Рассказы о русских немцах (стр. 5 )

Главным аргументом, определившим выбор именно Петербурга, было то, что там находился человек, который мог бы и поспособствовать с определением на учёбу, и помочь в трудную минуту, и дать дельный совет. Этим человеком был Игнатий Аврелий Феслер (Ignaz Aurelius Fessler).

Он родился в Венгрии в 1756-ом году. Многосторонне образованный, был он, с одной стороны, теологом, симпатизирующим пиетизму*, с другой стороны, одним из самых авторитетных специалистов по восточным языкам (древнееврейскому, фарси, арабскому, турецкому), с третьей, крупным знатоком древней и современной философии. В 1809-ом году Феслер был приглашён в Петербургский университет профессором ориенталистики и философии. Через несколько лет, узрев в его лекциях пропаганду идеи объединения всех христианских церквей, высшее российское духовенство объявило его атеистом и потребовало удаления из университета. Он уехал в Поволжье, некоторое время жил и служил Богу в Екатериненштадте и Вольске, потом перебрался в Сарепту. В 1819-ом году он был назначен суперинтендантом (главой) лютеранской консистории в Саратове. На этом посту он много сделал для улучшения преподавания в церковно-приходских школах немецкого Поволжья (в частности, активно поддерживал бразовательные идеи пастора Конради из Гримма).

* Пиетизм (от латинского pietas – благочестие) - мистическое течение в протестантизме, особенно в немецком лютеранстве конца XVII – XVIII веков, призывающее к углублению веры, духовному слиянию человека с Богом.

В Саратове Феслер очень близко сошёлся семейством Иоганнеса Губера, поощрял поэтические опыты юного Эдуарда и оказал несомненное мистическое влияние на него и его поэзию (позднее Э. Губер в своей автобиографической поэме «Антоний» изобразил Феслера под именем Сильвио). В 1828-ом году пожилой уже Феслер снова уехал в Петербург и служил там в лютеранской консистории до самой своей смерти в 1839-ом году. Феслер был автором значительного количества теологических, литературных и исторических трудов, изданных в России и Германии.

Но вернёмся к Губеру. В Петербурге он по совету Феслера решил сдавать экзамены сразу в два учебных заведения: в университет и в институт корпуса инженеров путей сообщения. Он успешно выдержал экзамены и был зачислен и туда, и туда, но выбрал институт (он жив, кстати сказать, и поныне –это ЛИИТ).Перевес в его пользу определило то, что университет был всё-таки привилегированным, дворянским учебным заведением, и Губер не без оснований опасался, что будет чувствовать себя в этой среде инородным телом; в институте же как раз наоборот: здесь учились дети и мелкопоместных дворян, и купцов, и духовенства; и то оказалось привлекательным, что в институте, заведении почти военном, был свой жилой корпус для студентов и что их, студентов, здесь кормили и обмундировывали.

Первое, что решил сделать Губер, утвердившись в столице, - это попытаться где-нибудь напечатать свои стихотворения как собственные, так и переводные: из Гёте, Шиллера, Бюргера, Гердера, Шубарта. Возможности для этого в столице были: выходило десятка три литературных журналов, альманахов и газет как маститых типа «Сына отечества», «Невского альманаха» или «Телескопа», так и менее популярных, вроде «Северного Меркурия», «Денницы» или «Сиротки».

Не сразу, но ему это удалось. В начале 1831-го года в журнале «Телескоп» был опубликован его перевод одного из стихотворений Шиллера, а в журнале «Северный Меркурий» - собственное его стихотворение «Разочарование». Потом его стихотворения стали регулярно появляться в разных изданиях,

