Вы зашли на сайт (стр. 3 )

От звонка до звонка бог дал отсидеть за имя Христово, - тягостно вздыхает "брат" Федор.

- Подточили там мое здоровье, — сетует Филиппов, страдальческой гримасой прикладывая руку к груди. – Но ничего, бог милостив, излечит...

И оба, едва ли не слово в слово, изливают на аудиторию или собеседника воспоминания о жизни в заключении. Краски при этом только двух цветов: черная — злоба, белая — христианское смирение. Но за всеми этими сетованиями и смиренными вздохами скрывается заурядная попытка заработать авторитет и нажить капитал "страдальцев за веру".

В жизни Михаила Азарова не было ни лет, ни месяцев, проведенных в местах лишения свободы. Ему бы только радоваться этому. Ведь нарушений закона и у него - хоть отбавляй. Но "брат" Михаил сетует на то, что не довелось ему до сих пор в полной мере испить "чашу страданий" за веру, то есть побывать в заключении.

Долгое время мои взаимоотношения с Маховицким и Азаровым были дружественными. Но насколько резко они изменились ко мне, когда я стал докапываться до настоящей сути "инициативничества", до тех фактов их деятельности, которые тщательно скрываются не только от "внешних", но и от своих же единоверцев. Не имея убедительных аргументов в защиту своей далекой от веры позиции, "братья" Федор и Михаил перешли от любви к злобе, от лести к охаиванию, от правды к лжи. И если сегодня я и жалею, что (не по моей вине) прервалось моё знакомство с некоторыми верующими, то о "дружбе" с Маховицким и Азаровым хочу полностью забыть.

Памятное собрание, окончательно оформившее раскол, было не единственным, которое озадачивало меня в то время. Считая любое положение Библии богодухновенным, я с недоумением воспринимал требования "старших братьев" воздерживаться от молитв во время воскресных призывных собраний. Это. требование распространялось только на членов церкви. Неоднократно Маховицкий и Азаров на закрытых членских собраниях oбрушивались на верующих, которые имели привычку молиться в воскресенье:

— Дайте возможность молиться приближенным и не верующим!

Маховицкий строго выговаривал и мне за то, что однажды я долго молился в воскресенье, угашая тем самым "дух молитвы у неверующих и невозрожденны". При этом он откровенно пояснил:

— Нам надо не только поощрять таковых к молитве, но и внимательно прислушиваться к тому, о чем они молятся. Во-первых, мы будем знать их проблемы и нужды, а, во-вторых, это поможет нам разобраться, молятся ли они в духе святом или для проформы. То есть мы сможем определить степень искренности их покаяния и обращения, чтобы не допустить инородного члена в церковь Христову, чтобы не было чужаков в нашей общине.

Наверное, неверующему читателю мои переживания покажутся малосущественными или вызовут снисходительную улыбку. Ну, подумаешь, не помолился в воскресенье. Если ты верующий, то молитву сотворить можно и дома.

Чтобы понять, почему запрет молиться по воскресеньям воспринимался мной и некоторыми баптистам как противоестественный, сделаю небольшое пояснение. По библейским канонам время и место молитвы никоим образом не могут быть регламентированы по человеческой воле, а устанавливаются свыше. Молитва побуждается духом святым, который "сам ходатайствует за нас воздыханиями неизреченными".

Прислушиваться к чужой молитве мне представлялось недостойным. На наших же молитвенных собраниях молитвы новичка или приближенного члены церкви тщательно обсуждали, в них выискивались несоответствия и противоречия. "Старшие братья" могли даже обвинить "младших" в неискренности, в том, что их молитвы слишком приземленные, эгоистичные. Наученный горьким опытом, я промолчал, когда старший пресвитер сделал мне внушение. Не потому, что согласился с ним, — нет! А потому, что как истинно верующий я во всех "бунтарских" мыслях винил прежде всего самого себя. Объясняется всё просто. Обычно подобные мысли воспринимаются верующими людьми как испытание веры. А что требует вера? Умаления человеческого "я". И верующий, вместо того чтобы искать ответ на свои сомнения заниматься самоуничижением. То есть упрекать себя в чрезмерной гордыне, в недостатке смирения перед богом и церковью, в мирских заботах и интересах. Выход из такого состояния — только покаяние, после которого все сомнения разрешались сами собой. Я неоднократно испытал это на себе, подавляя покаянием любое недовольство действиями "старших братьев".

