейское, считая, что та­кая позиция «отрезывает нас от всякого участия в общем деле умственного бытия человечества»". Однако, не доходя до крайностей, Киреевский разделял мнение о безусловном превосходстве русской цивилизации над западной. Тезис о противоположности России и Запада и о необходимости покончить с его влиянием резче всех сформулировал Шевырев в уже цитированной статье 1841 г. Говоря о том, что Россия должна «устоять» про­тив Запада, т. е. сохранить свои особенности, свою «са­мобытность», Шевырев призывал «разорвать дальней­шие связи наши с Западом в литературном отношении».

Славянофильство явилось реакцией на длительный период некритического заимствования и подражания. Заслуга славянофилов состояла в том, что, подчеркивая своеобразие экономического, политического и социально­го развития русского народа, его обычаев и культуры, они вовсе не рассматривали это своеобразие как прояв­ление отсталости России и настаивали на праве каждо­го народа идти собственным путем.

В славянофильской критике Запада было немало справедливого, но ее слабостью была односторонность. Усматривая на Западе только «тлен и запустение», сла-

25 Поли. собр. соч.: В 2-х т. М., 1911, т. 1, с. 156.

26 Поли. собр. соч., т. 3, с. 28.

27 Поли. собр. соч., т. 1, с. 155.

* 81 *

Вянофилы отказывались признавать прогресс на Западе. Слабость же их положительной программы заключалась в том, что, идеализируя русское прошлое, они готовы были закрепить и увековечить все, даже отрицательные, формы частного и общественного быта древней Руси, в том числе самодержавие и господство церкви.

Лагерь «западников», который обычно противопо­ставляют славянофилам, не представлял собой, как из­вестно, единого целого. Эту пеструю группу лишь до не­которой степени объединяло критическое отношение к преувеличениям и утопическим взглядам славянофилов.

Среди «западников» были и такие люди, которые от­казывались видеть лишения и страдания, приносимые капитализмом, и без всяких оговорок восхищались Анг­лией, мечтали о «демократии» по английскому образ­цу. Боткин, например, отвергал критику в адрес бур­жуазии и утверждал, что беда России только в том, что в стране мало буржуазии.

Отношение реакционного и официального лагеря — на практике они совпадали — к Англии и к Западу вообще было простым и однозначным: там нет и не может быть ничего стоящего, нам нечего там искать и тем более заимствовать. Это отношение к Западу сформулировал орган обскурантистов и мракобесов — журнал «Маяк». Автор рецензии на повесть Соллогуба «Тарантас» заявлял, что русские люди во всех отноше­ниях превосходят людей Запада, и поэтому им нечего там перенимать. «Французскую пытливость в нау­ках?»— спрашивал автор. Пустяки: наша, русская, «перетянет любую». «Семейственность немецкую?» Зачем, когда наша семейственность образцовая. Англий­ские познания в торговле? — «Наши Строгановы, Вла­димировы, Поповы, Сапожниковы, Вавиловы, Громовы (богатые русские купцы.— Н. Е.), и не учась пустосло­вию Смитов, Сеев, Шторхов, по пальцам перескажут вам дело торговое почище любого англичанина». В то же время русский человек «выше скаредной холопской жадности к всемирному грабительству для своего обо­гащения, выше раболепства перед кумиром тельца зо­лотого». Нечего нам занимать и в других областях. На­пример, «чувство гражданской обязанности» в русском человеке выше, чем где-либо за границей, а в деревен­ской сходке оно «живое и чистое» (1845, кн 7 с. 5—6).