О чём он писал? Это было время поэтов-романтиков. В стихах Губера – и собственных, и переводных – довольно часто звучали мотивы любви, дружбы, одиночества, разочарования в людях и в жизни. Покойный Вальдемар Эккерт считал, что это дань европейской моде, начавшей проникать в Россию. Вряд ли с этим следует безоговорочно соглашаться. Как говорил Гёте: «Wer den Dichter will verstehen, muss in Dichters Lande gehen».* Художники и поэты – люди зачастую не от мира сего; они острее, чем другие, реагируют на неурядицы, невзгоды и обиды; они могут прийти в отчаяние от пустяка, какая-нибудь незначительность может вызвать у них ощущение тупика, безысходности. По своему психическому складу Губер был типичным представителем этой среды. К тому же надо учесть, что ему было меньше 20-ти лет, что он, домашний ребёнок, жил теперь среди чужих людей (в общежитии, как сказали бы мы сегодня); родные его были бог весть как далеко; он был беден и стеснителен, но крайне самолюбив, и оттого трудно сходился с людьми. Разве не было ему одиноко? Разве не было у него причин приходить в отчаяние? Разве не мечтал он, одинокий и гордый, о верном друге или нежной возлюбленной? Нет, его поэтическое настроение, его стихи были отражением его внутреннего мира, состояния души и чувств его, а не данью моде.

В столице основным занятием Губера стала не учёба в институте (она давалась ему легко), а сочинительство и переводы. И даже больше переводы, чем сочинительство. С первого же года жизни в Петербурге он взялся за перевод на русский язык «Фауста». Гёте писал его чуть ли не всю жизнь: начал в 1774-ом году, первую часть опубликовал в 1808-ом, вторую – в 1831-ом, незадолго до смерти. Не зря о нём говорили: «Мудрый Гёте как

будто надолго рассчитал свою жизнь – он не спешил, он уравновешивал на весах бытия

* «Кто захочет понять поэта, тот должен проникнуть в его мир»

свои страсти и своё писание, он мог и любить, и служить, и писать одновременно».

Гёте мог, а вот Губер – не очень. Он отдался своей страсти почти целиком. Работал он над переводом первой части «Фауста» почти 5 лет. В 1835-ом году полностью готовая рукопись была представлена в цензурный комитет.

Оттуда пришёл категорический отказ.

Отчаяние довело Губера до умопомрачения: он сжёг рукопись. Кто знает, чем всё это, принимая во внимание поэтическую неуравновешенность характера его, могло кончиться.

Вернул его к жизни Александр Сергеевич Пушкин.

Пушкин и Губер – это особо важная часть нашей темы. В краткой статье о Губере в Большой советской энциклопедии написана фраза, звучащая как приговор: «Как поэт Губер сформировался под влиянием пушкинской школы, однако содержание его лирики ограничено узким кругом личных настроений и склонностью автора к внешним эффектам». Положим, ничего плохого в том нет, если молодой поэт формируется под влиянием такой школы, как пушкинская. А кто из авторов не склонен к внешним эффектам? А много ли таких, у кого содержание лирики не ограничено узким кругом личных настроений? Думается, что осуждать здесь особо не за что.

Считается, что до случая с рукописью «Фауста» поэты лично знакомы не были, что Пушкин знал Губера только по публикациям в печати. Есть основание предполагать другое, и вот почему. В 1833-ем году состоялась поездка Пушкина по местам пугачёвского восстания. Точно известен его маршрут от Петербурга до Уральска. А вот относительно пути следования от Уральска до Болдина единства во мнениях у пушкинистов нет. Одни считают, что он ехал почти напрямую, через Сызрань, другие – а в их числе П. Анненков, Б. Томашевский, М. Цявловский – полагают, что через Саратов и Пензу. Довод их убедителен. Как мог Пушкин, собирая материалы по пугачёвскому бунту, не побывать в Саратове и в Пензе, где хранилось множество документов о событиях тех дней? А если Пушкин был в Саратове, то он обязательно должен был ознакомиться с документами об участии в восстании немцев-колонистов; известно, что эта тема его интересовала. Материалы по ней могли быть и в губернской канцелярии, и в конторе опекунства иностранцев, и у местного резидента только что образованной Генеральной евангелическо - лютеранской консистории, обязанности которого исполнял Иоганнес Губер. Пушкин при его дотошности побывал, конечно, везде, в том числе и у И. Губера. И при этой встрече отец, естественно, не мог не попросить гостя навестить в Петербурге его сына Эдуарда, а Пушкин не мог этого не пообещать. Зная его обязательность, не приходится сомневаться, что это обещание поэт выполнил. Так что вполне вероятно, что Губер и Пушкин могли лично познакомиться сразу после возвращения Александра Сергеевича в столицу в конце 1833-го года.