И всё же от сомнений мне было никуда не уйти. Они отступали и снова закрадывались в душу, их можно было на время подавить в себе, но нельзя было освободиться от них как от ненужной вещи.

Однажды я написал Везикову, служившему тогда в армии, письмо, в котором жаловался на постоянные придирки, ханжество и лицемерие некоторых "братьев" и "сестер". Написал сгоряча. Потом даже ругал себя за откровенность. Ведь попади письмо в руки "старших", оно имело бы для меня серьезные последствия, вплоть до обвинения в "ереси". Вскоре пришел ответ от Александра, который писал: "Знаешь, на меня как будто пахнуло общинными буднями. Там так долго всё помнят, пересуживают, до чего-то доискиваются, уличают. Как мне всё это ещё тогда надоело!"

Значит, не один я так думал. Уверен, что нашлись бы и другие верующие, которые подписались бы под этими строчками. Увы, высказывать подобное никто не решался.

Впрочем, в общине не принято говорить и о многом другом. По баптистскому вероучению, семья верующего является домашней церковью — своеобразной микрообщиной, где пресвитером считается муж, а диаконисой - жена. Их взаимоотношения строго регламентированы новозаветными положениями, нарушение которых — тяжкий грех не только друг перед другом, но и перед а общиной.

Единоверцы имеют право и даже обязаны по церковному уставу быть посредниками между супругами. А те в свою очередь, не должны утаивать от "братьев" и "сестер" ничего такого, что могло бы бросить хоть малейшую тень на их союз, освященный самим господом богом. Об этом часто говорится и на назидательных собраниях, и в рукописных наставлениях "инициативнико" о семейной жизни. Об этом любят напоминать и пастыри, противопоставляя прочность христианских уз неустойчивым связям брака по плоти. Напоминать-то напоминают, но когда что-то случается в семьях верующих...

Долгое время супруги Зинаида и слыли добропорядочными христианами. Правда, иногда возникали слухи, что между ними случаются скандалы, но по настоянию "старших братьев" значения им не придавали. Поэтому, как гром среди ясного неба, верующих поразило сообщение, что "сестра" Зинаида обратилась в милицию и народный суд с жалобой на мужа, избивавшего и оскорблявшего ее. Заявление матери поддержала и дочь Лена.

Сам факт, что "сестра" Зинаида обратилась за мощью не в церковь, а к "мирским властям", говорил о многом. Она потеряла веру в "братьев" и "сестер", разочаровалась в способности церкви как коллектива помочь ей в жизненно важном вопросе — упорядочить семейные отношения.

"Старшие братья" были вынуждены созвать членское собрание. Его исход фактически был предрешен, но то, что увидели присутствовавшие, поразило многих.

Оказывается, в этой семье давно царил дух неприкрытого стяжательства. Супруги до хрипоты стали спорить о сбережениях, накапливаемых ими в течение нескольких лет. Наверное, в самом злом фельетоне, бичующем нравы обывателей, не нашлось бы красок для атмосферы, царившей в этой семье. По своим дневниковым записям я воспроизведу лишь отдельные реплики "сестры" Зинаиды и "брата" Володи.

Он: "Я работал не покладая рук, чтобы как можно лучше обеспечить семью, приносил домой свыше двухсот рублей. А жена тайком от меня вносила их на сберкнижки, которые завела в разных сберкассах. Дома же иногда даже обеда не было".

Она: "Двести рублей он никогда не приносил. Хотя нас всего трое, мы часто еле сводили концы с концами. А деньги я на книжку откладывала на черный день и на Леночкино приданое".

Он: "Неправда! Я всё до единой копейки в дом отдавал".

Она: (в слезах): "Побойся бога!"

И далее в том же тоне: споры о деньгах, о вещах, о квартире и даже обвинения в супружеской неверности,

Неурядицы между супругами пагубно отразились и семейной жизни их дочери "сестры" Лены с "братом" Анатолием. Скандалы между родителями происходили на глазах молодоженов. Дурные примеры заразительны, Не прошло и полугода после свадьбы, как молодая семья распалась.

