Рассказы о русских немцах (стр. 4 )

Уроженцем Сосновки был известный немецкий общественный деятель, учёный и педагог Петер (Пётр Иванович) Зиннер (? годы).

Выходцем отсюда был и известный врач, профессор Саратовского университета Пётр Карлович Галлер ( годы). Его предком (дедом) был военнопленный наполеоновской армии, в 1813-ом году поселённый в колонии Шиллинг. П. Галлер закончил школу в Сосновке, потом гимназию в Саратове и медицинский факультет Юрьевскго (Дерптского) университета. В 1886-ом году он защитил диссертацию и получил степень доктора медицины; вернулся в родные края, служил земским врачом в сёлах немецкого Поволжья, был штатным врачом и заведующим отделением Александровской больницы в Саратове.

В медицинском мире Галлер известен как учёный, занимавшийся проблемами эпидемиологии, оспопрививания и бешенства; им написаны и опубликованы научные труды по этим темам. В 1909-ом году в Саратове был открыт первый факультет университета - медицинский. Доктор медицины получил там профессорскую кафедру и занимал её до своей смерти в 1920-ом году. Он оставил после себя воспоминания, которые были опубликованы в Саратове в 1927-ом году, уже после его смерти. Специалисты отозвались о них как о «ценном источнике по этнографии поволжских немцев».

* * *

Село Байдек было известно своей типографией, организованной при лютеранской кирхе. Начало этому делу положили местный пастор, уже известный нам Самюэль Бонвеч, и его помощник Теодор Гольц. Первым их изданием был периодический вестник «Wolgakalender». Сначала там печатались только религиозные материалы, потом стали появляться статьи по агротехнике, садоводству и другим сельскохозяйственным проблемам, советы по народной медицине, фольклорные публикации. Издательское дело в Таловке (это русское название Байдека) развил сменивший Бонвеча пастор Гуго Гюнтер; объём печатной продукции, выходившей при нём из типографии, увеличился в несколько раз.

Самой ранней знаменитостью немецкого Поволжья принято было считать дворянина и поэта Людвига фон Платтена ( годы), автора первого поволжско-немецкого литературного произведения - поэмы о переселении немцев из Германии в Россию. Имя его связано с колонией Денгоф (Гололобовкой), куда в 1768-ом году прибыл он из левобережной колонии Иост по приглашению графа Денгофа, основателя колонии, и где принял свою трагическую смерть в 1774-ом году.

В колонии Мессер родился Эдуард Губер ( годы), поэтическая звезда которого так ярко зажглась и так быстро угасла, хоть и пророчили ему чуть ли не пушкинскую славу.*

* * *

Во всех колониях были построены капитальные церкви, где раньше, где позже; самые основательные - в Бальцере, Байдеке и Мессере. Наибольшее впечатление производила мессерская кирха. Построенная в 1890-ом году из красного кирпича в новоготическом стиле, она своей архитектурой и устремлённой ввысь колокольней привлекала внимание не только местных жителей, но и всех проезжавших по тракту Саратов - Царицын, проходившему неподалёку. Разрушить её в годы советской власти не удалось (видимо, надо было взрывать, да нечем оказалось), и остов её и поныне привлекает взгляд людей, вызывает удивление и оставляет горечь на душе.

Спокойная извилистая речка Карамыш течёт почти параллельно Волге, но в противоположном направлении, и чуть северо-западнее Норки впадает в Медведицу. Так вот получилось, что этот прилегающий к самой Волге район оказался в бассейне другой реки - Дона. Виновата во всех этих чудесах Приволжская возвышенность, вздыбившая правый берег Волги и погнавшая воды бесчисленных родников в сторону от неё.

После административной реформы Александра II в 1871-ом году были отменены все положения, регламентировавшие со времени Екатерины II жизнь немецких колоний, и ликвидирована Комиссия иностранных поселенцев. Правобережные колонии в большей своей части оказались в составе Камышинского уезда Саратовской губернии, лишь некоторые из них - в уезде Аткарском.

Некоторые колонии и раньше имели не только немецкое, но и русское название; теперь же русские названия получили все колонии, и только их следовало употребять в официальной переписке. Бальцер звался Голым Карамышом, Шиллинг - Сосновкой, Байдек – Таловкой, Гримм - Лесным Карамышом, Мессер - Усть-Залихой, Денгоф - Гололобовкой, Моор - Ключами, Антон - Севастьяновкой. Только Норка и так, и так была Норкой.