Узнав от кого-то о постигшем Эдуарда Губера несчастье, Пушкин разыскал его, сказал ему какие - то утешительные, ободряющие и вдохновляющие слова и убедил его немедленно начать работу по переводу «Фауста» снова.

Губер так и сделал. Пушкин, к тому времени практически уже решивший все организационные вопросы по открытию собственного журнала, пообещал Губеру помочь преодолеть цензурные препоны и напечатать перевод «Фауста» в «Современнике».

7-го января 1837-го года (по старому стилю) Пушкин был смертельно ранен на дуэли и через два дня умер. Со школьной скамьи знаем мы о страстном лермонтовском стихотворении «На смерть поэта». Но мало кто ныне знает, что многие поэты, известные нам и не известные, своими стихами отозвались на смерть его; и в стихах их выразилось и чувство глубокого горя, и сознание национальной утраты, и надежда на наказание убийцы.

Среди этих поэтов был и Губер. Его стихотворение, как и лермонтовское, в списках ходило по рукам. Конечно, оно уступало лермонтовскому и по накалу страсти, и по мастерству и, как показала жизнь, было обречено на забвение, как и многие другие. Но тут нелишне заметить, что этому способствовал и императорский запрет на печатание любого стихотворения на смерть Пушкина, последовавший 27-го февраля 1837-го года, сразу после завершения следствия по делу Лермонтова.

Губеровский перевод «Фауста» был напечатан в журнале «Современник» в 1838-ом году. Вольно или невольно , ставший издателем журнала, выполнил обещание, данное автору Пушкиным.

Известно 23 перевода «Фауста» на русский язык, но губеровский был первым и довольно долго самым популярным. Лишь в начале 20-го века появился ставший классическим перевод, сделанный , а в середине века – пастернаковский перевод, которому отдают предпочтение в наши дни.

«Фауста» в подлиннике образованная публика читала, конечно, и до Губера. Но когда перевод вышел в свет, тогда, несмотря на то, что рукопись на этот раз прошла через цензуру, поднялся шум. На головы Губера и Плетнёва в различных печатных изданиях посыпались обвинения в безбожии, в развращении молодёжи, вплоть до того, что самого Губера стали отождествлять с Мефистофелем. Но то была одна часть общества. Другая приветствовала автора и за талант, и за трудолюбие, но главное, конечно, за то, что он открыл всем слоям читающей публики очень интересное произведение, уже 30 лет как известное европейскому читателю. в шутку на людях преподнёс автору один листок из своего лаврового венка (заодно и сострил: «Больше не могу, а то в суп класть нечего будет»); везде, где только представлялся случай, расхваливал автора и его перевод; а сестра императора, великая княжна Мария Павловна, в пику всем критикам поэта подарила ему бриллиантовый перстень.

А Губер продолжал писать стихи. Одни исследователи поэтического творчества того периода усматривают прямое влияние на него поэзии Лермонтова (не учитывая при этом, что они одногодки), другие же утверждают, что общность лирических тем и мотивов – черта, характерная для всех поэтов-романтиков 30-40-х годов XIX века, и Губер – их типичный представитель. Вряд ли есть смысл оспаривать ту или другую точку зрения. Всё-таки главное было в том, что стихи Губера многим его современникам нравились, а кому-то и очень нравились.

В 1845-ом году в Петербурге вышла книга «Стихотворения Эдуарда Губера». В ней были собраны его собственные и переводные стихи, а также автобиографическая поэма «Антоний» (к тому времени им была написана ещё одна поэма – «Прометей», но она не прошла цензуры и в сборник не вошла).

В том же году в журнале «Отечественные записки» появился очень доброжелательный отзыв об этой книге, в котором известный критик отмечал многие достоинства стихов: многообразие тем, отшлифованность форм, полноту чувств – свидетельство несомненного таланта автора.

В начале 60-х годов XX века известный литературовед И. Андронников с присущим ему блеском рассказал историю, связанную со стихотворением «Mon Dieu» («Мой Бог»), присланным ему одним из радиослушателей. Оно никогда нигде не печаталось, ходило в списках, причём, то в полном, то в укороченном, а то и дополненном разными авторами виде. Оно исполнялось как романс, распевалось как народная песня. Авторство стихотворения приписывалось Лермонтову, Рылееву, Веневитинову, Языкову и даже какому-то Деларю. В конце концов Андроников предположил, что наиболее вероятный автор стихотворения – это Эдуард Губер.

Краса природы, совершенство!

Она моя, она моя!

Кто разорвёт моё блаженство,

Кто вырвет деву у меня?

Пускай идут цари земные

С толпою воинов своих.

Что мне снаряды боевые?

Я смело грудью встречу их.

Они со всей земною силой

Её не вырвут у меня,

Её возьмёт одна могила –

Она моя! Она моя!

Она моя! Пускай восстанет

И ад, и небо на меня;

Пускай смерть грозно в очи взглянет –

Против всего отважусь я!

Пусть Бог с лазурного чертога

Придёт меня с ней разлучить –

Восстану я и против Бога,

Чтобы её не уступить.

………………………

Она одна моя святыня,

Всех радостей моих чертог.

Мне без неё весь мир – пустыня,

Она – мой Бог, она – мой Бог.

Когда всё это было написано, не установлено. И уж тем более не установлена она – женщина, вдохновившая поэта на эти полные восторга и преувеличений стихи. Да и авторство Губера вызывает сомнение – стихи слабоваты. Хотя… вряд ли есть смысл подходить к кажущейся излишней их патетике с мерками сегодняшнего дня, когда искренность вызывает усмешку, восторженность – удивление, а пафос – презрение.

На что он жил? Наивно думать, что на гонорары от стихов. Губер успешно закончил институт в 1834-ом году, был выпущен в чине прапорщика и определён там же, в Петербурге, на службу военным инженером. Через 4 года, уже будучи капитаном, он подал в отставку и поступил гражданским чиновником 8-го класса в канцелярию графа Клейнмихеля, который в то время руководил восстановлением сгоревшего в 1837-ом году Зимнего дворца. В1842-ом году Губер оставил государственную службу, мотивируя это слабым состоянием здоровья, что было чистой правдой, и полностью отдался литературной деятельности и сотрудничеству в журналах. Его стихотворения, критические статьи по литературе и философии печатались во многих журналах: «Телескопе», «Сыне отечества», «Отечественных записках», «Современнике», «Библиотеке для чтения», а также в «Литературной газете» и «Энциклопедическом лексиконе».

Уже тогда, когда вышел том «Стихотворений», Губер был серьёзно болен. Чахотка. Болезнь усиливалась, поэт слабел телом и духом.

11-го апреля 1847-го года Эдуард Губер скончался.

Он прожил почти 33 года, чуть больше Лермонтова, чуть меньше Пушкина. Шестнадцати лет уехав из дому, он к родным так и не возвратился. Своей семьи он тоже не завёл. Горько оплакивать на похоронах его было некому. Родители его уже давно, с 1834-го года, жили в Москве, но тогда ведь не было ни телеграфа, ни поездов, ни самолётов. Узнав о смерти сына, приехали отец и мать в Петербург поклониться его могиле, оплакать его и поставить на ней памятник.

И автора, и стихи его быстро стали забывать, и только перевод «Фауста» напоминал читателям о нём.

В 1859-60 годах в Петербурге под редакцией А. Тихменёва вышли из печати 3 тома под названием «Сочинения Эдуарда Губера», в которых были и стихи, и «Фауст», и его критические статьи. В 1883-ем году увидело свет его поэма «Прометей». После этого до 1914-го года пусть хоть изредка, но появлялось в печати какое-нибудь его стихотворение,

А потом – вообще ничего. Немного о творчестве Губера написал В. Розанов в 1914-ом году в своей статье «Отзвуки Лермонтова». Последнее упоминание о нём – одна страница в книге Б. Букштаба «Поэты ых годов», вышедшая в Ленинграде в 1972-ом году.

Немало стихотворений написал Губер и на немецком языке, но при его жизни они не печатались. После его смерти кое-что изредка появлялось в немецкоязычных изданиях.

Одно из них, стихотворение «Gedenke mein», В. Эккерт назвал «квинтэссенцией его жизни».

Wenn fern von hier in friedlichen Gefilde

Die Freude dich mit Kranz umschlingt,

Und deine Brust in irren Traumgebilde

Ins stille Reich entflohner Tage dringt;

Wenn vor dem Sturm des schnell verprassten Lebens,

Noch fern vom Ziel, des Pilgers Brust erbebt,

Wenn einst im Meer des Wissens und des Strebens

Mit Adlerflug sich der Gedanke hebt-

Gedenke mein!

Wenn spaet daheim beim traulichen Gelade

Der Gottertrank im in deinem Glase schaumt,

Wenn schmerzmutsvoll vom Gluecke fernen Tage

Die treue Brust der ernsten Freunde traumt;

Gedenke mein zur Stunde deiner Leiden,

Wenn Kummer dich in schwere Fesseln bannt,

Wenn Glueck und Ruh auch deine Hutte meiden

Und herber Schmerz an dein Gesicht dich mahnt –

Gedenke mein!

Auch ich genoss den suessen Kelch des Lebens

Den freudentbrannt der trunkte Jungling halt,

Auch mich verschlug der Sturm des eilten Lebens

In das Gewuhl der trugerichen Welt,

In jene Welt, die das Verdienst misskennet,

Die Todesgift dem Biedermaenne zollt,

Die Wahrhiet hehlt, die Bruederherzen trennet,

Und freiem Mut mit arger Rache grollt.

Я попробовал сделать перевод на русский язык этого сверхсложного для меня текста. Перевод этот не претендует, конечно, на полную идентичность, тем более идентичность художественную, а есть лишь приблизительная аналогия с подлинным текстом.

Коль далеко от нас, в тиши поместья,

Вдруг ощутишь ты радости венок,

Иль у камина ты с друзьями вместе

И в звонких кубках пенится вино;

Иль в гонке за познаньем вдруг капризно

Придут воспоминанья и мечты,

Или при штурме бастионов жизни

В плече товарища нужду почуешь ты –

Меня ты вспомяни!

Когда тоска змеёй проникнет в душу

Иль горе горькое придёт в твой дом,

Когда забот ярмо твой мозг иссушит,

Кандально-мерзко станет всё кругом;

Иль в беге за летящей в бездну жизнью,

От цели далеко, поймёшь ты: краток срок.

И грызть начнёт всё чаще мысль о тризне,

И ты в бессилье скажешь: «Это рок!» -

Меня ты вспомяни!

В пьянящей юности мне мнилось: мир так ясен.

С восторгом пил я сладкий жизни мёд.

Теперь я знаю: этот мир ужасен,

Обманчив, как осенний тонкий лёд.

Здесь честный презираем, как калека,

Здесь правят зависть, и корысть, и лесть,

Здесь по заслугам не восславят человека

И злобно мстят за мужество и честь.

И всё-таки почему о нём так быстро забыли, ведь – об этом уже говорилось – современники пророчили ему чуть ли ни славу Пушкина?

Думается, что причин здесь несколько.

Во-первых, это то, что поэзия в первой половине XIX века была утехой дворян, зачастую именитых, которые к представителям других сословий относились как к поэтам второго сорта и в свою среду допускали с большой неохотой. Этой болезнью болели и многие читатели.

Второе – это наличие в российской поэзии таких колоссов, как Пушкин и Лермонтов, в тени которых плохо видно было не только поповича Губера, но и своих же дворян, тех же Боратынского и Веневитинова, например, которым ведь тоже предсказывали мировую славу.

И, наконец, третье: в России поэтов всегда было больше, чем могли переварить читатели. Приходили молодые, и за ними быстро забывались прежние кумиры, потом приходили ещё молодые, и ещё. Да и к самой поэзии у большинства читателей отношение такое же как, например, к мороженому на десерт: есть – хорошо, нет – ну и ладно.

**

Яков Вебер (Jakob Weber)

25-го июня 1870-го года в колонии Бальцер в семье крестьянина Якова Вебера родился первенец, названный по отцу Яковом.

Он был ещё дошкольником, когда семья перебралась из Бальцера в колонию Зельман (Ровное). Это недалеко от Бальцера. Добраться туда можно двумя путями. Первый – более сухопутный и менее водный: через сёла Моор (Ключи) и Рогаткино доехать до села Золотое, а там останется только переправиться через Волгу. Но можно и так: доехать до села Мордовое за 12 вёрст, где ближайшая пристань, а далее – вниз по Волге до Зельмана. В любом случае набирается вёрст 40.

С 7-ми до 14-ти лет Яков Вебер учился в школе. Учился он хорошо. У него рано стали проявляться творческие способности: к музыке, к рисованию. Рисовал он всё: Волгу, пароходы, людей, воловьи и верблюжьи упряжки, коров, коз, собак; рисовал на чём попало, что оказывалось под рукой: обрывки бумаги, картон, доски и даже белёные стены домов.

Родители его, хотя и не были людьми образованными и не имели широкого кругозора, но всё-таки понимали, что их старший сын, безусловно, отличается от других детей, его сверстников, но что с этим делать, они не знали. Они были бедны, и жизнь их проходила в борьбе за кусок хлеба. Так что после окончания школы Якову пришлось делать всё то, что выпадало на долю других крестьянских детей: помогать матери по дому, а отцу - в столярной мастерской, где тот подрабатывал, да ещё постоянно трудиться на их небольшом участке в поле.

Но если выдавалось свободное время, он всё его отдавал своей страсти – рисованию. Добрые сердцем люди помогли ему приобрести несколько книг по изобразительному искусству, и он изучал по ним тонкости приготовления красок, способы грунтовки холстов, проекцию и перспективу, анатомию человека и животных.

Первую свою настоящую картину – красками на холсте – Вебер нарисовал в 1886-ом году. Называлась она «Гибель парохода «Вера». Этот почтовый пароход был одним из самых быстроходных на Нижней Волге. Однажды ночью, находясь недалеко от Ровного, он загорелся. Вебер оказался свидетелем происшествия, и оно произвело на него очень сильное впечатление.

Тогда же родилось у него намерение нарисовать ещё одну картину, и название было готово – «Утёс». Вниз по Волге, в 20-ти верстах от Ровного, на правом берегу её, зажатая между двумя глубокими оврагами, есть отвесная 40-метровая скала шириной метров в 60. По преданию, это тот самый знаменитый утёс Степана Разина, о котором слагали легенды и о котором поётся в известной песне «Есть на Волге утёс». Вебер знал о нём только по рассказам, и он страстно хотел увидеть его воочию и нарисовать. Отпросившись у родителей, он пешком пошёл по берегу и через 4 часа увидел то, к чему стремился. Он сделал несколько эскизов из разных точек, потратив на это почти весь день, и только в сумерки отправился домой. Но картине родиться не пришлось: утёс, наблюдаемый с противоположного берега, в какой-то мере разочаровал его, не оправдал ожиданий, и ничего хорошего на холсте не рождалось. Только годами позже ему пришлось убедиться, что в этом ракурсе утёс не создавал того впечатления монументальности и дикости, которое возникало, если смотреть на него с борта судна, движущегося по фарватеру, который проходил почти вплотную к правому берегу.

В 1891-ом году Вебера призвали на военную службу, однако, вскоре выяснилось, что призван он незаконно: старший сын из многодетной крестьянской семьи, где остальные сыновья – несовершеннолетние, по тогдашним правилам призыву не подлежал, и он был демобилизован.

Был он рослым, широкоплечим парнем, видным собой, девушки засматривались на него. Вскоре родители подобрали ему невесту из довольно зажиточной крестьянской семьи; колебание жениха общими усилиями было преодолено, и Вебер стал семейным человеком, но как потом оказалось, скорее формально, чем по существу.

В 1892-ом году Вебер уехал искать счастья в Саратов. На этот раз ему пришлось преодолевать сопротивление и жены, и родителей, и тестя с тёщей. В Саратове он обратился к бывшему ровенскому аптекарю Юлиану Заммелю, имевшему знакомства в интеллигентских кругах города. Аптекарь взял извозчика и повёз Вебера к директору Радищевского музея, с которым был довольно близко знаком. Тот посмотрел веберовскую «Веру» и несколько других картин и эскизов, которые молодой художник привёз с собой, и дал ему контрольную работу – сделать копии с двух небольших картин. Когда задание было выполнено, директор объявил, что берёт его младшим служителем с небольшим, но достаточным для скромной жизни окладом жалованья. Вебер этому был, конечно, бесконечно рад.

Здесь нельзя не сказать нескольких слов о Радищевском музее. Он был явлением совершенно неординарным для России – это был первый в стране общедоступный художественный музей. Идея его создания принадлежала Алексею Петровичу Боголюбову, внуку крамольного писателя екатерининского времени . Сам Боголюбов, известный художник, жил в то время во Франции и был главой колонии русских живописцев. Его задумку по организации музея поддержали жившие тогда в Париже писатель И. С Тургенев, скульптор , художники и .

Здание музея было построено частично на средства города, частично на пожертвования горожан, в центре Саратова, на улице Никольской (проектировал его академик архитектуры ). Боголюбов передал в музей часть своей коллекции картин, а также завещал ему все свои капиталы (а их было более 100 тысяч рублей) и оставшуюся часть коллекции. Но при этом обязательным условием он поставил присвоение музею имени своего деда.

Музей был открыт в торжественной обстановке в июле 1885-го года. И через 120 лет

после этого события он имеет славу истинной жемчужины в ряду учреждений такого рода в России.

Вскоре директор поручил Веберу работу по копированию картин, выделив ему для этого всё необходимое: помещение, мольберт, холсты, краски, кисти и всё другое. Работа эта, выполняемая с отменным качеством, привлекла внимание крупного знатока живописи . Василий Васильевич сам был ещё молодым человеком, ему было 30 лет, но он имел в интеллигентских кругах города авторитет талантливого художника и способного преподавателя. После окончания в 1882-ом году Педагогических курсов при Императорской академии художеств он приехал из Петербурга в Саратов, и уже через несколько лет был нарасхват: стал членом совета старейшин саратовского Общества любителей изящных искусств, руководителем художественной школы этого общества, руководителем Боголюбовского художественного училища при Радищевском музее и даже руководителем фундаментальной библиотеки Саратовского реального училища №1.

Его учениками были почти все художники, родившиеся в Саратове в последней трети XIX века: Виктор Борисов-Мусатов, Пётр Уткин, Фёдор Корнеев, Павел Кузнецов.

Вебер начал вольнослушателем посещать его студию, и Коновалов наравне с официальными студийцами учил его всем премудростям их дела, а в трудную минуту, случалось, ссужал и деньгами.

С позволения директора музея Вебер начал делать копии с некоторых картин для себя и нередко довольно выгодно продавал их. Опять-таки с молчаливого одобрения директора он нарисовал несколько портретов местных купцов, они заказчикам очень понравились, пошли ещё заказы, и у молодого художника появилась почти постоянная статья дохода. Это позволило ему снять квартиру, перевезти к себе жену, которая ждала ребёнка, и начать, наконец, оказывать помощь родителям, которые, как уже говорилось, жили бедно.

Так прожил он 4 года. Но то, чем он занимался, начало тяготить его: эти надоевшие копии с чужих картин, эти портретные физиономии, эта вечная необходимость отдавать время не полёту фантазии, а содержанию семьи, где было уже двое детей, - всё угнетало. И только летом, на месяц-полтора уезжая в Ровное, поручив жену и детей заботам родителей, забывал он об этих хлопотах и отводил душу, рисуя Волгу, волжские берега, восходы и закаты, пароходы и лодки, рыбаков и баб.

Тяготило его ещё одно обстоятельство: ему шёл 27-ой год, а он нигде ещё как следует не учился; многие его сверстники закончили к этому возрасту училища или даже Академию художеств и стали дипломированными специалистами, не только усовершенствовались в мастерстве, но и получили право преподавать и открывать собственные студии.

В 1897-ом году Вебер принял решение и, бросив всё: жену с детьми, музей, копии и портреты, - уехал в Москву. Сразу по прибытии туда отправился он в художественное училище и обратился к его директору с просьбой посмотреть его работы. Тот внимательно отнёсся к этой просьбе и, просмотрев всё, дал Веберу рекомендательное письмо к директору частной студии К. Коровину. Вебер уже слышал о нём.

Константин Алексеевич Коровин ( годы), выпускник Московского художественного училища 1880-го года, был уже к тому времени известным художником, создателем многих полотен. Знатоки восхищались его картинами «Испанки Ленора и Малибора» (1886-ой год), «У балкона» (1888-ой год), «Портрет артистки Любатович» (1889-ый год), «Зимой» (1894-ый год). В его студии занимались 15 человек, которые за свою учёбу платили довольно большие деньги – по 50 рублей в месяц (для сравнения: жалование, равное этой сумме, получал армейский поручик, квалифицированный рабочий – в два – три раза меньше). Конечно, таких огромных денег у Вебера не было и быть не могло, тем более что всё, что удалось скопить в Саратове, он оставил семье. Но Коровин взял его к себе и не только не требовал платы за учёбу, но и снабжал его материалами для работы: красками, холстами, подрамниками; он же и подкармливал его по утрам печеньем и чаем.

Вебер с головой ушёл в учёбу. Коровин не оставлял без внимания его способностей и трудолюбия, постоянно отмечал его успехи. Но через полгода выяснилось, что Коровин распускает студию и уезжает в Париж. Он пригласил Вебера к себе домой и предложил ехать с ним. «Там, - сказал он ему, - вы быстро добьётесь успеха. Можно обойтись без французского языка: там целый русский квартал». Но Вебер не поехал. «Мне показалось невозможным покинуть родину, - писал он позднее. – Я любил свои просторы, любил Волгу, любил поля и леса…Чувства мои одержали верх над разумом Я поблагодарил и отказался».

Перед отъездом Коровин дал Веберу совет показать свои работы профессору Савицкому, который только что (был конец 1897-го года) был назначен директором вновь открытого в Пензе художественного училища (0но живо и поныне, носит имя художника ).

Константин Аполлонович Савицкий ( годы), член Товарищества художников-передвижников, автор известных в то время картин «Ремонтные работы на железной дороге» (1877-ой год), «Встреча иконы» (1878-ой год), «Грузчик» (1885-ый год), был очень авторитетным человеком в художественном мире, академиком и профессором.

Крупноголовый, в пенсне, с чёрными усами и седой бородой, привычно хмурый академик долго рассматривал веберовские работы, а потом сказал: «В вашем возрасте, конечно, было бы лучше учиться в Париже, но вас ведь всё равно будет тянуть домой, в Россию, а здесь добиться признания так трудно. Вы мне нравитесь, поехали со мной в Пензу. Я буду вам, коль пожелаете, учителем, другом и отцом».