В печальной истории этих двух семей многие больше всего жалели Лену, которая вышла замуж, как у нас тогда поговаривали, не по своей, воле. Это подтвердила и сказав на собрании: "Я всегда относилась к Толе как к сыну, А Леночка была против брака с ним",

Это заявление вызвало среди верующих возмущение. Но возмутились-то не тем, что мать принуждала дочь к браку с нелюбимым человеком, а тем, что она открыто говорит об этом. Я уже упоминал, что в семьях "ициативников" дети воспитываются в беспрекословном подчинении родителям. Этим, видимо, и объясняется согласие Лены на брак. А вот чем руководствовалась мать, обрекая единственную дочь на неудачное замужество, сказать трудно. Те, кто знал историю этого брака намекали на меркантильные соображения "сестры" Зинаиды.

В неприглядном свете предстали на этом собрании "старшие братья". Ведь для них не было секретом происходившее в этих семьях. Регулярно делал в кассу церкви взносы — от 25 до 50 рублей, и: это устраивало Маховицкого и Азарова. Скрывая правду от остальных верующих, они ограничивались душеспасительными беседами с ссорящимися супругами. Временами им удавалось достичь недолгого перемирия, после чего ссоры становились ожесточенней.

Задумываясь над вопросом, почему распались эти семьи, я не мог не вспомнить о том, что и на моей памяти в общине заключались браки, вызывавшие всякие пересуды и недоумение. Как-то я спросил "брата" в семье которого ожидался ребенок:

— Кого ты хочешь — сына или дочь?

— А-а, — отмахнулся он. — Ни сына, ни дочери,

Равнодушию его я не удивился. Христианский б|рак Геннадия был заключен вопреки его воле. Больше того, многие знали, что он серьезно увлечен другой девушкой и хотел бы на ней жениться, но этому воспротивились прежде всего руководители общины. Они считали, что брак его с неверующей может пагубно сказаться на вере, послужить "дурным" примером для других молод христиан. Конечно же, формально не они запретили ему осуществить свою мечту. Сделано это было намного тоньше, "деликатнее". Родители Геннадия числятся в активистах общины "инициативников" и дорожат мнением её руководителей. В таких случаях лишь нужен намёк на то, что воле божьей будет неугоден нехристианский брак, достаточно напоминания о том, что такая может поддаться соблазнам "мира".

Так было и с женитьбой Геннадия на "сестре", приехавшей в Ленинград из другой общины. Его родители настояли на браке именно с ней, так как хотели внести свою лепту в пополнение рядов общины за счет иногородней "сестры" и, кроме того, "спасти" сына от разрушительного "дьявольского" влияния, которое окажет на него неверующая, да к тому же ещё любимая жена.

Надеждам родителей Геннадия и "старших братьев" не суждено было сбыться. Брак "брата" Гены не принёс ни ему, ни его жене счастья и мира в доме. Семейные скандалы привели к разрыву. Даже рождение дочери не остановило молодых супругов. Помаявшись, не раз принеся покаяние, они разошлись чужими, озлобленными на друга людьми. Не знаю, как сейчас с верой у бывшей жены Геннадия, уехавшей из Ленинграду, но у него эта вера дала серьезную трещину. Он отошёл от внутрицерковных дел, перестал посещать молитвенные собрания, в общем, как говорят верующие, ушел в "мир".

Объективно оценивая некоторые другие браки верующих, я могу сказать, что они обречены на неизбежный разлад, на тоскливое одиночество сведённых под одну крышу молодых людей, которых связывает такая зыбкая, такая призрачная нить, как вера в то, что этот брак совершён по воле божьей.

Сами же "старшие братья" на волю божью не очень-то уповают. Они зорко следят за взаимоотношениями молодых верующих, на словах проявляя заботу якобы об целомудрии, а на деле искусно регулируя эти отношения так, чтобы упрочить свой авторитет блюстителей христианской нравственности, Моральные сентенции высказываются по любому поводу... Формально он обращены к молодежи, но основной их адресат — верующие среднего и старшего поколений, которые должны видеть и слышать, как "старшие братья" заботятся о чистоте христианских душ молодых, о прочности семейных уз, целомудрии отношений тех, чья дружба или симпатии не скреплены еще такими узами.

Однажды пресвитер упрекнул меня в том, что я ездил в гости к "сестре", которая мне нравилась. При этом он назидательно сказал:

— Я уверен, что хотя вы были с сестрой одни, между вами ничего недозволенного не было. Но для молодежи этот пример может послужить соблазном. Поэтому ты воздержись от поездок, а если хочешь навестит сестру, то приезжай к ней с кем-нибудь из братьев. Один же ни в коем случае не езди! Я тебе запрещаю!