* * *

После организации в 1918-ом году Немецкой автономной области (Трудовой коммуны) все немецкие поселения вошли в состав Голо-Карамышского уезда области

(только в 1922-ом году Золотовская, Ахматская, Банновская и Топовская волости тоже были включены в состав уезда).

В 1924-ом году после организации Автономной республики немцев Поволжья было введено кантонное деление; кантонными центрами в нашей округе стали Бальцер,

Золотое, Бэр и Франк, позднее - Гримм и Диттель.

Начавшаяся после большевистского переворота гражданская война не обошла

* Очерки о Людвиге фон Платтене, Эдуарде Губере и Петере Зиннере помещены ниже в этой же части книги.

стороной и эти края. Вот выдержки из некоторых документов этого времени (приведены профессором Германом).

«На территорию Бальцерского уезда пришёл фронт. Войска Деникина захватили южную часть уезда, они были остановлены в 10-ти километрах от Золотого и в 15-ти километрах от Бальцера. Но ещё прежде, чем они туда пришли, уезд был в буквальном смысле опустошён отступавшими частями Красной армии…»

«Не менее жестокому разграблению подвергли захваченную территорию и деникинские войска. После того, как белые были отброшены и фронт переместился за пределы автономии, Бальцерский (Голо-Карамышский) уезд представлял собой печальное зрелище…».

Потом были грабительская продразвёрстка (почти все немецкие крестьяне считались кулаками и на них накладывались более тяжёлые оброки, чем на мужиков русских), тиф и голод го годов.

Убедительной иллюстрацией того, во что обошлись эти годы бальцерской округе, могут служить сведения о численности населения по переписи 1926-го года: Антон - 1750 человек, Байдек - 3940, Бальцер - 11600, Гримм - 5300, Гукк - 4900, Денгоф - 5040, Куттер - 2070, Мессер - 3580, Моор - 3650, Норка - 7210, Шиллинг - 2770. Достаточно сравнить эти данные со сведениями по переписи 1912-го года, чтобы понять всю глубину постигшей колонии трагедии и разрухи. В целом по перечисленным 11-ти колониям убыль населения составила 40 процентов, а в таких сёлах, как Норка, Гримм, Гукк и Куттер количество народу уменьшилось вдвое.

А впереди были коллективизация и голод 1933-го года.

Коллективизация началась в 1929-ом году, и уже в августе 1931-го года руководство республики, захлёбываясь от восторга, докладывало товарищу Сталину, что «партийная организация Немреспублики…завершила в основном коллективизацию…».

Сегодня мы знаем и открыто говорим о том, что скрывалось за этой партийной риторикой: выселение в неведомые края (со стариками и малыми детьми) самых рачительных, самых трудолюбивых крестьян, разрушение самих основ сельской жизни, жестокая принудиловка, ломка всего и вся, в том числе и религиозных устоев.

Но в то время так об этом говорить было очень и очень опасно, в то время говорилось совсем другое.

Запечатлеть для истории процесс коллективизации взялся получивший уже известность в республике молодой писатель Герхард Завацкий (, а скорее всего - 1938 годы). Происходил он из меннонитской крестьянской семьи, в начале века перебравшейся на Алтай. В 1927-ом году он закончил Ленинградский педагогический институт имени Герцена, был направлен на работу в Бальцер, где преподавал в школе-девятилетке немецкий язык и литературу. Вначале 30-х годов он перебрался в Энгельс, начал работать в журналистике, при этом публиковал и собственные стихи и рассказы. В1934-ом он начал писать роман «Wir selbst» («Мы сами»). Действие романа происходит в некоем городе - кантоном центре, и некоем селе, в которых без труда узнаются Бальцер и Гукк (Сплавнуха). Все остальные населённые пункты округи названы своими именами: Ахмат, Мордовое, Антон, Шиллинг, Топовка и так далее.

Роман получился большой, по объёму не уступающий шолоховской «Поднятой целине», но в отличие от романа Шолохова света он не увидел: автор был арестован в 1938-ом году по типичному тогда в АССР НП вздорному обвинению в национализме и фашизме. По одним сведениям, он был отправлен в лагерь под Соликамск, где умер в 1944-ом году, по другим - расстрелян в год ареста. Роман, в рукописи сохранённый его вдовой, был напечатан в 80-х годах в альманахе «Heimatliche Weiten».

