Западня для императора (стр. 3 )

Он не мог знать, что были люди в России, которые сделали всё, чтобы именно так он и предполагал.

Как и не знал, что именно в этот день трое приближённых Александра I – адмирал Александр Семёнович Шишков, граф Алексей Андреевич Аракчеев и флигель-адъютант Александр Иванович Чернышёв – подали царю записку. В ней они обосновывали необходимость обращения к русскому народу с манифестом о всеобщем ополчении, придававшем борьбе с Наполеоном характер народной, священной, Отечественной войны.

Но император сразу не принял идею Отечественной войны. В те дни он был поглощён идеями прусского военного теоретика барона Карла и поверил в его план военных действий, основанный на занятии укрепленного Дрисского лагеря. Этот кабинетный план принятого на русскую службу пруссака император пытался проводить в жизнь в первые дни войны. Но скоро выяснилось, что план Фуля далёк от сложившейся реальной обстановки. Мало того, идеи Фуля разрушали весь стратегический замысел русского военного министра и невольно вносили дополнительную сумятицу и так свойственную первым дням войны. План Фуля был отвергнут на военном совете лишь 1 июля.

Кстати

Именно те первые двадцать дней войны, когда император был очарован идеями барона Карла и были восприняты современниками и многими историками, как свидетельство отсутствия какого-либо вразумительного плана ведения войны с агрессором.

И всё-таки император Александр I согласился с необходимостью придать войне характер народной, священной и Отечественной. Как и вновь согласился не мешать стратегическим замыслам Барклая.

6 июля был обнародован манифест о наборе в ополчение для пополнения русской армии.

Манифест императора Александра I ко всему народу о всеобщем вооружении гласил: «Неприятель вступил в пределы наши и продолжает нести оружие свое внутрь России, надеясь силой и соблазнами потрясть спокойствие великой сей державы. Он положил в уме своем злобное намерение разрушить славу ее и благоденствие. С лукавством в сердце и лестью в устах несет он вечные для нее цепи и оковы. Мы, призвав на помощь Бога, поставляем в преграду ему войска наши, кипящие мужеством попрать, опрокинуть его и то, что, останется неистребленного, согнать с лица земли нашей. Мы полагаем на силу и крепость их твердую надежду, но не можем и не должны скрывать от верных наших подданных, что собранные им (то есть неприятелем) разнодержавные силы велики и что отважность его требует неусыпного против нее бодрствования. Сего ради, при всей твердой надежде на храброе наше воинство, полагаем мы за необходимо нужное собрать внутри государства новые силы, которые, нанося новый ужас врагу, составляли бы вторую ограду в подкрепление первой и в защиту домов, жен и детей, и каждого, и всех…».

С момента подписания манифеста война становилась народной, Отечественной.

Манифест был прочитан во всех церквях, собраниях, сходках по всей территории империи. Кроме ополчений, формировались резервные войска во Владимире, Москве и Калуге.

Сразу после обнародования манифеста, Александр I отбыл в Петербург. “Поручаю вам мою армию, — сказал император Барклаю де Толли. — Не забывайте, что у меня нет другой, и пусть эта мысль никогда вас не покидает”.

Вместе с императором отбыла и многочисленная свита, которая сильно затрудняла нормальную штабную и оперативную работу армии при 1-й Западной армии Барклая де Толли.

Лишь с отъездом Александр I в Петербург, военный министр и главнокомандующий получил возможность в полной мере осуществлять свой план ведения войны с Наполеоном. То есть, уклоняться от генерального сражения и отступать вглубь страны, чтобы не подвергать армию опасности поражения, ослабить превосходящие силы противника и выиграть время, чтобы подготовить свежие войска и ополчение.

Как и предполагалось русским военным министром, несмотря на отсутствие больших сражений, наполеоновская армия медленно и неуклонно несла человеческие потери во время движения к Москве.

Преследуя русских, французы были вынуждены делать непривычно большие переходы. Тяготы бесконечных переходов усугубляли скверные русские дороги, хуже которых французы ещё не видели. Проблемы с провиантом приводили к росту болезней, которые косили ряды "великой армии" сильнее, чем все виды неприятельского сражения. Страдая от голода, жажды, болезней, досадуя на непокорность местного населения, наполеоновские солдаты чинили грабежи и насилие, мародерствовали, настраивая русский народ против себя. Подсчитано, что от Немана до Витебска Наполеон потерял более 150 тысяч человек. Первый этап войны выявил, насколько внутренне условны, на самом деле, два столь, казалось бы, жестоко осязаемых, решающе важных для каждого понятия – Поражение и Победа. Насколько зыбки между ними границы.