От возмущения я не нашелся, что сказать. Почему обычные дружеские чувства могут кого-то натолкнуть на прелюбодейные мысли? Уже само по себе такое предположение оскорбительно.

Припоминаю также случай, когда один женатый "брат" после чтения Библии проводил молодую "сестру" до дома. Это вызвало резко отрицательную реакцию некоторых верующих, ревностных "поборников" чисто и святости. Сконфуженный "брат" не знал, куда деться от стыда.

..Но вот юноша и девушка вступают в брак, после которого их семейные отношения строго регламентированы. Библия предписывает женщине безоговорочно подчинение мужу. Разумеется, ему не дается никакого права измываться над супругой, он обязан постоянно следить за ее духовным состоянием.

Сектанты резко выступают против эмансипации, считая, что женщина должна ограничивать круг своих интересов только заботой о семье. Основное назначение женщины они видят в материнстве, в приготовлении пищи. Если в общинах ВСЕХБ женщинам не запрещается участвовать в мирских мероприятиях, связанных, например, с производством, то сектанты из СЦЕХБ категорически возражают против всякого участия верующих в делах, не относящихся к церкви и семье. Кстати, Маховицкий, совершая однажды обряд бракосочетания и обращаясь к молодоженам с напутственным словом, весьма красноречиво выразился по этому поводу: "Говорят, мы, баптисты, против равенства мужа и жены. Мы — за равенство, за равенство любить нашего господа, отдавшего жизнь свою за грехи мира. И в этом жене даются права не меньшие, чем мужу. Она должна за семейными хлопотами и заботами всегда помнить и любить того, кто чудно благословляет ее материнство, ее домашний очаг. Во всем остальном должна помнить, что муж глава семьи и что его слово во всех делах — решающее".

Обычно перед церковью муж несет ответственность происходящее в семье, за духовное состояние жены и детей. С женщины — спрос меньший. Замечу, что во время обсуждения на собрании супругов Л. "брату" Владимиру, например, поставили в вину, что он не сумел стать хозяином в семье и пошел на поводу у жены. В дальнейшем этим примером иллюстрировалась "порочность" положения, при котором жена верховодит мужем, что, дескать, противоречит божественным установлениям.

Однако, несмотря на то, что баптисты превозносят семейные отношения верующих как образцовые, многие их следует считать неблагополучными. Будучи членом церкви, я был в курсе того, что в них происходило.

Я и ранее знал, что сыновья и старшая дочь П. Лукаса, а также брат А. Везикова Павел были судимы за различные уголовные преступления. Но мне и другим новичкам внушалось, что "мир" отыгрывается на детях за религиозность родителей, "Будь мы неверующими, детей наших не судили бы" — подобные рассуждения слышал много раз.

Позже узнал от верующих, что Павел Везиков, оказывается, пристрастился к выпивке дома. Его отец, "брат" Иван Адамович, был диаконом нашей церкви, поэтому в их квартире часто хранилось вино для обряда хлебопреломления (причастия). Павел шприцем откачивал вино из бутылок, наливая взамен воду из под крана. А когда вина стало не хватать, он с дружками обворовал ларек, за что и был осужден.

Привлекались к уголовной ответственности и двое сыновей Лукаса. В этой семье не было ни взаимной любви, ни уважения. Между родителями часто происходили ссоры из-за денег, получаемых от заграничных родственников. Культ погони за деньгами передался и старшим детям, которые не очень-то церемонились в способах их добывания.

А сколько разговоров-пересудов вызвало в общине письмо "брата" Толи Проценко, сообщившего из армии, что против него возбуждено уголовное дело по обвинению в краже воинского имущества. Его отец, "брат" Владимир, заливаясь слезами, сокрушался на членском собрании: "Моего сыночка мучают за веру!" Все были единодушны, считая, что бедному Толику действительно мстят за веру в бога. Проценко срочно вылетел к сыну. После его возвращения слухи о мести прекратились, но и не опровергались. Демобилизовавшись, Анатолий под большим секретом признался некоторым верующим (и даже старшему пресвитеру), что согрешил, нарушил заповедь "не укради", присвоив две пары хромовых сапог.