Мы знаем, в каких океанах лжи и фигур умолчания была утоплена в советское время правда о коллективизации, одном из самых трагических этапов в жизни страны. Автор, видевший всё воочию, но всё-таки взявшийся писать об этом и желавший видеть своё произведение напечатанным, в угоду официальной точке зрения должен был лгать, лгать и ещё раз лгать. Так что роман Завацкого в наши дни вряд ли может рассматриваться как художественная или историческая ценность; однако, некоторые бытовые зарисовки лично у меня вызвали интерес. Интересно само узнавание того, что когда-то было частью твоей жизни: описание улиц города (автор и их названий не стал менять), вонючей речушки, текущей почти через весь Бальцер с востока на запад, в которую сливались отходы кожевенных и красильных производств; дороги от Мордового до Бальцера с её подъёмом, казавшимся в детстве более значительным и более крутым, чем увиделось потом; и даже то, что улица Кирова до 1935-го года, оказывается, называлась Deutschestrasse (улица Немецкая в немецком городе?), не говоря уж о том, что в одном из действующих лиц узнался вдруг родной отец.

Сегодня уже ни для кого не секрет, что причиной голода 1933-го года, охватившего Нижнее Поволжье, Украину и юг России, явились последствия всеобщей коллективизации, да и вообще всей политики власти в отношении крестьянства. Вот строки из официального донесения прокурора Немреспублики в Москву: «…В Бальцерском кантоне на почве голода имелись случаи смерти колхозников и людоедства…В селе Гукк с 1-го по 15-ое марта умерло 70 человек. В селе Денгоф с 1-го по 12-ое марта умерло 57 человек. В апреле и мае смертность продолжала расти. Только в Бальцерского кантона с 1-го по 24-ое апреля умерло 892 человека против 752-х за весь первый квартал, причём некоторые сёла увеличили смертность более чем на 200% по сравнению с первым кварталом 1933-го года (Старая Топовка - за 1-ый квартал 33-го года умерло 42 человека, за 25 дней апреля - 95 человек)»*.

* * *

После выхода указа от 28-го августа 1941-го года немецкое население было подвергнуто принудительной депортации. По планам НКВД весь Бальцерский кантон отправлялся на высылку со станции Увек, а до неё - 60-70 километров. Большинству изгоняемых пришлось добираться до Увека пешком с детьми, стариками, больными. Отправка со станции производилась с 12-го по 21-ое сентября. За эти дни ушёл 21 товарный состав, в которые погрузили более 40 тысяч человек. Адреса назначения были разные: Красноярский край, Алтай, Казахстан.

В начале 1942-го года все населённые пункты с немецкими названиями были переименованы, при этом лишь некоторым из них были сохранены прежние русские названия. Бальцер стал Красноармейском, Гримм - Каменским, Норка - Некрасовом, Денгоф - Высоким, Байдек - Луганским, Антон - Садовым; только Гуку, Мессеру, Шиллингу и Моору сохранили почему-то их прежние русские названия Сплавнуха, Усть-Залиха, Сосновка и Ключи.

____________________________________________________________________

Среди этих 95-ти человек – маленькие брат и сестра моей жены.

**

.

Людвиг фон Платтен

Среди первых переселенцев из Германии в Нижнее Поволжье был Бернгард Людвиг фон Платтен (Bernhard Ludwig von Plathen), автор первого памятника литературы российских немцев, носившего характерное для того времени длинное название « Reise - beschreibung der Kolonisten, wie auch Lebensart der Russen, von einem Offizier Plathen» («Описание путешествия колонистов, а также образа жизни русских, составленное офицером Платтеном»), к тому же выполненное в стихотворной форме.

Биографические сведения об авторе скудны, большей частью взяты из его же поэмы.

Он родился в 1733-ем году в Померании в семье небогатого дворянина. По традиции семьи он учился в кадетском корпусе в Берлине; по окончании его стал офицером прусской армии короля Фридриха II. Как офицер он участвовал в нескольких военных кампаниях, которые вела Пруссия, в том числе и в семилетней войне (1годы).

Был он из тех, кому в жизни не везло: если для короля Фридриха поражение в войне стало всего лишь крупной политической неудачей, то для Людвига фон Платтена оно стало крахом всей его жизни. В войне на стороне прусской короны он не только не сделал карьеры, не только не нажил богатства, но и лишился того, что у него было: офицерской службы и небольшого имения. Жить стало нечем.