* 82 •

В таком же духе самовосхваления высказывались и представители официальных кругов. Так, начальник третьего отделения и шеф жандармов, правая рука царя Бенкендорф утверждал, что «прошлое России уди­вительно, настоящее великолепно, а будущее замеча­тельно» 28. Сам Николай I разделял мысль о безуслов­ном превосходстве России над Западом. В 1840 г. он заявил: «Посмотришь, порассудишь и убедишься, что если там что и лучше, то у нас оно выкупается другим словом, что такое несовершенство во многом лучше их совершенства. Вообще если мы и можем поучиться у иностранцев чему-нибудь в жизни внешней, то, конеч­но, уже не во внутренней —я разумею семью, дом, «home», как говорят англичане»29. Говоря о возможно­сти «поучиться», Николай имел в виду в первую оче­редь, конечно экономическую жизнь Запада.

С отношением к Западу был связан и вопрос о за­имствованиях из-за границы. В истории России

XVIII в., как известно, заимствования сыграли боль­
шую и в общем положительную роль. Однако после
длительного периода заимствований в некоторых кругах
дворянства появилась тенденция к некритическому
подражанию и недооценке своего собственного, отече­
ственного. Эта тенденция оскорбляла национальные
чувствами уже в конце XVIII в. вызывала резкую крити­
ку. Ее жестоко высмеивал еще Грибоедов в начале

XIX в. Эта тенденция выглядела особенно нетерпимой
во второй четверти XIX в., в атмосфере возросшего на­
ционального самосознания.

Русские журналы той поры часто обращались к этой теме, критикуя нелепое и смешное подражание иност­ранному, высмеивали «московских европейцев», кото­рые предпочитают все «заграничное» и «охотно порица­ют все отечественное»30.

Среди этих смешных и нелепых увлечений была и так называемая англомания, которая нередко принима­ла карикатурные формы. Высмеивая ее, Белинский пи­сал в 1843 г. «Если англоман, да еще богатый, то и

28 Николаевские жандармы и литература 1826—-1855 гг
СПб., 1908, с. 133.

29 Из записок.— Русская старина, 1899, кн. 8, с. 290—
291.

30 См., например, повесть «Московский европеец» в журнале «Биб­
лиотека для чтения» (1837, кн. 1, отд. 1, с. 99—141).

* 33 *

лошади у него англизированные, и жокеи, и грумы, словно сейчас из Лондона привезенные, и парк в анг­лийском вкусе, и портер он пьет исправно, любит рост­биф и пуддинг, на комфорте помешан и даже боксирует не хуже любого английского кучера» ".

Русские журналы публиковали злые карикатуры на
англоманов. «Московский наблюдатель» в 1837 г. рас­
сказывал о костромском помещике, который, вернув­
шись из поездки в Англию, стал именовать себя на
английский лад баронетом, а свою деревню Дубовку
переименовал в Честерфилд. Стремясь ни в чем не
уступать англичанам, соорудившим подземный туннель
под Темзой, он прокопал пешеходную дорожку под
дном речушки у своего поместья (1837, кн, 2, с. 223—
224). -■

Пушкин вывел такого англомана ­мещика Григория Ивановича Муромского, который раз­вел у себя английский сад, съедавший значительную часть его доходов. «Конюхи его были одеты английски­ми жокеями. У дочери его была мадам англичанка. Поля свои он обрабатывал по английской методе», хотя это и не способствовало увеличению его доходов.

Усиление англомании в среде русского дворянства было в известной степени реакцией на Французскую революцию: напуганное ею, оно хотело видеть в Англии оплот против социально-политических перемен. Иногда англомания служила формой умеренной оппозиции рус­ской действительности: восхищаясь английской полити­ческой системой, в косвенной форме высказывалось не­довольство существующими порядками. Характерным представителем такого фрондирующего англомана был адмирал . Впрочем, умеренная оппози­ционность не мешала Мордвинову занимать высокие административные посты.

Отношение прогрессивных кругов к заимствованиям из-за границы хорошо выразил Полевой. Редактор и из­датель журнала «Московский телеграф» спрашивал: «Мы перенимаем у французов многое, но почему не перенимаем у них тех средств, которыми науку и лите­ратуру поставили они на ту высокую степень, на какой теперь они покоятся во Франции?» (1825, кн. 3, с. 256). Касаясь заимствований, Белинский возражал не про­тив них, но против некритического, слепого подражания, si Поли. собр. соч., т. 7, с. 437—438,

* Ц *

Стремление взять у иностранцев лучшее из того, что они имеют,— естественное явление, писал Белинский. «Русский крестьянин старается подражать немецкой ра­боте; русский помещик хлопочет о рациональном хо­зяйстве и иногда едет за границу для изучения его или читает иностранные сочинения по хозяйственной части; молодой ученый едет в Европу для довершения своего образования; все следят за ходом наук, искусств, реме­сел, открытий, даже мод и форм жизни на Западе»32. При этом Белинский неоднократно подчеркивал, что всякое заимствование и даже подражание, как правило, ведут к возникновению своего, отечественного.; Полного перенимания никогда не бывает, утверждал Белинский.

Сопоставление России с Англией имело еще один смысл — оно способствовало более четкому определению характерных черт русского народа. Что в нем специфи­ческого, чем он отличается от других народов? Как сле­дует оценивать его особенности? А поскольку всякое познание, в том числе и самого себя,— это прежде всего сравнение, мы встречаем в литературе тех лет постоян­ные сравнения отдельных народов между собой и с русским. При этом Запад в глазах многих служил как бы символом того, что отличает русский народ от дру­гих, а отдельные страны Западной Европы олицетворя­ли различные стороны этого символа. Такая концепция возникла под влиянием немецкой идеалистической фи­лософии Шеллинга, а затем Гегеля. Шеллинг утверж­дал, что каждый народ обладает особым национальным духом, который представляет одну сторону общей идеи, выражаемой всем человечеством. Считая, что эта нацио­нальная идея находит выражение в литературе, Шел­линг усматривал путь к познанию характера отдельных народов через изучение их литератур.

Философия Гегеля, оказавшая сильное воздействие на умы того времени, также исходила из тезиса о су­ществовании у каждого народа своего национального духа, который является «принципом», т. е. движущей силой его исторического развития. «Всемирная исто­рия,— писал Гегель,— есть выражение божественного, абсолютного процесса духа в его высших образах, она есть выражение того ряда ступеней, благодаря которо­му он осуществляет свою истину, доходит до самосоз-

32 Поли. собр. соч., т. 10, с. 29.

* 85 *

нания». Эти ступени, по мнению Гегеля, совпадают с национальным духом данного народа на определенной ступени его развития33.

Из этих посылок проистекало распространенное в те годы мнение о том, что каждый народ отличается от всех остальных особыми, свойственными только ему внешними и психологическими качествами.

Подробно развивал эту мысль Белинский: «Каждый народ, сообразно со своим характером, происходящим от местности, от единства или разнообразия элементов, из коих образовалась его жизнь, и исторических обстоя­тельств, при коих развилась, играет в великом семейст­ве человеческого рода свою особенную, назначенную ему провидением роль и вносит в общую сокровищницу его успехов на поприще самосовершенствования свою долю, свой вклад; другими словами, каждый народ выражает собою одну какую-нибудь сторону жизни человечества. Таким образом, немцы завладели беспредельною обла­стью умозрения и анализа, англичане отличаются прак­тическою деятельностью, итальянцы ■— художественным направлением. Немец все подводит под общий взгляд, все выводит из одного начала, англичанин переплывает моря, прокладывает дороги, проводит каналы, торгует со всем светом, заводит колонии и во всем опирается на опыте, на расчете; жизнь итальянца прежних времен была любовь и творчество, творчество и любовь»34.

Позднее в другой статье Белинский развивал эту мысль и уточнял ее применительно к отдельным наро­дам. Исходя из убеждения, что «в идеализме заключа­ется источник национальной жизни Германии», он про­должал: «Мир идей составляет сферу, которою, так сказать, дышит немец... Совсем иной характер имеют жизненные идея и пафос французской нации: это вечно тревожное стремление к идеалу и уравнение с ним действительности... Англия составляет прямую проти­воположность и Германии и Франции. Сколько Герма­ния идеальна, столько Англия практически положитель­на; как велики успехи немцев в философии, так ничтож­ны попытки англичан в абстрактной науке; у англичан источником всех их исторических событий бывает поль­за общества... Покорение сил природы на службу обще-

33 Ф. Соч.: В 14-ти т. М.; Л., 1929—1959, т. VIII, с. 6, 51.

34 Поли. собр. соч., т. 1, с. 28.

ству, победа над материей, пространством и временем, развитие промышленности как основной общественной стихии, как краеугольного камня здания общества — вот в чем сила и величие Англии и ее заслуги перед че­ловечеством. Во многом похожая на древний Рим, практическая Англия довершает свое сходство с ним и огромными завоеваниями, причина которых — корыст­ные расчеты, а результат — распространение цивилиза­ции по всему миру. Но в отношении к искусству Англия ничего общего с древним Римом не имеет»35.

Белинский высказывал точку зрения, которая широ­ко разделялась в те годы многими. Об этом свидетель­ствует то, что аналогичные сопоставления отдельных народов делали представители самых различных лаге­рей общественной мысли. Вот какими словами опреде­лял в журнале «Москвитянин» отдельные народы За­падной Европы Киреевский. «Англичанин упрям в сво­ем мнении, потому что оно связано с его общественным положением; француз часто жертвует своим положе­нием для своего сердечного убеждения, а немец и не жертвует одним другому, но зато мало и заботится об их соглашении. Французская образованность движется посредством развития господствующего мнения или мо­ды, английская — посредством развития государствен­ного устройства. Оттого француз силен энтузиазмом, англичанин — характером, немец — абстрактно-система­тическою фундаментальностью» (1845, кн. 1, отд. 5, с. 23).

Гоголь, стоявший далеко от обоих лагерей — и рево­люционных демократов и славянофилов,— исходил из общего мнения о том, что каждый народ наделен своим характером, который выражается в его языке. Он пи­сал: «Сердцеведением и мудрым познаньем жизни отзовется слово британца; легким щеголем блеснет и разлетится недолговечное слово француза; затейливо придумает свое, не всякому доступное умнохудощавое слово немец; но нет слова, которое было бы и так раз­машисто, бойко, так вырвалось бы из-под самого серд­ца, так бы кипело и животрепетало, как метко ска­занное русское слово»36.

35 Там же, т. 6, с. 814—815.

36 Поли. собр. соч.; В 14-ти т. М., 1937—1952 т 6
с. 109.

* 87 *

Мысль о своеобразии каждого народа разделяли в самых различных лагерях общественной мысли, в том числе и в далеко не прогрессивном. Вот что писалось в одной брошюре: «Как каждый человек, в частности, имеет отличающие его от других, ему собственно при­надлежащие черты лица и нравственные свойства, так и каждому из государств принадлежит своя народ­ность, так сказать, свой характер, личность»37. Другой публицист в обскурантистском журнале «Маяк» следую­щим образом характеризовал отдельные народы Запад­ной Европы: «Трудолюбивая и созерцательная Герма­ния продолжает сооружать системы своих умозрений; практическая Англия идет путем рабочим, то совершая новые географические открытия, то разоблачая силы природы и применяя их к практическому употреблению на пользу общую; славолюбивая Франция открывает нам свою жизнь в истории, романе и повести и совер­шает новую историю в пустыне Африки; Испания сохра­няет церковно-рыцарскии характер времен Фердинанда и Изабеллы; эстетическая Италия поклоняется изящным произведениям своих гениев. Наконец, обширная Рос­сия, заключая в себе стихию Севера и Юга, составляя связь Европы с Азией, соединяет и уравновешивает во всеобъемлющей душе своей направления Запада и Востока, разборчиво усвоивает себе зрелые плоды про­свещения Европы и сама усердно содействует ей в тру­дах на поприще образования и промышленности» (1842, кн. 4, отд. 4, с. 204—205).

Порой эти общие и довольно расплывчатые характе­ристики принимали более конкретную форму. Загоскин, описывая жизнь одного из своих героев в чужих стра­нах, проводил такое различие между Англией и Фран­цией: «Лондон и почти вся Англия могут быть исклю­чительным источником наслаждений для человека, ко­торый влюблен в механику; Париж — первый город в мире по умению чувственно наслаждаться и боготворить искусство»38. А Погодин, посетивший Европу в 1839 г., сформулировал различие между этими странами так: «Во Франции жить можно веселее, в Англии свободнее,

в Италии приятнее и дешевле, в Германии спокой­нее» 39.

Итак, многие в те годы заглядывали в «английское зеркало», однако каждый при этом видел в нем что-то свое, понимал это и оценивал по-своему: одни видели здесь положительный образец достойный подражания, другие — отрицательный пример, то, чего следует без­условно избежать. Такой разнобой в оценках возникал по ряду причин. Прежде всего не была однозначной сама английская действительность: в ней наряду с по­ложительными явлениями, успехами и достижениями было немало мрачного и жестокого, совершенно непри­емлемого. Другая причина крылась в сложности россий­ской действительности; в ее экономической, социальной и духовной жизни новое сосуществовало рядом со старым. Поэтому всякий раз когда заходила речь о пу­тях развития, о перспективах будущего, приходилось оценивать настоящее, и это порождало разногласия и споры, в которых находили отражение не только раз­личные идейные позиции, но и различные взгляды на отдельные стороны как своей, так и английской дейст­вительности. Каждый наблюдатель, руководствуясь своими классовыми и политическими интересами, сво­ими взглядами и убеждениями, искал в этой стране то, что интересовало его в первую очередь, то, что хотел увидеть. Это порождало различные аспекты наблюде­ния — отсюда же несходство в том, что видели, и те ошибки и искажения, о которых будет сказано далее.

«Метрополия злата»

А нглийскую экономику в России представляли себе -**■ довольно хорошо. Еще в конце XVIII в. в одном из популярных пособий по географии говорилось: «Анг­лия— весьма богатая земля по сильной торговле, ко­торую она производит, по цветущему состоянию ското­водства, земледелия, овчарных заводов, фабрик и шерстяных рукоделий, оловянных, свинцовых и медных рудников, по ломке каменного угля и по ловле

37 Православие, самодержавие и народность — три не­
зыблемые основы русского царства. Одесса, 1851, с. 9.

38 Тоска по родине. М., 1839, с. 97.

* 88 •

39 Год в чужих краях, 1839: Дорожный дневник. М., 1844, с. 230.

* 89 *

сардин, устриц и самой прибыльной — сельдяной»4". В этом перечислении промышленность занимает еще не первое место и фабрики упоминаются рядом с «рукоде­лиями», но это довольно верно отражало тогдашнее по­ложение вещей.

Вскоре именно промышленное производство выдви­нулось на первый план и стало играть решающую роль в экономике страны: промышленная революция полно­стью преобразила сначала производство, а затем и со­циальную картину. В сообщениях русской прессы, в литературе и рассказах русских наблюдателей эти процессы нашли отражение.

В русских откликах отмечался прогресс английской промышленности. «Каких чудес не произвел народ сей на поле искусств и мануфактур! — восклицал «Журнал мануфактур и торговли» в 1825 г.— Каких не изобрел машин! Каких не устроил заведений! В какие страны не открыл себе путей! Сокровища всего света льются к нему рекой — достойная мзда просвещения и трудолю­бия народного» (1825, кн. 1, с. 26). Спустя полтора де­сятилетия тот же журнал, возвращаясь к успехам анг­лийского промышленного производства, заявлял, что эти успехи «возбуждают удивление и соревнование во всех народах» (1840, кн. 9, отд. 3, с. 377).

«Надобно видеть Бирмингем, Манчестер, Болтон, Галифакс, Лидс, Ковентри или Ноттингем,— говорилось в журнале «Библиотека для чтения»,— чтобы составить себе понятие о том, что такое город, в котором посели­лась человеческая промышленность» (1836, кн. 9, отд. 7, с. 6—8). В «Живописном обозрении» отмечалось: «Почти нет возможности вычислить подробно все, что выделывают в Бирмингеме железные и стальные заведе­ния, начиная от самых громадных предметов до вещиц, едва видимых глазами...Самые чудесные изобретения и все, что только ум человеческий мог придумать к вы­делке железа и стали, все это приготовляют в Бирмин­геме. И до какой степени совершенства доведены все эти производства!» (1842, кн. 8, с. 18—19).

Особенно часто внимание русских наблюдателей об­ращалось на хлопчатобумажное производство. Эта от­расль производства в техническом отношении была са­мой передовой, в ней раньше всего начали в широких

40 Новейшее повествовательное землеописание всех четырех частей света. СПб., 1795, ч. 3, с. 231.

* 90 *

масштабах внедряться новые технические приемы и методы производства. В русских журналах можно най­ти довольно подробную информацию об этой отрасли. По мнению «Журнала мануфактур и торговли», для изучения науки мануфактуры «нужно изучать бумаго­прядение. Нет создания возвышеннейшего, умнейшего и более совершенного». Труд по истории этой отрасли, если он будет написан «пером человека опытного в де­ле и вместе глубокого мыслителя, открыл бы удивлен­ному взору людей, незнакомых близко с сими предме­тами, ряд чудес невероятных, достойных времен басно­словных» (1837, кн. 8, отд. 2, с. 114—116).

Тот же журнал подчеркивал огромное значение этой отрасли промышленности для хозяйства всей страны. Указав, что в ней занято более 1 млн. человек, автор статьи восклицал: «Какое обширное поле деятельности народной открыто почти внезапно одной сей отраслью мануфактурной промышленности!.. Действительно пред­мет сей достоин внимания всех государственных му­жей» (1832, кн. 7, с. 6—7).

Не было недостатка и в информации относительно техники производства. Особенно внимательно за ней следил «Журнал мануфактур и торговли», орган мини­стерства финансов: этот журнал из номера в номер публиковал сведения о технических новинках во всех странах, в том числе и в Англии, данные о новых ма­шинах и усовершенствованиях в различных отраслях. Сообщения о прогрессе английского производства и тех­ники публиковались, правда реже, и в других изданиях. «Вестник Европы», подчеркивая ведущую роль Англии в техническом прогрессе, писал: «Особенной важностью и полезными действиями своими изобретения нашего вре­мени бесспорно обязаны Британским островам, разли­вающим новый свет по всему миру с удивительной бы­стротой» (1826; кн. 3, с. 222).

Журналы отмечали огромный рост производства в результате применения машин. В частности, «Живопис­ное обозрение» утверждало, что «ныне один фабричный рабочий с двумя мальчиками за четыре дня выпрядает нить, которой можно обвести весь земной шар». «Время и силы сберегаются удивительным образом при помощи машин, при точном разделении -работ, доведен­ном до всевозможной степени и при совершенном по­рядке» (1842, кн. 8, с. 241—242).

• 91 *

Не оставалась незамеченной и роль паровых ма­шин. «Вестник Европы» сообщал об их широком рас­пространении уже в 1826 г. (1826, кн. 3, с. 229). «Се­верный архив» подсчитывал, что в 1823 г. в стране действовало не менее 10 тыс. этих машин, из них более полутора тыс. в одном Ланкашире (1826, кн. 44, с. 159). «Сын отечества» заявлял, что «паровая машина есть без сомнения одно из полезнейших изобретений нашего времени», и считал, что их применение «увеличило чис­ло народа в Великобритании на два миллиона человек, а лошадиную силу на 320 тыс. лошадей» (1831, кн. 4, с. 100). Журналы обращали внимание на технический прогресс и в других отраслях, в частности в метал­лургии.