Не в ладах некоторые верующие и с общепринятой моралью, преступая не только ее, но и христианские заповеди. Обмануть "брата" или "сестру" — тяжкий грех, а вот словчить в "мире" считается проступком непредосудительным.

Был поднят в общине шум и по поводу "преследования за веру" Николая Большова, работавшего шофером на заводе. Он учился в вечернем техникуме, но в отличие от своих однокурсников, которые трудились полную смену, уходил с работы на час-два раньше, пользуясь тем, что его мать А. Семенова (тоже верующая) имела возможность отметить в табеле сына, что он трудился полностью восьмичасовой рабочий день. Эти приписки возмутили рабочих, обратившихся с письмом в группу народного контроля предприятия. После проверки письма была опубликована статья в заводской многотиражке, приняты административные меры. и Семенова, извратив существо дела, заявили в общине, что их преследуют за религиозные убеждения.

Обо всем этом хорошо было известно многим верующим, но они хранили полное молчание. В нашей общине замалчивалось всякое упоминание обо всем, что могло опорочить "братьев" и "сестер". Когда же я спросил старшего пресвитера Маховицкого, по-евангельски ли мы вступаем, закрывая глаза на подобное поведение единоверцев, он, уйдя от ответа, задал вопрос:

— А кто свидетельствовал о грехе нашего брата? Не внешние ли?

— Грех остается грехом, кем бы он ни был обличен, — перефразировал я апостола Павла, писавшего в посланиях, что всякий грех виден всем.

— А ты кому больше веришь — нашим или внешним? Они только и ищут повода, чтобы опорочить христиан.

Продолжать разговор было бесполезно. Я уже знал. Что Маховицкий или найдет новозаветное оправдание греха "брата" Николая, или упрекнет меня в отсутствии Христианской любви.

Прежние сомнения овладели мной. Уж сколько раз мне приходилось быть свидетелем нарушения заповедей божьих, и ничего ни с кем не случалось, и никто не помышлял даже о покаянии. Почему же мои единоверцы не испытывают страха перед всевышним? Почему же молчат об этом те, кто читает нам проповеди о спасении души, призывает к нравственному совершенствованию?!

Для меня наступили тяжкие дни. Я остро переживал эти сомнения и не находил на них сколько-нибудь вразумительного ответа. В то время я изнурял себя постами и молитвами, изнурял так, что порой окружающее воспринимал в каком-то тумане. Машинально ходил на завод, работал, что-то делал, но в то же время полностью отрешался от жизни. Вскоре не только на работе, но и верующие стали замечать, что я осунулся, скулы неестественно заострились. Как-то, разглядывая себя в зеркало, я обнаружил в волосах седую прядь.

Не раз мне хотелось встать на молитвенном собрании и громко крикнуть: "Дорогие братья и сестры! Очнитесь!"

Но жуткий страх оказаться в еще большей изоляции заставлял меня молчать. Мне все чаще приходила на ум старая солдатская присказка: "Вся рота идет не в ногу, один рядовой Иванов марширует в ногу!" Вот я и боялся очутиться на месте этого рядового.

Мои нервы были напряжены до предела. Не только в тревожных, часто прерывающихся снах, но и наяву меня преследовали галлюцинации. Я словно физически ощущал присутствие рядом давно умерших близких мне людей и даже "говорил" с ними. А однажды, помню (такое не забывается!), я стоял в магазине в очереди и "беседовал" с покойным дядей так явственно, что стоявшая за мной пожилая женщина взяла меня под руку и, сочувственно заглядывая в лицо, спросила:

— Молодой человек, что с вами? — И, видя мое недоумение, добавила как можно мягче: — Вы разговаривали сами с собой. Может быть, вы больны?

Я очнулся, смущенно поблагодарил её и опрометью бросился из магазина. Меня охватил панический страх, Я бежал по улице, задевая прохожих, которые удивленно расступались передо мной. Прибежав домой, долго не мог прийти в себя и, улегшись в постель, провел ужасную, полубредовую ночь. Самым страшным для меня было то, что я никому не решался рассказать о своем состоянии, опасаясь, что меня попросту поднимут на смех или сочтут сумасшедшим.

Как-то, возвращаясь с молитвенного собрания, я все же рассказал обо всём Маховицкому. Точнее, почти оба всём.

