Заседание Клуба политического действия - 4 ноября (стр. 3 )

Теперь вопрос об издержках. Десять лет экономического роста и десять лет безудержного воровства. Если внимательно посмотреть на то, сколько откатов и воровства сидят в наших издержках производства, то мои оценки, что они составляют не меньше тех самых 15%, на которые выросли издержки за последний год. Таким образом, у нас есть серьезный ресурс повысить конкурентоспособность экономики при одном условии: если капитаны российской индустрии, как государственные, так и частные, просто захотят навести порядок у себя в закупочных структурах, и просто подсократить откаты, которые есть.

Следующее: идет разговор о том, что есть дефицит, для модернизации нужны «длинные» деньги. С одной стороны это так, но с другой стороны, это простое закачивание. Действительно, за последний месяц крупнейшие западные банки абсолютно порезали лимиты на кредиты в Россию. И прежнего потока инвестиционных денег в Россию не будет. Но это не значит, что мы не можем использовать квалификационный потенциал западных банков, их умение смотреть на риски, залоги и так далее для того, чтобы совместить имеющиеся и плохо управляемые российские финансовые ресурсы золотовалютных резервов в сто миллиардов долларов в облигации ипотечных структур. Это хороший индикатор плохого управления. Это нужно делать для того, чтобы использовать, получить гарантию того, что российские деньги будут эффективно использованы. Я проверил это экспериментально, разговаривал буквально в пятницу с одним из руководителей одного из крупнейших европейских банков, то схема, при которой они дают 25%, и 75% - мы, при их оценке рисков и так далее, будет с восторгом принята. Потому что все хорошо понимают, кому чего. Мы получаем эффективное использование собственных денег, вот я уже говорил, покажите мне способ более эффективного вложения, вот этот способ под 6,5-7% существенно более эффективен, чем использование их в фондах США и вложение в облигации падающих ипотечных банков. Значит, вопрос только голову приложить.

Следующее направление: мы говорим о том, что у нас проблемы национально-государственных интересов. Мы никак не можем обеспечить реинтеграцию той части оставшегося постсоветского пространства, кто еще готов. Но это же шанс, у них точно такие же проблемы с долгими деньгами. У них только по объему существенно меньше. Вот момент, когда у них начинает рушиться, точно также начнут рушиться крупные инвестиционные проекты. Но с этой схемой прибрать к рукам инфраструктуру и живые предприятия на постсоветском пространстве, через три-четыре года разговоры о реинтеграции станут неизмеримо проще.

Следующее направление: господа, но ведь мы сегодня говорим, что необходимы способы улучшения структуры российского экспорта и повышение его эффективности. Ну, так старый и надежный способ: связанные кредиты, в которых обеспечением выступают те объекты, которые мы будем строить. Выяснить просто: сколько сможет господин Кириенко построить атомных электростанций, и предоставлять связанные кредиты под это строительство. А желающих достаточно много, а возможности получить эти электростанции в условиях …

Реплика без микрофона

Чего? Вьетнам, Индия, это, Андрюша, не надо. Чего не знаешь, не надо в это встревать. Когда люди «чисто конкретно», как теперь принято говорить, работают, они знают, где есть желающие. Их существенно больше, чем Кириенко может построить этих электростанций. Последний тезис, идет разговор о новом технологическом витке, об этом сегодня не было сказано. С моей точки зрения, этот технологический виток будет связан с новыми технологиями доступа к дефицитным природным ресурсам. Прежде всего, к энергетике. И когда сегодня говорят о достаточно экзотических вещах, таких как биотопливо, забывают о том, что есть гораздо более интересные вещи. Они и в России есть. Если кого интересует, приходите, расскажем, о технологии, например, эффективного высокотемпературного пиролиза угля, по которым себестоимость природного газа становится порядка 85-100 долларов за тысячу кубометров. Ну, а теперь сопоставьте с уровнем экспорта, с внутренними ценами, и все станет как бы. Да, при цене 60 долларов это не работало. Но не мы одни так, в это сейчас полезет огромное количество технологических корпораций. Но в силу того, что российская наука всегда пытается выиграть сражения прошлой войны, все знают эту известную формулу де Голля, то она как бы продолжала заниматься теми вещами, которые не модны. А вот сейчас они могут оказаться очень модными и эффективными. Кто хорошо себе представляет структуру глобальной экономики, может себе представить, кем будет тот, кто выбросит на рынок работоспособную технологию, способную обеспечить такое использование бурого угля, я не говорю о черном угле. Я говорю о буром угле, я говорю об отходах лесной промышленности при таких ценах на газ. Дальше понятно, что тогда (…) будет мелкой нефтяной керосинной лавочкой, по сравнению с такой корпорацией. Только вопрос, еще раз говорю, как делать. Если поменять умонастроения нашего политического руководства, то этот кризис может быть мощным инструментом модернизации российской экономики и России в целом. Если же и дальше продолжать упиваться большими бюджетами и распиловкой, то так и придет к нам этот кризис со всеми соответствующими социально-политическими последствиями. Спасибо, Я, по-моему, превысил лимит времени.

Вдвое. Иосиф Дискин продемонстрировал новый политический дух. Вот раньше было бы правильно говорить: мухи отдельно, а котлеты отдельно, а сейчас Иосиф Дискин сказал: отделить «овец от козлищ».

Реплика без микрофона.

Я понимаю, но вот Дискин чувствует нерв времени. Главный вопрос, который поднял Иосиф, а, собственно, как запустить эти процессы. Действительно, они где, откуда возьмутся? В состоянии ли, скажем, госкорпорации обеспечить надлежащий уровень инновационной активности, чтобы из дерьма делать топливо? Вот мы с коллегами были в городе Саров несколько дней назад. Несколько дней изучали, что там происходит, очень интересно. Гигантский потенциал, в мозгу гигантский потенциал, но он совершенно не используется, абсолютно не используется. Более того, руководство, на мой взгляд, и не очень заинтересовано в использовании этого потенциала. Потому что гораздо удобнее обслуживать государственные денежные потоки, которые идут в Саров. Хотя на самом деле такие центры, как Саров, могут создавать большие финансовые потоки, чем те, что идут туда от государства, сохраняя при этом ядерный потенциал и так далее. Мы были как раз в Сарове с Михаилом Владимировичем Рогожниковым, заместителем директора Института общественного проектирования. Мы там обсуждали либеральный подход, что нужно добавить немножко либерализма, а то Дискин нас увел в сторону другую.

Заместитель директора Института общественного проектирования.

Мы обсуждали различные модели. Модель, в которой мы живем политически где-то уже около полугода, а может быть и год, во-первых, действительно, задает определенные, достаточно узкие рамки коридора развития. И, во-вторых, эта модель по-своему реагирует на кризисы, коль скоро мы говорим о кризисах. На мой взгляд, мы живем в условиях складывающейся модели государства конкуренции. Эта концепция и реальная модель, пришедшая на смену очень хорошо известному государству развития. Собственно говоря, это то, что мы имеем в виду, когда обращаемся к примерам стран Юго-Восточной Азии. Это ранний период их развития. Это государства, которые стремились просто поднять уровень производства, поднять уровень жизни. Но с самого начала, скажем, по другому пути шла Япония, она начала развивать модель государства конкуренции. В чем отличие? Термин «государство конкуренции» появился одновременно с так называемой глобализацией. Это государство, которое стремится не просто нарастить внутренние ресурсы, как, допустим, это делал Советский Союз на протяжении предвоенного периода, да и, собственно говоря, почти до самого своего конца. Это государство, которое стремится активно встроиться в систему международного разделения труда. Но стремится это сделать особым способом. В отличие от государств классической модернизации, или государств, которые уже в наше время выбирают более свободную модель рыночного поведения, как на внутренних, так и на международных рынках. Государство конкуренции ставит перед собой вполне определенные цели и стремится их достичь очень активным, чрезмерно активным участием государства. Это вот все, что мы видели в Японии, это знаменитое их Министерство торговли и промышленности. Существуют соответствующие Советы в странах Юго-Восточной Азии. И вот, на мой взгляд, мы вступили на этот путь, и, по-моему, это было чисто политическое решение, хотя, по-видимому, это очень спорно. У нас было три пути: путь, который предлагал Мировой банк, который очень вульгаризованно понимают, как путь жить на проценты от нефтяных доходов, тем не менее, что-то такое намечалось. Второй путь – это путь максимального расширения зоны капитализма, зоны действия частного предпринимательства, но не так, как это было в 90-е годы, а современным образом. И при этом частное предпринимательство должно было быть поддержано определением государственных приоритетов, вложениями государства в инфраструктуру, безусловно, активными действиями государства по строительству финансовой системы, которая бы обслуживала эту зону капитализма и сама была бы ее частью. Этот путь предполагает, кроме прочего, значительную вариативность целей и результатов. То есть, непонятно, к чему мы придем, непонятно, куда мы идем, и вектор развития может меняться. Он может обеспечивать быстрый рост, может не обеспечивать. И, наконец, третий путь, мы выбрали третий путь, на мой взгляд, это путь государства конкуренции, это почти плановая экономика, как это и было в классических странах. Сюда можно еще добавить, допустим, Францию, которая занималась примерно тем же самым при де Голле, да и позже. Это путь минимальной вариативности, это единственный путь, который действительно оправдывает появление госкорпораций, неких квази министерств. Больше всего госкорпорации напоминают советские отраслевые министерства, в том числе своим каким-то непонятным, некоммерческим статусом. Да, разница большая, и в обсуждениях мне на это указывали, но я имею в виду, что в современном контексте госкорпорации – это своего рода воссоздание, такая вот реинкарнация отраслевых министерств. И кроме всего прочего, если говорить уже не о политическом выборе, а о политических последствиях, то путь государственной конкуренции предполагает выделение нового правящего слоя. И это не выходцы из среднего класса, если понимать под средним классом эмансипированный от государства слой. Новым правящим слоем при государстве конкуренции является технократическая бюрократия. Главное политическое последствие сделанного политического выбора – это грядущее возвышение технократической бюрократии. Предпринимательство и предпринимательский слой в целом получает тоже значительные возможности для развития, но, скорее, в секторе обслуживания. Но это обслуживание понимается в самом широком смысле, это производство комплектующих и так далее, крупных государственных проектов. Понятно, что там судо, авиа и прочее строительные корпорации не обойдутся без производства комплектующих. На территории России делать это будет частный бизнес. Сомнительно, что эта система обещает много преимуществ рабочему классу, квалифицированному наемному труду в промышленности. Таким образом, я считаю, что успех всего этого проекта зависит исключительно от того, а есть ли в стране достаточное количество технократической бюрократии. Надо заметить, что этот новый игрок, сейчас формирующийся, по-видимому, сыграет роль еще одной силы, наряду с теми двумя известными бюрократическими силами, о которых мы уже много лет говорим. Что их нет, но, по-видимому, они все-таки есть и продолжают между собой конкурировать. Вклинивание между ними технократической бюрократии создает совершенно новую конфигурацию политической конкуренции в правящем слое, правящих элитах. Этот успех зависит от наличия достаточного количества и качества вот этой самой технократической бюрократии в стране. Спасибо.

Спасибо, Михаил Владимирович. Что-то не удалось добавить своим выступлением либерализма в наше обсуждение.

Либерализма, на мой взгляд, удалось, …

Давайте попробуем еще раз. . На вас вся надежда.

Ну, хорошо. Потому что, на мой взгляд, это либеральный слой, он не демократический, но либеральный.

Григорий Алексеевич, пять минут.

Технократический слой никогда не был либеральным. И он подменит поворот рек реальным строительством дорог. Это будет всегда, когда будет технократический слой. Потому что ему это более выгодно, чем создание конкурентной продукции, у него конкурента нет. Но я не об этом. Здесь было сказано очень много умных, мудрых слов. Банковские вообще забили, как будто у нас кризис будет финансовый, а не экономический. Отчет-то он в деталях. Вот в выступлениях было сказано, что выделены были деньги инвестфонда, и они не потрачены. Они не потрачены не потому что они дорогие, и не потому что их некуда использовать. Они не потрачены только потому, что механизмов их траты нет до сих пор. Кроме откатов, других механизмов не существует. Было сказано, что в Сарове куча народу, который может изобрести другую экономику, другую технику, другую технологию. Да, куча народу есть, но при всем том, что они выдадут результат, что получат? Чего каждый из них получит, если он выдаст результат? Тогда директору института лучше всего продавать отчеты, что он и делает, продает отчеты. И здесь мы стоим на пороге кризиса победившей нас бюрократии. Это свой собственный кризис, он совпадает со временем экономического кризиса в Америке. Совпадает, потому что мы могли его не заметить, если цены на нефть росли дальше, и в Америке бы не было кризиса, мы бы его не заметили. Кризис заметен там, внизу.

На прошлой неделе было два интересных решения. Одно решение – меры по борьбе с инфляцией. И через пять минут решение по увеличению минимальной заработной платы в два раза. Конечно, тут Гарегин сказал, что это создание платежеспособного спроса. На самом деле это инфляция, ничего другого. Поэтому я бы хотел сказать о механизмах, и об инструментах. Можно много говорить о приходе к конкурентной стране, от государства конкурентного к государству развития. Не перейдем. Если у нас единственная концессия – это концессия на строительство дороги Москва – Петербург, с 13 по 54-й километр, и только потому, что этот кусок дороги стоит в двадцать раз больше, чем в среднем вся дорога. Дальше механизм понятен. Если на сегодняшний день в законодательстве мы будем продолжать делать ссылку на то, что что-то исполнительная власть во исполнение этого закона нарисует, ничего не нарисует, ей это невыгодно. Поэтому у нас нет ни одного технопарка, все, что строится – это просто здания для их продажи, и к технопаркам не имеет никакого отношения. А посему и инновационная экономика, это модные слова, базируется на хорошем «девелопене» и больше ничем. У нас сегодня нет реальных концессий, нет программы строительства дорог, потому что мы не хотим это выпустить от себя, откаты выпустить от себя. В законе вроде есть, в политической воле нет. То есть, у нас нет политической воли для того, чтобы применять механизмы, которые бы давали возможность людям обогатиться. Конкретным всем людям обогатиться, кто в этом участвует. Технопарков нет, потому что ученые будут богатыми, концессий нет, потому что концессионер будет богатым, государственные корпорации могли бы быть, если их отдать в управление, как реально есть государственная корпорация, отдать управляющей компании. Управляющей компании поставить условие, что при достижении таких-то результатов она получит то-то. Ребята, а вдруг она достигнет, вдруг она будет богатой? О, это неправильно, богатыми будем не мы, а она. И пока нет политической воли, чтобы исполнитель чего-то стал богатым, мы не используем преимущества начавшегося мирового экономического кризиса, мы его просто не используем, а можем использовать. Мы говорим, что у нас нет рабочей силы, а показываем по телевизору, как Федеральная миграционная служба борется с гастарбайтерами, Чтобы из квартир ушли гастрарбайтеры и квартиры стали дешевле, выгоняют оттуда гастрарбайтеров и заваривает квартиры. Это показали. И не заботится Федеральная миграционная служба об увеличении количества легальных рабочих, она заботится о снижении количества нелегальных.

Категорически возражаю. В прошлом году вместе с Федеральной миграционной службой было сделано все для того, чтобы максимально легализовать число людей. Увеличилось примерно в три раза число легализованных гастарбайтеров.

Но пока показывают, как она борется с нелегальными.

Это показывают. Не верьте телевидению.

Во всяком случае, дороговизна рабочей силы выросла очень серьезно из-за отсутствия в Москве квоты. Так что квота кончилась. Квоты во всех регионах кончились в мае месяце, так что, Владимир Николаевич, вы много сделали вместе с Федеральной миграционной службой, но квоты кончились в мае месяце.

Вчера, позавчера дали еще пятьсот тысяч.

Квотировали – это хорошо. Вот дали по кусочку, по капельке, не показали, как взять, а дали. Вот в этом все сегодняшнее государство. Не показать, как взять деньги Инвестфонда, а дать Инвестфонд. Поэтому и выдают к ноябрю, когда на выполнение его остается два месяца. И кто же его возьмет-то в ноябре? Возьмет его в ноябре только тот, кто половину того, что взял, уйдет в откат. Вторая половина – это отчет о проведенной работе.

Друг, называется, взял и обвинил.

Томчин Григораий Алексеевич

Да, друг, поэтому и обвинил. Посему сегодня одна единственная возможность – это законы прямого действия, без ссылок на исполнительную власть. И в законах прямого действия должны быть прописано всё. Поэтому разговоры о том, что бы мы бы дали концессии, но бизнес не обращается, имеет определенную причину. Обычно раньше концессии дает концидент, государство, а бизнес тогда не обращается – дайте мне это вот в концессию, я еще возьму. Бизнес-то возьмет в концессию то, что выгоднее, а не то, что нужно вообще. Поэтому инструменты, еще раз инструменты. И давайте прекратим заниматься только финансами, вопросами – куда перекачать Стабилизационный фонд. Перекачаем туда или обратно, это пускай Центробанк занимается и Минфин. А вот инструменты, как взять, тогда и дадут. Спасибо. Я добавил либерализма?

Спасибо за каплю либерализма. Некипелов.

Вице-президент РАН, академик, профессор.

Спасибо. Вот мне кажется, что мы в последнее время стали использовать некие слова с таким очень расширенным толкованием, например, понятие кризиса. Можно, конечно, охарактеризовать процессы, которые нас беспокоят, как кризис, но тогда надо кризис определить именно таким образом, и от этого отталкиваться. Но если мы исходим из более-менее нормального, обычного, традиционного понимания кризиса, то, по-моему, сегодня говорить об экономическом кризисе в России не стоит, хотя проблем, беспокоящих нас, от этого меньше не становится. Очень правильно, что самое серьезное внимание обращается на то, что происходит в мировой экономике. Там, с моей точки зрения, происходят две очень важных вещи. Одна, о чем и говорилось, это очень серьезный финансовый кризис, потенциально опасный и для нас. Я потом коротко скажу об этом. Но есть и другая составляющая. Яков Паппэ упоминал события начала 70-х, а потом конца 70-х – начала 80-х годов. Складывается такое впечатление, что мировая экономика столкнулась с новой волной стагфляционного шока. То есть, одновременно нарастают инфляционные процессы, не только у нас, хотя у нас может быть это наиболее ярко выражено, но нарастают и там. И, во-вторых, все-таки замедляются темпы роста. Мы часто говорим о том, и, наверное, в каком-то смысле надо считаться с возможностью такого развития событий, о том, что цены на нефть рано или поздно упадут, и мы должны это принимать во внимание. Все так, но, с другой стороны, не исключен и другой сценарий, о котором сегодня тоже упоминалось. В принципе, мы имеем дело вообще с переходом этих цен на новый уровень. Они могут колебаться выше или ниже, еще недавно мы не могли представить, что они через сто долларов вообще когда-то перевалят, они перевалили очень легко и очень быстро. Плюс ко всему ясно видны процессы, связанные с резким сокращением роста запасов в мире. Многие крупнейшие нефтяные компании, эффективные нефтяные компании начинают увеличивать выплаты дивидендов, а отчасти даже переводить капитал в другие отрасли, что свидетельствует о том, что в этой сфере никаких кардинальных снижений цен, и не будет. Значит, если глобальная экономика попала в пору такого стагляции, и одновременно еще испытывает шок со стороны спроса быстро развивающихся Китая, Индии, Бразилии. Такое сочетание факторов, действительно, делает ситуацию достаточно серьезной для мировой экономики. А как мы здесь выглядим? Мне кажется, что потенциально мы относимся к числу тех, кто мог и должен был выиграть. Но существуют очень серьезные риски. Выиграть просто в силу того, что изменение пропорций, цены, выгодны для нас, так уж получилось. Теперь что у нас происходит? Это второй вопрос, который был сформулирован, как мы должны использовать и должны использовать накопленные финансовые ресурсы. Вообще-то говоря, у нас оказалась отработанной очень оригинальная система, когда Центральный банк в последние годы сосредоточился исключительно на торгетировании курса рубля, и, исходя из этого, осуществлял интервенции на валютном рынке, главным образом, закупая, конечно, валюту на этом рынке. А основные функции денежных властей фактически выполняла все это время и выполняет сейчас исполнительная власть, как это ни парадоксально. Именно она при помощи налогов стерилизует денежную массу и, таким образом, стремится достичь того уровня денежного предложения, который бы держал в каких-то приемлемых рамках инфляцию. И, вообще-то говоря, это очень интересная находка. Она даже чисто теоретически очень интересная, потому что дает, благодаря такому распределению функций, обычно считающуюся несуществующей возможность торгетировать реальный валютный курс. В любом учебнике можно прочесть, что вы либо торгетируете инфляцию, либо торгетируете курс, либо номинальные денежные предложения, но нельзя торгетировать сразу и то, и другое. Но в силу такого разведения, оказывается, что достаточно точно нужно торгетировать траекторию, в том числе и реального валютного курса. Есть обратная сторона у этой схемы. И вот к ней, по-моему, и нужно предъявлять серьезные претензии. Понятно, что в случаях, когда Центральный банк занимается масштабными закупками валюты, его резервы растут. Интересно, что все это время, несмотря на обращение к Центральному банку о том, что вообще-то существуют какие-то оптимальные уровни валютных резервов, не с точностью там до миллиона долларов, даже до миллиарда долларов. Существуют или нет? Принципиально ответа нет, «вот сколько есть, столько и хорошо». Недавно казалось, что сто миллиардов – это огромная величина. Поэтому, если исходить из того, что есть оптимальная величина резервов, с точки зрения задач регулирования валютного рынка, ее по-разному можно определять, но если нынешний уровень запасов больше, чем эта величина, то можно говорить, условно, об избыточных валютных резервах. Избыточных в смысле тех задач, которые классически стоят перед валютными резервами. Дальше возникает следующий вопрос: можно ли эффективно эти резервы использовать? Не мифический Инвестиционный фонд, извините, Стабилизационный, а в дальнейшем производные от него, а валютные резервы, которые представляют реальные требования, которые у страны есть к эмитентам соответствующих валют. В первую очередь, к Соединенным Штатам Америки. Можно ли их эффективно использовать, не подрывая макроэкономическую стабильность, ради которой, собственно говоря, вся эта схема и изобреталась. Я уже четыре года пытаюсь проводить мысль, что это можно делать, и, с моей точки зрения, нужно делать. И очень жалко, что этого не делается. Причем, это можно и нужно делать, как на сугубо коммерческой основе, путем предоставления на, я подчеркиваю, сугубо коммерческой основе, долгосрочных валютных кредитов на модернизацию производства, именно валютных кредитов, связанных с импортом соответствующих технологий и оборудования. То есть, не увеличивая денежные предложения рублевые ни насколько. Ну, я уж не говорю, поскольку это не очень модно, можно частично использовать и в централизованном режиме, скажем, для решения таких вопросов, например, как переоснащение приборной базы науки, начну с лоббирования, переоснащения государственной медицины и так далее. Но я подчеркиваю, можно это делать сугубо на коммерческой основе. И теперь к вопросу об использовании слов в таких необычных смыслах. Например, мы в последнее время все чаще слышим, в том числе и от представителей исполнительной власти, о том, что сейчас в связи с ростом расходов бюджета, политика бюджетная, финансовая политика становится мягкой или даже чрезмерно мягкой и так далее. Понимаете, надо пояснить, что имеется в виду. Нигде в мире никто и никогда не считал мягкой политику бюджетную, сопровождающуюся профицитом бюджета. Ну, нет нигде в мире. Почему у нас это происходит? Это можно понять, но только об этом надо говорить, потому что когда мы некорректно используем термины, мы потом сами себя запутываем. Конечно, можно сказать, что в силу того, что у нас исполнительная власть стала важнейшим инструментом проведения денежной политики, в рамках той схемы, то нужно при определении степени мягкости политики не просто вычитать из доходов бюджета расходы, а вначале из доходов вычитать те доходы, которые стерилизуются. То есть, доходы, которые к бюджетной политике, строго говоря, отношения в классическом варианте не имеют. Поэтому угрозы, которые идут от финансового кризиса, для нас связаны не с оттоком капитала из страны, а вообще с перспективой достаточно большого притока. Кстати говоря, по некоторым оценкам он уже начался, приток спекулятивного капитала в страну. И я должен сказать, что мои беседы тоже с представителями крупных международных инвесторов говорят о том, что интерес, как у спекулятивных инвесторов, так и у тех, кто собирается осуществлять прямые инвестиции, к России растет. С одной стороны, это хорошо, с другой стороны, это заставляет нас, как мне кажется, быть очень внимательным и желательно принимать соответствующие решения к тому, чтобы не испытать те тяжелые последствия, которые иногда сопровождают массовое движение спекулятивного капитала. Вот к этой части движения капитала надо быть очень внимательными, потому что сегодня они могут очень активно в страну приходить, тем самым, действуя в сторону повышения курса рубля. Поэтому я не очень понимаю, когда говорят о предстоящей девальвации рубля, мне это не очень понятно, как это и почему будет происходить, когда приток денег в страну не ослабевает. Помимо всего прочего, возможны и какие-то варианты столь же неожиданного и оттока. И такие спонтанные движения очень опасны. Вся практика мировая показывает, и к этому надо быть готовыми. Спасибо.

Спасибо. Поскольку предыдущие ораторы ни один из них не соблюдал регламента, а записавшихся очень много, мы переходим на трехминутный регламент. Я очень прошу вас, коллеги.

Реплика без микрофона

Надо соблюдать, но у нас либеральный клуб. И все-таки мне бы хотелось, чтобы мы были все ближе к заданной тематике, и чтобы мы, вот Александр Дмитриевич показал пример, он просто на вопросы отвечал. Чтобы выступающие выбирали какой-то один вопрос и пытались какую-то линию создавать, какой-то поток, задаваемый нашим клубом «4 ноября». Алексей Эдуардович Титков, шеф-редактор еженедельника «Российские вести», пожалуйста.

Шеф-редактор федерального еженедельника «Российские вести»

Я постараюсь уложиться. Собственно, из всех докладов я выделил фразу коллеги Дискина относительно того, что отделить агнцев от козлищ. У меня возникает вопрос: а что мы будем делать, когда там в вашингтонском обкоме все-таки решат отделить агнцев от козлищ? Вопрос в том, что …

Это не совсем так, это овец от козлищ, а агнцы возляжут рядом со львами.

Так вот, что же произойдет, когда в Вашингтонском обкоме так сделают? И там существует определенный и очень интересный симптом, они уже отделили ипотечное муниципальное кредитование от всего остального. То есть, уже существует два кошелька. Когда подобная система двух кошельков распространится и на всю остальную финансовую систему, у нас начнется кризис. На этот вопрос, собственно, никто не ответил. Кроме того, существует другая тема, пока что весь российский рынок зарабатывал только в Америке, инструмент существует только там. Нигде никаких других инструментов не изобрели. И пока их не предвидится. И вот когда нам скажут, что нужно помочь Америке расплатиться с ее долгами, дабы эти инструменты еще раз появились, вот тогда у нас тоже начнется кризис. Вот такие вопросы я бы хотел задать и услышать на них ответ.

Спасибо. Константин Кузин, выдающийся предприниматель, а также выдающийся организатор деятельности клуба «4 ноября» в городе Ростов-на-Дону. Вот выдающихся организаторов региональной деятельности не пускают к столу. Мы учтем в следующий раз это, извините нас.

Депутат Законодательного Собрания Ростовской области, руководитель Ростовского филиала Клуба политического действия «4 ноября», генеральный директор ООО "Мегаполис".

Уважаемые коллеги, очень интересная дискуссия. Я хочу высказать свое мнение, может быть, немножко отличное от того, что здесь говорили. Если мы говорим о кризисе, то я согласен абсолютно, что экономический кризис нас не ждет. Но мы находимся в управленческом кризисе со стороны менеджмента, как государства, и давно там находимся. А с точки зрения мирового кризиса, мы просто не используем те возможности, которые у нас сегодня есть. Если говорить о рынке, то глобального рынка под названием «Россия» у нас сегодня нет, к сожалению. И у нас нет технологий, производства полностью изношены. И абсолютно отсутствует рынок труда. У нас есть кластерная экономика, у нас есть кластер энергетики, кластер коммуникаций, кластеры, наверное, существуют в области металлургии и холдинговая конкуренция. Вот там есть рыночные отношения. Я, например, ни разу не слышал, чтобы на рынке труда президент какой-нибудь нефтяной компании возглавил текстильный холдинг. Это абсолютный нонсенс. Если в других западных странах что-то происходит в машиностроении, то это отражается на всем рынке. У нас, к сожалению, этого не существует.