Вечером 11 июля, когда император Александр приближался к Москве, у села Фили его встретила толпа народа во главе со священником Гавриловым.

12 июля с раннего утра народ повалил в Кремль, который не мог вместить всех желавших увидеть царя: все кровли, соседние улицы, вся Красная площадь были переполнены.

В Кремле в дверях Успенского собора императора встретил заменявший больного митрополита Платона архиепископ Августин. Он произнёс по поводу начавшейся войны с Наполеоном слово, закончив его так: "С нами Бог, разумейте языцы и покоряйтеся, яко с нами Бог!"

После встречи с императором в Слободском дворце московское дворянство обещало выставить восемьдесят тысяч ополчения, а пожертвования купечества и дворянства на первых порах дали тринадцать миллионов. Впоследствии эта цифра увеличилась до ста миллионов рублей, а число ратников до трёхсот тысяч человек.

После отъезда Александра в Петербург, Москва стала усиленно готовиться к борьбе с грозным завоевателем. Во главе этой подготовки стоял военный губернатор и главнокомандующий Ростопчин.

Кстати

Главных должностей в Москве тогда было три: глав полиции, гражданский губернатор и военный губернатор.

Обер-полицмейстером в 1812 году был Пётр Алексеевич Ивашкин. Должность гражданского губернатора занимал Николай Васильевич Обресков, а военным губернатором был Федор Васильевич Ростопчин.

Исторический портрет

родился в 1763 году в Орловской губернии. В 1799 был назначен «первоприсутствующим» в коллегии иностранных дел и до 1801 года фактически руководил её деятельностью. Незадолго до убийства Павла Петровича Ростопчин в феврале 1801 года подвергся опале. В мае 1812 года назначен главнокомандующим, военным губернатором в Москве.

С началом Отечественной войны 1812 года собирал пожертвования и содержал добровольцев. Он был автором антифранцузских афиш, в которых преуменьшал силы французов, выставляя их в карикатурном виде.

В 1814 году Фёдор Ростопчин оставил пост московского генерал-губернатора. Был назначен членом Государственного совета. С 1823 года в отставке.

В июльские дни 1812 года Фёдор Васильевич развернул беспримерную по масштабам патриотическую агитацию. Ростопчинские афиши, призывавшие не бояться неприятеля, пользовались огромной популярностью.

Фёдор Васильевич почти ежедневно писал "Дружеские послания главнокомандующего в Москве к жителям её", которые в виде афиш разносились по домам горожан, страшившихся наполеоновского нашествия.

Ростопчин с самого начала войны внимательно отслеживал возможность военной опасности для города. Первоисточником таких выводов для него являлись сводки боевых действий, личная переписка с Барклаем де Толли и Багратионом.

14 августа граф между Сухаревской башней и Спасскими казармами произвёл смотр отряда московского ополчения. Центром формирования "военной силы" были Хамовнические казармы. Здесь размещался сборный пункт Московского народного ополчения. Москва и Московская губерния дали наибольшее число ополченцев. Каждые 10 человек из 100 крепостных ушли в ополчение. Начальником Московского ополчения был назначен боевой генерал Ираклий Иванович Марков (Морков), сподвижник Александра Васильевича Суворова.

С приближением русской армии, Москва оказалась главной базой её снабжения оружием и продовольствием. Сам Ростопчин активно вынашивал идею народной битвы у стен древней столицы. Не получая от командования никаких указаний насчёт судьбы города, генерал-губернатор начал эвакуацию государственного имущества и учреждений.

Смоленский излом

Не только армия, но и генералитет, не знали о планах Барклая по выматыванию противника. Поэтому напряжение, возникшее в войсках, грозило перерасти в нечто большее. Пример тому, знаменитое письмо Багратиона, которое практически дословно цитирует в своём романе и Лев Николаевич Толстой. Всё произошло в первых числах августа после сражения у Смоленска.

Без мало два месяца Наполеон старался вынудить русских дать генеральное сражение. Но всякий раз части русской армии, которые, вроде бы, всю ночь готовились к этому самому сражению, утром бесследно исчезали. Генеральное сражение стало навязчивой идей императора, а не желании русских дать это самое сражение, приводило французского императора в бешенство.

С рассветом Наполеон 5 августа выехал в поле, вновь ожидая выхода русской армии для генерального сражения. Но со стороны Смоленска не было никакого движения. Наполеон разослал приказания атаковать город.

В восемь утра разгорелся бой. Наполеон бросил на штурм города сразу три корпуса – Нея, Даву и Понятовского. Путь им преградили полки Дмитрия Сергеевича Дохтурова, Петра Петровича Коновницына и принца Евгения Вюртембергского. Потери французов достигли 20 тысяч.

Но и здесь у Смоленска не произошло генерального сражения, о котором так мечтал Наполеон.

Воодушевленные героизмом русских солдат и офицеров и частными успехами, многие военачальники настаивали на переходе в наступление.

Однако, Барклай, взвесив всё, решил продолжать отступление. В ночь с 5 на 6 августа Барклай де Толли приказал оставить Смоленск.

Дмитрий Сергеевич Дохтуров, прикрывавший отход русских армий из Смоленска, продержался весь день. Его полки ушли из города ночью, унося с собою чудотворный образ Смоленской Божией Матери. С тех пор эта икона сопровождала русскую армию во всех походах 1812–1814 годов.

Наполеон въехал в Смоленск на белом коне через Никольские ворота. Никто из русских не встретил его, не пришёл к нему на поклон, не принёс ключей от города. Жители ушли вместе с армией.

Генерал от инфантерии, князь Пётр Иванович Багратион, как и многие в армии считал, что отступать из Смоленска было нельзя. Он писал из Михайловки, на Смоленской дороге, графу Алексею Андреевичу Аракчееву: «Я думаю, что министр уже рапортовал об оставлении неприятелю Смоленска. Больно, грустно, и вся армия в отчаянии, что самое важное место понапрасну бросили. Я, с моей стороны, просил лично его убедительнейшим образом, наконец, и писал; но ничто его не согласило… Скажите, ради Бога, что наша Россия — мать наша — скажет, что так страшимся, и за что такое доброе и усердное Отечество отдаем сволочам и вселяем в каждого подданного ненависть и посрамление? Чего трусить и кого бояться? Я не виноват, что министр нерешим, трус, бестолков, медлителен и все имеет худые качества. Вся армия плачет совершенно, и ругают его насмерть...».

8 августа император Александр, после трёхдневного колебания, согласился с предложением Чрезвычайного комитета и подписал указ о назначении главнокомандующим русскими армиями князя Михаила Илларионовича Голенищев-Кутузова.

Главнокомандующий Кутузов

17 августа 1812 года у деревни Царёво-Займище объединённая русская армия встретила нового главнокомандующего – князя Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова.

За два месяца отступления армия отошла от государственной границы более, чем на 800 километров. До Москвы оставалось около 150 километров.

Все ждали от нового главнокомандующего главного – приказа дать генеральное сражение и начать наступление. Но неожиданно для всех Кутузов приказывает продолжить отступление.

Пройдет время, и историки назовут это его решение отвести 1-ю и 2-ю Западные армии ещё дальше, вглубь России гениальным. Ведь Кутузов учитывал значительное превосходство наполеоновской «великой армии» и отсутствие у своей армии подготовленных резервов. А сегодня можно и нужно говорить о том, что новый главнокомандующий, посвящённый в стратегический план своего предшественника, очень удачно продолжил начатое Барклаем де Толли.

23 августа главные силы 1-й и 2-й армий вышли на поле между Старой и Новой Смоленской дорогами. В центре поля находилось село Бородино.

Уже на следующий день разыгрался ожесточённый бой на передовых укреплениях у села Шевардино. К вечеру русские оставили позицию у Шевардинского редута.

26 августа состоялось Бородинское сражение. Ранним утром первое, о чём спросил своих маршалов Наполеон, на месте ли русские части.

Сражение началось с нападения французов на село Бородино, на правое крыло 1-й армии Барклая-де-Толли. Битва шла особенно ожесточенно на левом фланге, где Багратионовы флеши переходили из рук в руки. Не сумев смять левый фланг русских, после перегруппировки сил Наполеон нанёс удар в центр русской позиции – там на холме находилась батарея Раевского. Французы назвали эту высоту “курганом смерти”. К вечеру им удалось занять лишь деревню Семеновская да Утицкий курган, которые к ночи они вынуждены были оставить.

Потеряв при Бородинечеловек, Наполеон не сумел добиться главного – разгрома русской армии. Но и потери русских были страшными – околочеловек.

Ночью Кутузов отдал приказ отвести войска на шесть верст назад, к Можайску. В 6 часов утра, русская армия снялась с позиции и тихо, чтобы французы заметили это не раньше 10 часов, начала отступление.

Мало, кто знает

Удивительным памятником погибшим в Бородинском сражении стал Бородинский хлеб.

На поле боя пал смертью храбрых Александр Алексеевич Тучков 4-й . Его жена Маргарита, урожденная Нарышкина, безуспешно искала тело погибшего мужа. Коновницын прислал Маргарите Михайловне в помощь письмо с описанием роковых минут Александра Тучкова и схемой, на которой крестиком пометил место гибели героя.

поняла, что ей не суждено устроить могилу мужа, она выстроила на месте его гибели небольшую часовню. Через несколько лет Тучкова решила выкупить землю у трёх помещиков села Бородина, чтобы построить церковь. Но те отдали её даром. Так на месте флешей возник Спасо-Бородинский храм. Затем основала здесь женский монастырь.

Спустя сто лет в 1913 году поэт Марина Цветаева увидела портрет Александра Алексеевича Тучкова и написала одни из самых проникновенных стихотворений «Генералам двенадцатого года»:

Вы, чьи широкие шинели
Напоминали паруса,
Чьи шпоры весело звенели
И голоса,

И чьи глаза, как бриллианты,
На сердце вырезали след,-
Очаровательные франты
Минувших лет!

Одним ожесточеньем воли
Вы брали сердце и скалу,-
Цари на каждом бранном поле
И на балу.

Вас охраняла длань господня
И сердце матери,- вчера
Малютки-мальчики, сегодня -
Офицера!

Вам все вершины были малы
И мягок самый черствый хлеб,
О, молодые генералы
Своих судеб!

Ах, на гравюре полустертой,
В один великолепный миг,
Я видела, Тучков-четвертый,
Ваш нежный лик.

И вашу хрупкую фигуру,
И золотые ордена:
И я, поцеловав гравюру,
Не знала сна:

О, как мне кажется, могли вы
Рукою полною перстней,
И кудри дев ласкать - и гривы
Своих коней.

В одной невероятной скачке
Вы прожили свой краткий век:
И ваши кудри, ваши бачки
Засыпал снег.

Три сотни побеждало - трое!
Лишь мертвый не вставал с земли.
Вы были дети и герои,
Вы все могли!

Что так же трогательно-юно,
Как ваша бешеная рать?
Вас златокудрая Фортуна
Вела как мать.

Вы побеждали и любили
Любовь и сабли острие -
И весело переходили
В небытие.

Маргарита Тучкова оставила жизнь мирскую и стала игуменьей Спасо-Бородинского монастыря, приняв каноническое имя Мария.

Особенная обязанность бородинских сестер -- молиться о винах, на крови которых поднимался и рос монастырь, изначально была поставлена во главу угла матушкой настоятельницей. По её же предложению и духовенство окрестных сел каждый год 26 августа стало собираться в Спасский храм для соборного поминовения всех воинов, погибших в Бородинской битве. Панихида и крестный ход в этот скорбный день постепенно вошли в традицию.

26 августа 1839 года, когда на Бородинском поле впервые официально праздновалась годовщина сражения, оценка трудов вдовы генерала Тучкова прозвучала из уст императора Николая I, открывавшего Главный монумент на батарее Раевского: "Мы поставили памятник чугунный, а вы предупредили нас, поставив бессмертный христианский памятник". Государь говорил о церкви Спаса Нерукотворного и огоньке неугасимой памяти, которой затеплила на поле ратного подвига игуменья Мария.

Здесь то, в Спасо-Бородинском монастыре и стали выпекать Бородинский хлеб, который удивительным образом соединял сладость любви и горечь потери.

Москва–Бородино

Уже на следующих день после прибытия в расположение армии нового главнокомандующего – Кутузова, то есть, 18 августа, генерал-губернатор Москвы Ростопчин отдаёт распоряжение о начале подготовке к эвакуации некоторых казённых ведомств, оговариваясь, что вывоз имущества следует начать после особого распоряжения.

Кутузов писал Ростопчину: «Все движения были до сего направляемы к сей единой цели и к спасению первопрестольного града Москвы, — да благословит всевышний сии предприятия наши...». Кутузов старательно избегал вопроса об участи Москвы, ограничиваясь лишь выражением намерений. В том числе, и по оказанию обеспечения провиантом.

Ростопчин немедленно ответил Кутузову: «По извещению Вашей светлости я приступил тотчас к изготовлению сухарей и могу на один месяц напечь и изготовить с доставлением на 120 тысяч, то есть, 30 тысяч четвертей муки». Позже граф вспоминал, что каждое утро к армии отправлялись по 600 телег, нагруженных сухарями, крупой и овсом.

Несмотря на то, что Кутузов продолжал молчать об эвакуации 23 августа Фёдор Васильевич Ростопчин отдал приказ об эвакуации Московского университета.

Сразу после Бородинского сражения в Москву вошли обозы с ранеными.

Обозы с ранеными останавливались недалеко от Дорогомиловской заставы, там, где Можайский тракт ближе всего подходил к старому Дорогомиловскому кладбищу. В молчании снимали с телег тех, кому уже не суждено больше кричать " ура" и идти в атаку на врага в едином строю с товарищами. Хоронили их в общей могиле под отпевание служителей кладбищенской церкви. Так появилась на Дорогомиловском кладбище братская могила 300 русских воинов, умерших от ран, полученных в Бородинском сражении. Это к ним, героям Бородина, оставшимся в живых и погибшим в бою, обращены слова Кутузова: " Сей день пребудет вечным памятником мужества и отличной храбрости российских воинов, где вся пехота, кавалерия и артиллерия дрались отчаянно. Желание всякого было умереть на месте и не уступить неприятелю. Французская армия под предводительством самого Наполеона, будучи в превосходнейших силах, не превозмогла твердость, духа российского солдата, жертвовавшего с бодростию жизнею за свое отечество".

Кстати

Очевидец происходящего после Бородино в первопрестольной Сергей Николаевич Глинка, считавший себя “первым ратником Московского ополчения” так писал о поступлении раненых в Москву: “Гробовая равнина Бородинская вдвигалась в стены Москвы в ужасном, могильном своем объеме”. Раненых раскладывали на плащах, шинелях, на соломе и прямо на земле на Смоленском рынке. напишет книгу «Русские в доблестях своих в вере, верности и в любви своей к престолу и Отечеству».

Мало, кто знает

30 августа в Арбатском театре давали последний перед нападением французов спектакль – “Семейство Старичковых”. Публика состояла почти из одних военных. Театр стал одним из первых сгоревших зданий.

Архив Комитета для управления город­ских повинностей перед входом в Москву французов был перенесён на хранение в каменный дом начальника комитета А. А. Пет­­рова-Соколова. Этот дом не сгорел, но был частично разграблен, многие документы утрачены. Случайно уцелели лишь два генеральных плана Москвы 1810 года. Один из этих документов сохранился до настоящего времени и находится в Военно-историческом архиве в Москве.

В понедельник утром второго сентября армия снялась с позиции и через Москву отправилась на Рязанскую дорогу.

Арьергард Милорадовича должен был по возможности задерживать неприятеля, чтобы дать армии пройти через Москву; а Винценгероде двинуться на Ярославскую дорогу.

После того, как русские войска оставили Москву, она сразу же загорелась в нескольких местах. Главнокомандующий Ростопчин отдал приказ москов­скому полицейскому приставу П. Вороненко “стараться истреблять всё огнем”, и пристав с вверенными ему людьми исполнял этот приказ “в разных местах по мере возможности до 10 часов вечера”.

В тот же день, оставляя Москву, приказал сжечь все склады и магазины с жизненно необходимыми припасами и оружием. Около пяти часов вечера отряды наполеоновской армии заняли Кремль. В городе началось невиданное мародерство, в котором принимали участие даже французские генералы.

«Москва, спалённая пожаром…»

3 сентября, во вторник Наполеон I, не дождавшись на Поклонной горе депутации городских властей, въехал в горящую Москву

Вступив в Москву, Наполеон надеялся, наконец, подписать мирный договор. На своих условиях.

Москва была взята, как бы, в качестве гигантского заложника. Этот заложник давал гарантии того, что Петербург пойдёт на мирные переговоры.

Перед Наполеоном зияли распахнутые восточные врата. Можно было идти куда угодно: на Волгу, на Кавказ, в Индию, в Сибирь.

Как раз в это время, с 3 сентября русская армия совершала тарутинский марш-маневр. Манёвр заключался в том, что русская армия, отступая по Рязанской дороге, внезапно ночью круто повернула на запад и перешла на Калужскую дорогу, совершенно исчезнув из вида французской армии. Два полка казаков по-прежнему шли Рязанской дорогой, создавая видимость аванпостов русской армии. Лишьсентября французы убедились в исчезновении русских. Тем временем, армия по Калужской дороге вышла в район Тарутина.

Этот фланговый марш позднее был назван Тарутинским маневром, которым были прикрыты дороги, идущие в южные губернии.

После входа французов в Москву война, казалось, стихла. Внезапно. И силы, задействованные в войне, застыли в самом фантасмагорическом расположении. В эти дни совершенно немыслимо было предполагать: что же будет дальше?

Наполеона предупреждали: уже скоро может перейти в наступление враг более опасный, чем русская армия, – зима. И, что именно на морозы и рассчитывают русские. Но Наполеон был уверен – русские пойдут на переговоры, и его разведка это подтверждала.

А разведке Наполеон доверял.

Но к этому времени Михала Сокольницкого бывшего единоличным руководителем военной разведки сумел потеснить его конкурент ставленник МИДа Лелорнь д'Идевиль. Борьба ведомств закончилась в пользу представителя МИД – бумажная работа одержала победу над оперативной деятельностью. Упадок влияния Сокольницкого на дела разведки был связан с усилением отрицательного отношения самого Наполеона к полякам, в целом, из-за несбывшихся обещаний и прогнозов на 1812 год. Но главная причина "поражения" Сокольницкого была связана с неудачами "специальной службы", его неумением эффективно организовывать разведывательную деятельность и анализировать получаемую информацию. И понятно, что в эти «неудачи» внесла свою немалую лепту русская разведка.

Французы продолжали грабежи в первопрестольной. Был разграблен Новоспасском монастырь и исчезли многие родовые могилы. Захватчики без зазрения вскрывали их, надеясь поживиться оставленными там сокровищами.

Кстати

Рождественский монастырь, который основала в 1386 году княгиня Мария Кейстутовна, мать героя Куликовской битвы князя Владимира Серпуховского, французы не разграбили, хотя и заходили в него. По легенде, они хотели сорвать богатый оклад с чудотворной Казанской иконы Божией Матери. Один из солдат бросился к образу, но тут же сильно поранился и больше не мог сдвинуться с места. Поражённые этим, остальные захватчики побежали вон из монастыря.

В тылу врага

Москва, захваченная врагом, естественно, оставалась в поле зрения русских спецслужб.

Война 1812 года выдвинула плеяду славных разведчиков. К сожалению, многие из них забыты. Достаточно назвать Александра Самойлович Фигнера. О таких, как Александр Фигнер, сегодня говорят разведчик-нелегал.

Среди хаоса, царившего в Москве, никто не обращал внимания на молодого французского офицера, спокойно расхаживающего в толпе мародеров. Никто не догадывался, что это был  офицер русской армии, разведчик Александр Фигнер. Днём он непринужденно общался с наполеоновскими солдатами и офицерами, а ночью вместе с соратниками осуществлял диверсии – поджоги, подрывы. Ему удавалось перехватывать и курьеров, направляемых в Париж с донесениями.  

О том, что происходило в захваченной Москве, русское командование узнавало, в том числе, и из регулярных донесений Фигнера.

«Это человек необыкновенный, я такой высокой души не видел. Он фанатик в храбрости и патриотизме», – написал Михаил Илларионович Кутузов об Александре Самойловиче Фигнере.

Исторический портрет

Александр Самойлович Фигнер, потомок старинного немецкого рода, появившегося в России при Петре I. Он родился в 1787 году. В Петербурге учился в знаменитой Петришуле. В 1805 году успешно окончил артиллерийский кадетский корпус, был выпущен артиллерийским офицером и в том же году отправился с экспедицией на остров Корфу, а затем в Милан. Там за короткий срок блестяще выучил итальянский язык. И это пригодилось ему во время  войны с Наполеоном, когда ему приходилось выдавать себя за негоцианта-итальянца.

Боевое крещение Александр Фигнер получил ещё во время русско-турецкой войны. В 1810 году, уже в чине поручика, принял участие во взятии крепостей Туртукая и Рущука. В последней кампании вызвался на опасную вылазку, измерив глубину рва вокруг крепости Рущук, за что получил орден святого Георгия 4-ой степени. Раны, полученные в турецкую кампанию, вынудили Александра Фигнера временно оставить военную службу. Он даже подумывал об отставке, когда войска Наполеона перешли российскую границу. Грянула война, и штабс-капитаном артиллерии Фигнер снова встал в строй.

После Бородино он по заданию русского командования возглавляет небольшой партизанский отряд. Фигнер со свои партизанским, а по сути, диверсионным отрядом нередко попадал в сложнейшие, рискованные, поистине драматические ситуации и всегда выходил из них с честью. Наполеон назначил за его голову самое большое вознаграждение.

Одним из приёмов Фигнера был образ итальянского парикмахера. Он проникал к старшим офицерам и генералам, и в процессе бритья приставлял бритву к горлу и выведывал военные секреты, ну, а дальше по обстановке. И совсем лихую разведывательную операцию Фигнер провёл в селе Вороново, где располагалась штаб-квартира Мюрата. Фигнер приехал туда переодетый наполеоновским офицером. Рявкнув на часового, потребовавшего назвать пароль, он спокойно проследовал в неприятельский лагерь, осмотрел укрепления, выведал диспозицию и спокойно вернулся к своим.

Все старания французов захватить Фигнера остались бесплодными; несколько раз окруженный противником, он успевал спасаться. Когда началось отступление французов, Фигнер вместе с Сеславиным отбил у них целый транспорт с драгоценностями, награбленными в столице.

Александр I пожаловал ему чин лейб-гвардии подполковника.

Фигнер погиб на боевом посту, но уже за пределами России, где продолжал свою разведывательную и диверсионную деятельность.

Александр Самойлович послужил прототипом персонажа Фёдора Долохова в романе «Война и мир». Василий Андреевич Жуковский, как и другие поэты того времени, посвятил ему стихотворения.

Московский цугцванг

Известно, что Наполеон Бонапарт любил играть в шахматы. Он знал, что есть в этой игре такая неприятная ситуация, как цугцванг. Цугцванг наступает тогда, когда надо делать ход, но при этом любой ход ухудшает и осложняет и без того невеселое положение.

Но Наполеон знал, что в шахматах можно любую ситуацию повернуть в свою пользу. Он-то знал, что в игре нет безвыходных ситуаций.

Поэтому Наполеон в Москве продолжал ждать. Его ожидание усиленно подпитывали слухи о неодолимом желании русских заключить мирный договор. Разведка доносила, что на заключении мира, дескать, настаивала императрица-мать, Мария Фёдоровна – её брат, король Вюртемберга, был верным союзником Наполеона, тестем его брата, а племянник императрицы, принц Вильгельм, командовал дивизией в составе великой армии. Среди сторонников немедленного мира был никто иной, как канцлер, министр иностранных дел граф Николай Петрович Румянцев.

Кстати

Слухи, которые доходили до Наполеона в Москве, были самыми разнообразными. Одним из весьма волнующие известий была связано с именем брата императора Александра. Наполеону сообщали, что, мол, цесаревич-наследник Константин Павлович, уже выехал с тайной миссией из Петербурга в первопрестольную. Но какие-то русские генералы, узнав об этом, перехватили его экипаж и не пропустили в Москву.

Верный маршал Иоахим Мюрат постоянно сообщал на основании разговоров с русскими офицерами: «…русские потеряли всякое присутствие духа, что офицеры проклинают Польшу и поляков, а в Петербурге не придают значения этой стране, и даже высшие офицеры открыто заявляют, что там желают и требуют мира; это желание откровенно высказывают также и в армии; уже написали императору Александру и ожидают его ответа…».