Внимательно выслушав меня, он убежденно произнес:

— Молись, брат! Это под видом твоих близких к тебе являлся сам... — Он сделал устрашающую паузу и шепотом договорил: — Сам сатана, чтобы увлечь тебя от Христа. Непрестанно молись! Проси у господа поддержки, он по милости своей не откажет тебе в ней. Не бойся, только веруй!

После этих слов он рассказал несколько поучительных историй, происшедших с верующими, к которым, дескать, дьявол также приходил в образе умерших родственников и друзей, а то и просто под видом доброжелателя, смущая души "детей божьих". Конкретных фамилий, имен и мест действия Маховицкий не назвал. Истории эти были какими-то неопределенными, но я тогда не обратил на это особого внимания. Меня волновало другое. Я вглядывался в его лицо, пытаясь уловить в глазах хотя бы тень насмешки, но он смотрел на меня серьезно.

"Так вот в чем дело! — с облегчением воскликнул я про себя. — Вот почему я ропщу на братьев и сестер и вижу их дела в мрачном свете. Это сатана одевает мне темные очки!"

Для читателя это покажется невероятнейшим вздором. Вздор и есть! Но подобно утопающему, в отчаянии хватающемуся за соломинку, я с готовностью ухватился за эту спасительную возможность вновь обрести душевное равновесие.

Трудно сказать, вернулось ко мне настоящее спокойствие или нет, но вскоре я с ещё большим рвением увлёкся изучением Нового завета. Особенно интересовали меня главы, повествующие о деятельности апостолов Петра и Павла, в историческое существование которых верил. Тщательно конспектировал эти места. Новое занятие целиком захватило меня.

Постепенно, по мере накопления выписок, к которым я делал свои примечания, у меня возникла идея написать религиозный труд об апостольском подвижничестве. Тогда я был поглощен только этой мыслью, всячески отгоняя от себя любую другую, грозившую мне потерей душевного покоя. Вспоминая мучительные сцены с галлюцинациями, я боялся их возвращения, а потому с огромным энтузиазмом отдался новому увлечению.

В моей религиозности произошла вулканическая вспышка веры. Всё своё свободное время я проводил в работе над рукописью, много молился. До этого, не считая ведения дневника, я не пробовал заниматься "духовным сочинительством", а тут нужные слова находились как будто сами собой, складываясь в фразы.

Изучая жизнь апостола Петра по евангелиям, постоянно сталкиваешься с противоречиями. Например, у Матфея, Луки и Марка первая встреча рыбака Симона (будущего апостола Петра) с Иисусом Христом произошла на берегу Генисаретского моря, а по Иоанну — к Христу привел Симона его брат Андрей. И о море не сказано ни слова.

Раньше наверняка я не прошел бы мимо этого разночтения, но тут (во избежание каверзных вопросов и связанных с ними волнений) отбросил "неудобного" Иоанна, остановившись на первой версии. Считая, что имею вдохновение свыше, не стал ломать голову. Вообще с фактами обращался сравнительно вольно, выбирая только те, которые встраивались в мой замысел. Наконец работа была завершена. С волнением, понятным начинающему автору, я дал ее прочитать некоторым верующим, с нетерпением ожидая их отзывов. Признаться, реакция была разочаровывающей. Лишь "брат" Павел отозвался о моей работе с похвалой. Зато другие встретили ее довольно сдержанно, если не сказать скептически. Тем не менее одобрили мое старание, поощряя к дальнейшему сочинительству. Как я понял несколько позже, неудача в общем-то была предрешена. То, о чем я писал и что было для меня в новинку, большинство сектантов знало еще с детства — ничего нового я им не открыл. Обескураженный, я все же продолжал писать и даже некоторые свои работы переправил в редакцию "Вестника истины". Однако ни одна из них так и не увидела свет. Видать, благовестник из меня оказался никудышный.

Тем не менее эти занятия сослужили мне службу громоотвода, принявшего на себя разряды моих первых огорчений и разочарований. Я вновь безропотно подчинился евангельскому: "На всё — божья воля!"

В тот период в моей жизни наступило относительное спокойствие. Почти все, что было в нашей общине из книг, я прочитал от корки до корки. В этой литературе я черпал поддержку своей религиозности, она читалась легко, не обременяя ум сложными проблемами. И все же уйти от них я не мог, все четче ощущая признаки надвигающегося одиночества. Мне уже было под тридцать. Молодежный возраст я перерос и отошел от молодежи, моих сверстников в общине не было, а с людьми старше мне было трудно сблизиться. У них — семьи, дети, свои заботы. Я же оставался холостяком. Участились приступы болезни, приковывавшие к постели, росло чувство тоски и одиночества.