Из поэмы:

Mundirung, Geld und Gut Tat mir nun gaenzlich fehlen; Kurz, meine ganze Sach’ War herzlich schlecht beschtelt; Ich konnt es ohne Klag’ Vor Leute nicht verhelen; Ich muste barfuss gehen, Kein Schnaps war nicht zu waehlen

Плохи мои дела: Ни дома, ни мундира, Живот тоска свела, В кармане одни дыры. А шнапса вовсе нет, И от людей не спрячешь, Что я уж без штиблет – Не хочешь, а заплачешь.

.

Манифест русской царицы Екатерины, приглашавшей иностранных подданных для переселения в Россию, активно распространяемый в германских странах её агентами, вселил в него надежду найти удачу на службе российской короне. Конечно, в качестве офицера. Шёл 1765-ый год.

Платтен обратился к российскому комиссару в Любеке поручику Ребиндеру. Это был тот самый Ребиндер, который в 1763-ем году совместно с капитаном Пайкулем доставил в Россию сначала под Петербург, а весной 1764-го года – в Саратов группу из 103-х семей ремесленников, основавших потом Немецкую Слободу. Корнет заслужил милость императрицы, был повышен в чине и отправлен комиссаром в Любек.

Из поэмы:

Drauf resolviert es mich, Auch mit dahin zu gehen, Ob ich mein glueck nicht konnt’ In Russland bluhen sehen. Ging also eiligst hin Zum Werbungskomissaer, Sagt, dass ich ein Offizier

Что ж делать мне теперь? Пойду, как все босые, Быть может, к счастью дверь Находится в России. И, вскинув голову, вбежал К начальнику вербовки. «Я дворянин, - ему сказал, -

Auch gut von Adel waer. И офицер я ловкий».

Ребиндер его внимательно выслушал; однако, сказал, что вопрос о службе офицером находится вне его компетенции, но всё-таки подписать контракт (с фирмой «Ле Руа и Пите», имевшей свою контору в Любеке) и уехать в Россию; по прибытии же в Ораниенбаум подать прошение царице о принятии на русскую службу. Платтен решился на отъезд. Но его не оставляли сомнения: он не был уверен в правильности принятого решения, ему было горько покидать родину, хоть и отнеслась она к нему не как к сыну, а как к пасынку.

Из поэмы:

Was ist da fur ein Schmerz, Dass ich muss Deutschland meiden Und nun als Kolonist Viel Plag und Kummer leiden. Betruebnis, viel Verdruss Zu Wasser und zu Land, D’rum bin ich argerlich In diesen neuen Stand.

Немыслимо, какая боль – С отчизной расставаться! Зачем досталась эта роль Мне – колонистом зваться? Всё в жизни так неладно, Что вспомнил я о Боге: «О Боже, как досадно Мне быть таким убогим!»

Вместе с другими эмигрантами отплыл он из Любека. Плыли долго и трудно: то многодневный штиль, то штормовой ветер и качка и её следствие – изнуряющая тело и душу морская болезнь. Продовольствия тоже не хватало.

Из поэмы:

Sechs Wochen mussten wir Die Wasserfahrt ausstehen, Angst, Elend, Hungernot Taglich von Augen sehen. Also, dass wir zuletzt Salz, Wasser, Schimmelbrot Zum Lebens unterhalt. Einhilten kaum zu Not Bis diese Glueckstund kam Oranienbaum zu sehen, Da tat ein jeder nun Mit Freud’ vom Schifffe gehen

Мне в трюме шесть недель Пришлось болтаться в море И видеть каждый день Отчаянье и горе. Уж голод тут как тут: Лишь плесневый сухарь С водой и солью нам дают, А впереди – всё хмарь. Вот, наконец, - счастливый час! - Ораньенбаум вдали! Лишь только к берегу – и враз Все с корабля сбегли.

.

В Ораниенбауме все переселенцы проходили карантин перед отправкой дальше.

Сразу по прибытии фон Платтен подал прошение о принятии его на офицерскую службу. Однако, оказалось, что Ребиндер был излишне оптимистичен: Платтену в приёме на русскую службу отказали. Да и то: зачем принимать на службу офицера, не знающего русского языка, да ещё несколько лет воевавшего против России в рядах неприятельской армии? В памяти царицы свежи ещё были воспоминания о том, какую ненависть к себе вызывал её незадачливый супруг Пётр Третий своими пропрусскими взглядами.

Платтен был прямо-таки убит. Если бы у него были деньги, он отдал бы долг фирме «Ле Руа и Пите» и вернулся бы в Германию или на худой конец попробовал бы самостоятельно пробиться в Петербурге, где было полно немцев. Да и долг был не такой уж и большой: немного денег, полученных в Любеке, и затраты на перевозку через Балтийское море. Но у него не было ни копейки, и взять было негде. Несмотря на дворянство и офицерство, ему оставалось только одно: вместе со всеми продолжать следовать на Нижнюю Волгу.

В Петербурге для группы был сформирован обоз, и несмотря на то, что дело шло к зиме, переселенцев отправили в путь. А он был не близкий и занял почти столько же времени, сколько морской переход из Любека в Ораниенбаум – сорок дней. Ночевали в селениях, под крышей; Платтен, несмотря на охватившую его глубочайшую депрессию, признавался потом, что такое путешествие пришлось ему по душе; правда, в следующей же строфе поэмы он повествует о грустных и трагических моментах его.

Из поэмы:

Wir musten vierzen Tag’ Beim Wagen patroullieren Und Weiber mit Bagag’ Zu Lande transportieren. Hier wurden viele krank Und viele blieben tot; Die Kinderlein voraus Die lietten grose Not.

В пути мы были сорок дней, Мужчины – лишь пешком: Места для женщин и детей В телегах с багажом. Хворали многие тогда, Иные – в гроб легли. И детям малым не всегда Мы пособить могли.

Так добрались они до города Торжка в Тверской губернии, расположенного на берегу Волги. Отсюда на дощанике - большой барже - им предстояло спуститься по Волге до Саратова. Но начались холода, Волга вот-вот должна была стать, и им пришлось здесь зимовать. Для этого было определено одно русское село, расположенное неподалёку от Торжка. Всё, увиденное в этом селе, Платтену очень не понравилось. Это нашло отражение в поэме, где он с повышенной эмоциональностью и излишней горячностью описал «ужасный» быт русских крестьян, их бесправие, их бедность и их бескультурье.

Весной двинулись дальше.

Из поэмы:

Anjetzt schon sieben Staedt’ Mit Glueck vorbei passiert; So es uns auch gar bald Nach Saratow infiert… Der Schiffer sieht ja auch Kosakenstadt schon liegen

Мы долго шли. Семь городов Остались позади. И вот уже в конце концов Саратов впереди… И все, кто у борта стоял, Мог зреть Козакенштадт.

.

Семь городов, о которых говорит здесь поэт, - это, скорее всего, самые крупные города того времени, в которых приходилось останавливаться для пополнения продовольственных запасов: Тверь, Ярославль, Кострома, Нижний Новгород, Казань, Симбирск и Самара. А Козакенштадт – это неприжившееся немецкое название, присвоенное в то время Покровской Слободе, поселению почти полностью украинскому, основанному ссыльными запорожскими казаками, сторонниками гетмана Мазепы.

Саратовская контора Комиссии иностранных поселенцев определила им место для колонии на левом берегу Волги, верстах в 60-ти ниже Саратова. Место было хорошее: высокий берег, заливной луг, небольшая чистая речка Поповка, прекрасный вид на Волгу.

Поселению было дано название Иост (Jost), позднее получило оно и русское имя – Поповка, как и речка.

Но Платтену ничто не было мило. Всё происходившее с ним он расценивал только с одной точки зрения – как полный крах своей судьбы. Перспектива стать крестьянином для него была невыносимо дикой, и лишь надежда на какой-то неожиданно благоприятный исход немного согревала его душу.

Из поэмы:

. Ihr Bauern, treten aus! Man ruft euch Kolonisten, Hier gibt kein Buerger nicht, Und kein’ Professionisten, Kein Aedel-Charakter, Kein Amtrecht, kein Offizier. Ihr musst nun Bauern sein, Da ist kein Rat dafuer.

Пришли. Отныне здесь – ваш кров. Велик ты или мал, Из горожан иль мастеров, Иль профессионал, Хоть бел ты, иль хоть сер, Хоть грешен ты, хоть чист ты, Чиновник или офицер, Теперь все - колонисты!

И тут же он насмехается над своими собратьями-колонистами, над их верой, что

Кто трудится, хоть тресни,

Не потакая лени,

И хлеба даст, и денег.

Однако на первых порах всё на самом деле оказалось не так безнадёжно, как воспринималось измученной душой Платтена. Пока шёл процесс первичного обустройства, пригодился административный опыт его – как - никак, а бывший офицер. Но через год дирекция общества «Ле Руа и Пите» от услуг Платтена отказалась. И стало ему совсем плохо: не приспособленный совершенно к крестьянскому труду, да и не мыслящий себя бауэром, он вынужден был стать наёмным работником-подёнщиком. Отчаянию его не было предела.

Из поэмы:

Ich dachte hin und her: Soll ich ein Bauer sein? Da schlage Pulwer, Blei Und alle Flamm hinein! Nun wurden wir geteilt Als wie in Nohas Kasten, Wer nichts zu fressen hat, Bereite sich zu Fasten.

Здесь лучше не роптать, А молча разделиться. Коль нечего пожрать, То вынужден поститься. Подумал я тогда тайком: Взять зарядить мушкет, Вскричать: «Не буду мужиком!» - И грохнуть в целый свет.

Но вскоре ему опять повезло: В 1768-ом году его пригласил к себе граф Денгоф в качестве учителя и воспитателя своих детей. Дело это, конечно, для него было новое и, может быть, не совсем по душе, но всё-таки это было во много раз лучше того, что он имел.

Из поэмы:

Man hat aus mir Offizier Ein Prezeptor gemacht. Bleibt jetzo all gesund, Ich sage: “Gute Nacht”.

Крепких вам желаю жил, До свиданья, братцы. Бывший офицер решил В прецепторы* податься.

* Прецептор (латинское) – воспитатель, наставник, учитель.

Граф Денгоф, представитель известной в Германии фамилии, решил

соригинальничать: уехал в Россию, основал колонию, назвав её своим фамильным именем, и теперь приспосабливался к местным условиям. Но как бы условия ни были убоги и скромны, а детей растить и учить надо. Стороной услышал он о Платтене и сделал ему деловое предложение.

Об этом графе Денгофе удалось узнать совсем немного, и даже не о нём, а о носителях этого имени. Дворянская линия Денгоф известна в Германии с 1330-го года. Родоначальник одной из её ветвей граф Фридрих Денгоф в 17-ом веке обосновался в Восточной Пруссии и построил замок Фридрихсштайн. Другой ветви, вестфальской, принадлежал замок Винзеебек. Третья ветвь обосновалась в Берлине, поволжский Денгоф – из неё. Потомок восточнопрусской ветви Марион Грэфин Денгоф – основательница (1948-ой год) получившей всемирную известность германской газеты «Zeit».

Как в то время можно было попасть из Иоста в Денгоф? Для этого нужно было сначала пройти по берегу Волги вверх 10 вёрст – там была основана колония Куккус. Напротив Куккуса на высоком правом берегу Волги хорошо видно было русское село Ахмат. Волга здесь была неширокая, будто кто-то гигантской рукой взял её и сдавил. Кто-нибудь на лодке должен был перевезти путника в Ахмат. Если даже граф не прислал за учителем лошадей, не беда: можно и пешком, молодому человеку вполне можно справиться с этим за день – 33 версты. В 4-х верстах от Ахмата в широкой живописной долине находился Антон, одна из первых колоний. Ещё 13 вёрст – и наш путник в Бальцере. Здесь можно немного отдохнуть и снова - в путь (хотя, случись удача, и Платтен мог бы повстречаться тут с ещё одним неудачником, бывшим капитаном Якобом Дорлошем; им было бы о чём поговорить: оба – участники Семилетней войны, хотя не исключено, что воевали по разные стороны линии фронта, но это вряд ли могло стать помехой). В 10-ти верстах от Бальцера – колония Куттер. Последний этап, последние 6 вёрст, и бывший офицер – в Денгофе, который виден ему стал ещё в Куттере: Денгоф заложен был на высоком бугре, одна сторона которого, крутая и почти лишённая растительности, послужила основой для русского названия колонии – Гололобовка. После Куттера путнику пришлось вброд преодолеть реку Карамыш, но это не страшно: она не очень широкая и не очень глубокая.

Несколько лет провёл Платтен в Денгофе, пестуя детей графа. В лице последнего нашёл он себе и ежевечернего собеседника, и первого слушателя и критика своей поэмы. Беседы эти были интереснее, а споры жарче, если под рукой был ещё и добрый кувшин пива.

Здесь же нашёл себе Платтен и спутницу жизни – молодую вдову Анну-Маргариту.

Но уж если не везёт, так не везёт. Стоило детям графа чуть подрасти, как он встрепенулся: ведь им нужно давать настоящее образование. Да и надоело ему жить в деревне. Собрал граф всё своё семейство и уехал на родину, оставив в распоряжение учителя свой дом, но лишив его надёжного куска хлеба.

Деятельная жена не давала поэту унывать, тем более – голодать. А вскоре от пастора села Гуссенбах пришло предложение занять место его помощника (кюстера) и учителя в приходской школе. Платтен согласился.

Село Гуссенбах находилось от Денгофа даже дальше, чем Иост, почти за 50 вёрст, но теперь учителю не было нужды идти пешком: у него были и лошадь, и коляска. Колония эта была основана на нагорной стороне по официальным данным в 1767-ом году, русское название её – Линёво Озеро (ныне в Жирновском районе Волгоградской области). Путь Платтена лежал через колонии Бауэр, Меркель, Кратцке и Диттель.

Как шла его служба в Гуссенбахе, сведений нет.

Летом 1774-го года супруги Платтены находились в Денгофе. В первых числах августа село занял какой-то отряд отступавшей от Саратова армии Пугачёва. Платтены им чем-то не угодили, и мятежники повесили их.

Поэма «Описание путешествия…» была написана Людвигом фон Платтеном в Денгофе. В ней 67 восьмистиший, то есть 536 частично рифмованных строк. После гибели автора она была обнаружена денгофским пастором и долго хранилась в бумагах Саратовской евангелическо-лютеранской консистории, куда пастор её передал.

Впервые она была опубликована Александром Клаусом в качестве одного из 12-ти приложений в его книге «Наши колонии», вышедшей в Санкт-Петербурге в 1869-ом году, почти через 100 лет после трагической смерти офицера, дворянина, учителя и поэта Бернгарда Людвига фон Платтена.

Художественные достоинства поэмы Платтена невелики, однако она, как писал покойный Вальдемар Эккерт, имеет ценность уже в том, что явилась «первым литературным произведением, написанным очевидцем, участником переселения немцев, и что в ней немало живой и поэтому особо ценной информации о надеждах, трудностях, настроениях и разочарованиях одного из людей, решивших покинуть родину». Ради обретения сытой жизни в «чужих неведомых краях» - добавлю я.

**

Эдуард Губер (Eduard Huber)

Странными бывают и судьбы людей, и память о них.

Эдуард Губер – из таких.

Современники прочили его в преемники Пушкину, ныне же его имя знают разве что историки русской литературы.

Он родился 1-го мая 1814-го года в колонии Мессер (Усть-Залиха) в семье тамошнего лютеранского пастора Иоганнеса Самюэля Губера и его жены Луизы, урождённой Виганд.

Ребёнок был смышлёным с детства: к семи годам умел не только читать и писать по-немецки, но и шустро изъяснялся с отцом по-латыни. Учителем был, конечно, сам пастор, выпускник богословского факультета Базельского университета.

В 1823-ем году отца перевели на службу в Саратов в евангелическо - лютеранскую консисторию. Тут и выявились издержки отцовского воспитания: латыни он сына обучил, а вот по-русски тот не знал ни слова. Но не прошло и года, как младший Губер освоил язык настолько, что смог поступить в русскую гимназию.

Мужская гимназия была открыта в Саратове всего за 4 года до этого. Здание её (до этого оно было домом саратовского губернатора ) существует и поныне – дом № 17 на улице Некрасова, там расположена областная прокуратура.

Учителем русского языка в гимназии был , большой любитель и знаток поэзии; и юный Губер, уже до этого пытавшийся сочинять по-немецки (и по-латински!), под доброжелательным наставничеством Волкова начал писать русские стихи. Надо сказать, что учился он отлично, и не только по гуманитарным, но и по естественным дисциплинам: математике, физике, химии, астрономии.

Гимназию Губер закончил в 1830-ом году. Перед семьёй встал вопрос его дальнейшей судьбы. Отец настаивал, чтобы сын пошёл по его стопам и поехал учиться богословию в Дерпт, мать вообще не хотела его никуда отпускать, сам же абитуриент, втайне мечтая о славе Гёте и Пушкина, заявил о своём желании получить светское образование в столице империи. Решение было принято: 16-летний Губер едет в Санкт - Петербург.