В конце концов болезнь стала такой прогрессирующей, что меня поместили в больницу. Всякий раз, особенно в дни молитвенных собраний, я взывал к богу и мысленно обращался к "братьям" и "сестрам" с горячей просьбой навестить меня. Я был убежден, что они обязательно придут.

Обычно болезни воспринимаются верующими как божье наказание за грехи и как напоминание о бренности земной жизни. Так же воспринимал случившееся и я, а потому часто, отказываясь от лекарств, молил господа о прощении поступков, неугодных ему, и о даровании мне исцеления. На все увещевания медицинского персонала, уговаривавшего меня не отказываться от лекарств и процедур, я упрямо твердил, что самый лучший врач — бог, способный вылечивать любую болезнь.

Мое упорство в глазах врачей и других больных становилось смешным, но я не обращал на это внимания.

Стараясь умилостивить бога и следуя евангельским наставлениям, я пытался рассказывать больным о Христе как о личном спасителе всех грешников, о его жизни на земле и воскресении, говорил, что только божья любовь к людям побудила Иисуса принять голгофские страдания.

Дни шли, а ко мне никто не приходил. В приемные часы я стоял у окна, напряженно вглядываясь в людей, шедших по тропинке к нашему корпусу. Но ни одного знакомого лица так и не увидел. Когда кончались приемные часы и вместе с ними пропадали последние надежды на посещение, я уединялся, чтобы не видеть радостного оживления других больных, делившихся друг с другом впечатлениями от визитов родственников и друзей. Больные, видимо, жалели меня, так как при мне их разговоры были намного сдержанней — они понимали мое состояние.

Но сильнее всего чувство обиды на единоверцев я испытал тогда, когда ко мне пришла сотрудница с работы и принесла пахнущие морозом яблоки и апельсины. Я был очень обрадован, хотя и старался не подать вида. Я иронически заметил, что не являюсь членом профсоюза, а потому мне страховые деньги не полагаются. И страшно смутился, услышав ответ, что деньги — не профсоюзные.

После её ухода я не мог сдержать слез и стал молиться богу, но привычного успокоения не получил.

Пробыл я в больнице почти месяц, но из единоверцев меня никто так и не навестил...

Наконец меня выписали. Когда я прощался с соседями по палате, один из них, мой одногодок, насмешливо сказал:

— Сладко ты пел нам о христианской любви. Но к тебе никто из твоих хваленых братьев во Христе так и не пришел. Видать, любовь-то у вас только на языке да в евангельских сказках...

Это замечание, справедливость которого трудно было оспаривать, вконец испортило и без того плохое настроение. В тот же день я поехал на молитвенное собрание. Встретили меня там с преувеличенным вниманием, молились о моем здоровье и благодарили господа за исцеление.

После собрания; не скрывая обиды, я рассказал "старшим братьям" о своих переживаниях. Выслушав меня, "братья" были заметно смущены и не знали, что ответить. Потом Азаров пытался объяснить, что они разыскивали меня, но в больнице несколько корпусов и поэтому поиски оказались неудачными. Это наивное оправдание меня, конечно же, не успокоило. В нем я увидел неуклюжую попытку скрыть то, что "братья" и "сестры" попросту забыли обо мне или не хотели обременять себя хлопотами.

Перемена в моем настроении не осталась незамеченной. Надо отдать должное баптистам — они тонко чувствуют малейшие душевные переживания "брата" или "сестры", мгновенно замечают любое отклонение в их обычном поведении, даже если единоверец старается это скрыть. Недаром одним из любимых баптистами мест в Библии является стих, в котором Христос обращается к своим первым ученикам Симону и Андрею со словами: "Идите за мной, и я сделаю вас ловцами человеков". Эта перемена вызвала разное отношение ко мне единоверцев. Одни стали коситься на меня, давая понять, что упрекают в слабости духа, другие, более совестливые, утешали. Не остались в стороне и "старшие братья", решившие наставить меня на истинный путь, с которого я, по их мнению, мог сойти. С этой целью они провели со мной назидательную беседу: