Вы зашли на сайт (стр. 4 )

— Ты, брат, в последнее время чем-то огорчен. Расскажи нам, что у тебя на сердце?

— Не знаю, братья, но всякий раз, когда вспоминаю дни, проведенные в больнице, свое одиночество там, мне становится не по себе.

— Как? Ты чувствовал себя одиноким? А разве в твоем сердце не было места Христу?

— Нет, Христос всегда был со мной! Иначе бы я не перенес такого настроения. Но разве спаситель не завещал, "что делаете наименьшим из моих во имя мое, то делаете мне"? Оставил ли Иисус Христос без внимания кого-либо из больных? И если он не исцелял сам, то обязательно посылал своих учеников. Я уверен, что господь и вам напоминал обо мне, а вы не пришли.

— Ты ропщешь на братьев и сестер, ропщешь на церковь, а значит, и на самого господа. Это ужасный грех! Одумайся и покайся!

— Я ни на кого не ропщу, но…

— Никаких "но"! Обратись за примерами к Библии! Вспомни Иова, у которого бог отнял детей, разорил дом и побил стада его. Наконец, поразил самого Иова проказой. Для чего он это делал, ты знаешь? Для испытания раба своего. И, убедившись в его твердости в вере, бог возвратил Иову отнятое сторицей.

— Такова была воля божия!

— Теперь подумай, брат! Ни один волос с головы человеческой не упадет без божьей воли. И все, что делается вокруг, свершается по слову его. Твоя болезнь была послана им для твоего же блага, для твоего испытания, и то, что господь не допустил к тебе братьев и сестер, тоже есть испытание, чтобы проверить твое духовное положение. Целиком ли ты отдался ему? Или мирское себялюбие в тебе сильней любви, прощающей всех и вся? Никто не знает намерений бога. Может быть, он как раз и желал испытать тебя: будешь ли ты роптать и впадаать в уныние или смиренно, с чистым сердцем, обращённым к Христу, укрепишься в вере. Об этом ты думал?

Не правда ли, удивительно ловкий прием: свалить всё с больной головы на здоровую и сохранить при этом позу праведника! Однако тогда я и не думал возмущаться. Наоборот, слова "старших братьев" заставили меня призадуматься и в конечном итоге принять их точку зрения.

Был ли такой случай равнодушия к единоверцу, попавшему в беду, единичным? Нет. Например, я помню, что во время госпитализации никто, кроме меня, так и не навестил его. После каждого молитвенного собрания кто-нибудь из молодежи высказывал намерение обязательно съездить к нему, но дальше слов дело не шло.

Спустя полгода я снова оказался в больнице, но никто из единоверцев ко мне не пришел. Не следует ли из этого, что баптисты любят совершать благие дела публично, чтобы они были достоянием гласности?

Однако от таких выводов я был еще далек.

Удовлетворившись доводами, что бог хотел проверить мою твердость в вере, я с прежним старанием, заглушая в себе любое проявление "мира", отдался религии. Наверное, этому способствовали также и слухи о близком пришествии на землю Иисуса Христа, ходившие в то время среди сектантов и вызвавшие очередную вспышку религиозного фанатизма. Верующие со слезами радости на глазах делились друг с другом "доброй вестью о том, что в районе Тамбова среди "белого дня на чистом, без единого облачка, небе появилась яркая надпись "Се, гряду скоро!", начертанная указательным пальцем, излучавшим невиданное сияние, ярче солнечного".

[ ZT. В Даниил гл.5:5 .. Вошли персты руки человеческой и писали против лампады на извести стены чертога царского, и царь видел кисть руки, которая писала… ZT. То есть, в одном случае – кисть без руки, в другом – палец без кисти, и обе пишут. В подобное могут верить только ослы. ]

Эта надпись, повторяющая один из заключительных стихов Апокалипсиса, якобы светилась в течение нескольких часов и видели её якобы "за много километров и множество народа". Правда, очевидцев такого "дивного явления" никто не видел, но слухи выдавались за достоверную информацию, которую атеисты, мол, пытают скрыть.

Я верил в это "чудо". А веря, со страхом ожидал дня страшного суда и старался умилостивить "всемогущего бога". И снова наступило нечто похожее на относительное спокойствие духа...

Даже сегодня не могу без внутренней боли вспоминать многие факты, которые привели меня к низвержению прежних кумиров. Пережив болезненное состояние и равнодушие к себе "братьев" и "сестер", я вроде бы приобрел относительный покой. По привычке посещал собрания, продолжал много молиться. Но только — по привычке, так как прежней радости и душевного трепета уже не испытывал. Меня охватило безразличие ко всему, что делалось вокруг. Более того, я чувствовал безразличие и к самому себе. "Будь что будет!" — этими словам я прикрывался, словно щитом, от всяких забот и волнений.

Лишь иногда у меня появлялся интерес к религиозным событиям, потрясавшим общины СЦЕХБ. Обычно поводами к таким потрясениям служили слухи о "чудесах" вроде тамбовского, но чаще всего — сообщения об "очередной гибели единоверца от руки атеистов". Эти сообщения распространялись сначала среди членов церкви, которым раздавались отпечатанные нелегально на гектографе "бюллетени". Они тщательно прятались от мирских людей, а новичкам и верующим, не прошедшим водное крещение, иногда пересказывалось их содержание.

Вот эти-то "бюллетени" и привлекли мое внимание. Первое время, читая их, я верил всем сообщениям, возмущался вместе с другими верующими "действиями властей, преследующих святую веру", подписывал различные петиции протеста и т. д. Однако частое совпадение обстоятельств "гонений" и чуть ли не текстуальные повторения при их описаниях привели меня к мысли о том, что не всё, написанное в "бюллетенях", является правдой.

В одном из "бюллетеней" было опубликовано письмо верующего Владимира Хайло из города Красный Луч Ворошиловградской области. В нем рассказывалось, как атеисты якобы пытались убить в Хайло веру с помощью медицинских прививок, которые делали и ему, и его сослуживцам в целях профилактики. Доказательства? Целая серия: и публичные угрозы начальника умертвить его, и косой взгляд врача, и дрожащие руки и бегающие глаза медсестры, делавшей укол, и неловкие попытки подменить ампулу...

"Бюллетени" сообщали о всевозможных притеснениях верующих — об ущемлении их в зарплате, о дискриминации детей из религиозных семей, о лишении отпусков, жилья, об увольнениях с работы.

Подобные сообщения не вызывали у меня особого доверия. Бывая часто в гостях у верующих, я не мог не видеть, в каких просторных отдельных квартирах со всеми удобствами живут Ф. Маховицкий (5 комнат), И. Везиков (4 комнаты), С. Ефремов (3 комнаты), М. Азаров (2 комнаты). Не мог не видеть, что никто из них не испытывал жилищных неудобств. А ведь по логике редакторов и авторов "бюллетеня" именно названных верующих, как лидеров ленинградской общины СЦЕХБ, должны были бы в первую очередь "выкинуть на улицу и поселить в конурах". Кроме того, в разговорах с "братьями" и "сестрами" я интересовался их заработками и всякий раз убеждался, что зарплата соответствует выполняемой ими работе и что при распределении премий никого из них не обходили. Впрочем, и сами верующие на это не жаловались.

Но больше всего меня волновали дети. Однако ни родители, ни ребятишки никогда не говорили, что им занижают оценки или что их третируют и дразнят в школе. Зато я наблюдал, как М. Азаров с раздражение отнимал у своего сына интересную книжку и заставлю; его читать "Путешествия пилигрима" — духовно-религиозное произведение английского проповедника XVII века Джона Буньяла.

То, что я видел и слышал, в большинстве своем шло вразрез с содержанием "бюллетеней". Когда я поделил своими размышлениями с А. Скрипниковой, та была вынуждена признать, что многое в "бюллетенях" преувеличено.

Помню, один из "бюллетеней" сообщал, что в конце 1975 года пресвитер сектантской общины города Кривой Библенко попал в автомобильную катастрофу и скончался в больнице. Какой невообразимый шум после этого поднялся. Никто не хотел видеть в происшествии несчастный случай. "Это убийство! И оно организовано атеистами за отказ сотрудничать с ними!" - уверял верующих "бюллетень".

Сколько негодований, хулы на атеистов вызвало эта сообщение во всем братстве СЦЕХБ! И никого не смутило, что обстоятельства гибели "брата" передавались в двух вариантах. В одном — Библенко умер сразу на месте аварии, в другом — в больнице несколькими днями позже. Все говорили лишь о самой смерти и не желали вдаваться в подробности.

Обширную информацию о "зверском убийстве видного баптистского проповедника" передала и радиостанция "Немецкая волна" из Кельна. Она же спустя некоторое время в кратком сообщении констатировала, что слух об убийстве Библенко не подтвердился и что в действительности он стал жертвой случайного дорожного происшествия. Я рассказал об этом М. Азарову. Но тот сделал мне сердитое внушение:

— Ты их поменьше слушай! Надо верить только тому, что говорят братья и сестры.

Между тем сам "брат" Михаил в беседах охотно повторял клеветнические сообщения зарубежных радиостанций, в том числе и "Немецкой волны", о положении верующих в СССР.

Не мог меня не коробить и тон материалов "бюллетеней". Они были пронизаны ненавистью к атеистам, раздражением против всех, кто был не с нами.

Скрупулезно разбирая содержание "бюллетеней", я со временем как бы проник в методику их редактирования. Она заключалась в том, что с благословения служителей совета церквей ЕХБ редакторы "бюллетеней" (их имена знал узкий круг людей) смешивали крупинки правды с горами клеветы.

Все это рождало во мне смутное подозрение, что кое-кто из "старших братьев" в совете церквей ЕХБ сознательно раздувает ложные слухи, вызывая тем самым недовольство верующих властями.

Своими размышлениями я не раз делился с "братьями" и "сестрами". Иные осторожно соглашались со мной, но многие встречали мое мнение в штыки.

Рассказывая об этом периоде, я не стремлюсь оправдаться или изобразить себя этаким борцом за справедливость. Ничуть! Подобные материалы вызывали мое недовольство или возмущение лишь потому, что я стоял за святость и богодухновенность религиозных публикаций, издаваемых нашим "братством". Только много позже я понял антиобщественную направленность материалов "бюллетеней". И сегодня в этом меня никто не переубедит.

Мои "мысли вслух" о небогодухновенности публикаций в "бюллетенях", о непонятной их ориентации на возбуждение недовольства верующих быстро дошли до "старших братьев", которые пригласили меня на церковный совет для объяснений. Выслушав мои соображения, они стали укорять меня в отсутствии любви к единоверцам. "Если ты не веришь их словам, значит, в тебе нет к ним любви, так как любовь, по определению апостола Павла, всему верит" — вот один из их основных аргументов. Потом они горой встали на защиту материал "бюллетеней", как правдивых и честных. Были ли "братья" при этом искренни? Не знаю, но мне казалось, что в их словах таилось что-то скрытое, недоговоренное. Правда, они согласились со мной, что иногда в "бюллетенях" встречаются слишком эмоциональные выражения, которые можно объяснить лишь одним — страданиями единоверцев, чьи родственники стали якобы жертвами происков атеистов.

Видя, что я не сдаю свои позиции, "старшие братья" намекнули, что с такими взглядами мне не место в церкви. Честно говоря, я испугался. А вдруг они приведут угрозу в исполнение? Об уходе из общины я тогда и не помышлял, поэтому, испугавшись, принес покаяние в душе зарекся никогда больше не брать в руки "бюллетени", будь они неладны!

Натянутые отношения с руководством общины не поколебали моей религиозности. Я стал самостоятельно заниматься гомилетикой — дисциплиной, преподаваемо в духовных учебных заведениях. Этот раздел богословия рассматривает теоретические и практические вопросы церковной проповеди. После провала моих богословских сочинений готовился к новому виду служения богу особенно тщательно.

Первую проповедь прочитал в апреле 1976 года в городе Тихвине Ленинградской области, куда мы ездили с в местную общину ВСЕХБ, так как общины СЦЕХБ, то есть баптистов-"инициативников" там не было. Выбор места был продиктован таким соображением. Наши пресвитеры Маховицкий и Азаров постоянно обращали взоры к тихвинским баптистам, надеясь переманить их в свои ряды. Для этого туда неоднократно выезжали наши миссионеры (трижды побывал и я), а также наш оркестр, посылалась религиозная литература.

Моя проповедь понравилась верующим, о ней тепло отозвались Везиков и что меня ободрило.

После этого я также несколько раз выступал с проповедями в лютеранской общине в Токсове. Мне льстило внимание верующих. На какое-то время я уверился в божественном предначертании избранного мною пути как проповедника "слова божия". Эта уверенность на время заглушила мои сомнения, затушевала неприглядные стороны жизни и деятельности нашего "братства".

И все же, наверное, из всех верующих я был самой беспокойной "овцой" для наших пастырей. Во всяком случае, когда у меня созревал очередной вопрос и я собирался обратиться с ним к "старшим", на их лицах можно было прочесть: "Ну что ты там еще придумал?" В действительности же мои вопросы не были плодом докучливого воображения, их подсказывала жизнь, от которой при всём желании невозможно уйти.

Банальные разъяснения моих сомнений давали успокоительный эффект только первые месяцы; теперь же они стали меня раздражать. Хотя сам я и придерживался принципа: "На всё — божья воля!", однако от других предпочитал слышать более разумные ответы. Стеклянный колпак, под который я забрался, искусственно накаченный атмосферой религиозных идеалов, дал течь. И в эту течь стали прорываться маленькие струйки свежего воздуха — веяния жизни,

Два года я не брал в руки светских книг, довольствуясь религиозной литературой. Два года ничем не интересовался, кроме того, что имело какое-то отношение к религии. Теперь же я стал ловить себя на мысли о том что, прислушиваясь к разговорам окружающих, с трудом вникаю в суть — настолько далеко я стоял от них, хотя речь шла об обычных, некогда мне хорошо знаком вещах. Раньше я был страстным болельщиком хоккея и футбола, знал фамилии всех игроков сборных страны, ленинградских команд СКА и "Зенит". Ныне же они мне ни о чем не говорили. Раньше я не пропускал ни одного интересного спектакля или фильма, а любимых актёров узнавал по голосу за кадром. Раньше я следил за новыми книгами, теперь же любая книга двухгодично давности для меня была открытием. Одним словом, от своих прежних увлечений я неимоверно отстал.

Возвращение к прежним интересам постоянно наталкивалось на мое внутреннее сопротивление. Я продолжал рассматривать их с точки зрения баптистских положений о жизни верующего в "мире", которые были направлены против всякой дружбы с "миром", в чем бы она ни выражалась. На этот счет сектанты строго придерживаются новозаветных догм, таких, например, как "Дружба с миром есть вражда против бога! Итак, кто хочет быть другом миру, тот становится врагом богу". Вместе с тем я стал замечать, что духовные книги уже не дают мне былого удовлетворения. Если в первый период религиозности я читал эти книги запоем, без разбора, восхищаясь любой из них как "творением бога и духа святого", то теперь они удивляли меня примитивностью, банальностью излагаемых истин.

С большим трудом я вновь стал читать светские книги. В моей библиотеке появились и книги по атеизму. Мое возвращение к материалистическим представлениям о жизни происходило мучительно, сопровождалось постоянными угрызениями совести, — ведь я "изменяю богу". Мне никак не удавалось примирить в себе двух людей — одного, безоговорочно принимавшего догматы веры, и другого, видевшего пропасть между анахронизмом религии и кипучим ритмом жизни. Я с завистью приглядывался к окружающим и нередко был вынужден признавать, что их внутренний мир намного богаче моего, что мои интеллектуальные интересы безнадежно оскудели за время пребывания в баптистской общине. Все это вызывало во мне болезненное раздвоение личности. Нужно было делать какой-то выбор. Но какой?

Я стал критически осмысливать содержание проповедей, стараясь понять, во имя чего же они читаются. На молитвенных и членских собраниях "инициативников" никогда не затрагивались вопросы, волновавшие весь советский народ, — вопросы внутренней и внешней политики, проблемы сохранения мира. Как будто мы жили совсем в другой стране. За время пребывания в секте мне ни разу не приходилось в проповедях, читаемых в майские и ноябрьские праздники, слышать упоминание о Великой Октябрьской социалистической революции, других историко-революционных событиях, отмечаемых не только в СССР, но и всем прогрессивным человечеством, о Дне Победы.

"Старшие братья" неустанно проповедуют идею наднациональности религии, делая упор на то, что человечество разделено только по религиозному принципу — верующие и безбожники.

"Приверженность и служение господу устраняют все национальные и расовые перегородки" — такой призыв часто звучит с кафедр молитвенных домов "инициативников".

Помню, какое озлобление у сектантов вызвала статья в "Литературной газете"', [См.: Кого защищают американские конгрессмены. — "Литературная газета", 1976, 17 ноября.

], особенно то место, где говорилось, что верхушка совета церквей ЕХБ не бескорыстно получает денежные ссуды от зарубежных миссионерских организаций. "Старшие братья" не могли опровергнуть фактов получения иностранной "помощи". Они говорили рядовым верующим: "Для нас нет американцев, англичан, немцев, русских, зато есть братья по вере, оказывающие нам братскую помощь в деле евангелизации Христова слова".

Хорошо зная Ф. Маховицкого, М. Азарова и других активистов-"инициативников", могу твердо сказать, что у них совсем отсутствует чувство национальной гордости. Они — религиозные космополиты. Меня не раз коробило, когда в "бюллетенях" я читал, как верующие фанатики с легкостью отказывались от советского гражданства, добиваясь разрешения на выезд в любую — какую угодно — страну.

Когда в разговорах с сектантами кто-либо прямо или косвенно, указывал на антиобщественный характер занимаемой ими позиции, следовало возражение: "Мы не против Советской власти, но против атеистов как носителей лжеучения". Трудно было разобраться, что кроется за этой фразой — демагогия или замаскированная вражда. Видимо, и то и другое. Это, так сказать, социально-политическая сторона деятельности современных экстремистов от баптизма.

Другая же сторона мне открылась в разговоре с одной "сестрой", ярой фанатичкой. Речь зашла о том, какие бедствия порой обрушиваются на нашу планету. Мы вспомнили о голоде в Эфиопии, об эпидемиях, об извержении вулканов и землетрясениях, унесших многочисленные человеческие жизни.

— Я так рада! — вдруг сказала "сестра", молитвенно вознося глаза к небу. — Сбывается сказанное Иисусом Христом: "Будут глады, моры и землетрясения по местам". Сбываются его слова о признаках второго пришествия на землю. Значит, скоро мы сможем увидеть нашего дорогого спасителя. Вот будет радость-то неизреченная. Аллилуйя!

— Аминь! — машинально завершил я ее тираду, а затем, опомнившись, спросил: — Чему же радоваться, видя гибель себе подобных?

Лицо "сестры" моментально окаменело, она сурово поджала губы, недобро взглянула на меня и жестко сказала:

— А я всё равно ликую! Кому суждено погибнуть — погибнут, кому спастись — спасутся, как было во времена Ноя. Все будет по слову божьему.

"Сестра" ничего не убавила и не прибавила к тому, что говорится о кончине мира в Новом завете. Я и сам точно так же толковал эти места в текстах евангелий. Но раньше мне не приходило в голову, что в них заложен эгоистический смысл, так явственно прозвучавший в словах собеседницы. В самом деле, насколько эгоистична и жестока вера этой женщины и ей подобных! Получается, что верующий, дрожа только за свое "я", стремится получить божье благоволение для одного себя, а судьбы других ему глубоко безразличны.

Этот разговор впервые заставил меня задуматься о мизантропической сущности баптистского вероучения. В который раз перечитывая и вникая в содержание Библии, я находил новые и новые доказательства антигуманности христианства как религии. Голова кругом шла от таких мыслей...

Время моих переживаний совпало с "очищением и освящением", происходившим в ленинградской церкви СЦЕХБ. На закрытых членских собраниях каждый верующий должен был дать отчет о своем "хождении" перед богом, принести покаяние в явных и тайных грехах. Остальные же члены церкви были обязаны обличить "брата" или "сестру" во всех замеченных неблаговидных поступках. Эта процедура была унизительной и бесцеремонной. Меня коробила обстановка самоуничижения верующих, но я внимательно вслушивался в слова покаяний, надеясь уловить в них хотя бы отдаленные нотки противоречий, бередящих мой разум. И ничего похожего не находил.

На некоторое время "очищение и освящение" умиротворяюще сказалось на взаимоотношениях между верующими, многие разногласия и ссоры были забыты, неприязнь уступила место повышенному дружелюбию. Но вот "очищение и освящение" осталось позади, и жизнь общины потекла по старому руслу.

Однажды, возвращаясь после собрания, я неожиданно обнаружил, что за мной следит приезжий "брат", который, стараясь остаться незамеченным, проводил меня от Финляндского вокзала до дома, где я жил. Не думаю, что это "сопровождение" было его личной инициативой. То, что некоторые фанатики следят за колеблющимися единоверцами, для меня не было новостью. "Сестра" Катя Новожилова в разговоре со мной об одном верующем обронила такую фразу:

— Будь я помоложе, обязательно посмотрела бы, в какие дома ходит Женя, не с "миром" ли он дружит?

— То есть, как это — посмотрела бы? — не понял я.

— Очень просто: пошла бы за ним, — последовал невозмутимый ответ.

Факты слежки за верующими со стороны активистов СЦЕХБ косвенно признал и его председатель "брат" Г. Крючков. Выступая в 1976 году на совещании служителей совета церквей и касаясь раскола в ленинградской общине "инициативников", он обвинил Филиппова, Дубовика, Завьялова и других в стремлении примириться с ВСЕХБ. А затем были приведены "доказательства". Тайное становится явным, — сказал он. — Господу было угодно, чтобы две молодые сестры отправились на посещение в один город. По дороге они случайно оказались в купе с некоторыми отошедшими братьями, которые ехали в том же направлении. Те не знали сестер и потому говорили при них свободно. И вот сестры слышали, как они обсуждали планы раскола и ухода во ВСЕХБ". И далее последовал подробный пересказ подслушанного разговора. Потом я полюбопытствовал у одного из упомянутых Крючковым "братьев", происходил такой разговор в поезде или нет? Он ответил утвердительно. Все детали были переданы точно, но суть дела извращена — надо же как-то опорочить "раскольников".

Еще больше меня поразил поступок "брата" Михаила Азарова, который, придя ко мне домой в мое отсутствие, принялся наводить у соседей справки о моей жизни: кто приходит ко мне, кто звонит по телефону, считают ли они меня искренне верующим, проповедую ли я в квартире благую весть о Христе и многое другое. Когда я вернулся домой, обеспокоенная соседка испуганно поделилась со мной новостью о странном визитере, проявившем, по ее словам, настырный интерес к моей личности. Трудно передать мое удивление. Я никак не мог понять, кому понадобились эти сведения. Движимый смутными догадками, я показал соседке несколько фотографий "братьев" и "сестер".

— Вот он, сидит сбоку, лицо такое хитрое. Я его хорошо запомнила, — убежденно произнесла она, разглядывая групповой снимок и показывая на Азарова.

Встретившись с ним тремя днями позже, я с нетерпением ожидал, чем он объяснит свое непонятное любопытство. Но он молчал, делая вид, что ничего не произошло. Правда, Азаров, по-видимому, не догадывался, что мне известно о его приходе в мою квартиру.

Помню также, во время одного из братских общений Маховицкий обратился к нам с инструктивной проповедью, в которой рассуждал о том, как важно знать, какое впечатление производит тот или иной верующий на окружающих его мирских людей, видят ли те в нем истинного христианина. "Поэтому, — поучал старший пресвитер, — навещая брата или сестру, не упускайте возможности переговорить с их соседями и знакомыми. Такие беседы могут оказаться полезными при оценке духовного состояния члена церкви".

Я спросил: "Хорошо ли следить друг за другом. Старший пресвитер был готов к этому вопросу. Открыв книгу Нового завета, он назидательно прочел седьмой, стих третьей главы из первого послания к Тимофею [ По новозаветным преданиям, Тимофей был учеником и соратником апостола Павла ] : "Надлежит ему (верующему. — М. Т.) также иметь доброе свидетельство от внешних, чтобы не впасть в нарекание и сеть диавольскую".

Впрочем, и сам Маховицкий отнюдь не гнушался заниматься подглядыванием за "пасомыми овцами". Однажды, в момент очередных сомнений и переживаний, я приехал к нему домой, чтобы в уединенной беседе и молитве облегчить душу. "Брат" Федор внимательно выслушал меня и, только я закончил исповедь, с чувством произнес:

— Принесем твои огорчения господу! Преклоним колени и помолимся.

Мы стали на колени, и я начал молиться вслух. Маховицкий, будто в полузабытьи, тихо вторил моим мольбам.

Я молился долго, страстно и вдруг почувствовал на себе изучающий взгляд. Маховицкий с напряженным интересом следил за моим лицом... "Брат" Федор в те считанные секунды, пока не спохватился, поразительно напоминал человека, прильнувшего к замочной скважине двери соседа. Вот оно — евангельское "доброе свидетельство" в практическом толковании старшего пресвитера!

Как ни пытался я подогреть в себе религиозность, она быстро шла на убыль, хотя меня и очень страшило, чем и как я восполню вакуум убеждений после разрыва с религией.

Говорят, что некоторые шахтеры, пережившие однажды обвал в забое, надолго заболевают боязнью замкнутого пространства. Я тоже пережил обвал своего рода духовных пород. Пережил и заболел боязнью пребывания наедине со своей совестью.

В своем рассказе мне приходится повторяться столько, сколько раз менялось мое настроение. В который раз я снова испытал смешанное чувство — боль разочарований, горечь обманутых надежд и страх перед одиночеством, казавшимся неизбежным, если я уйду из общины. Ведь нити, связывавшие меня с прошлым, давно оборвались.

Древнее изречение гласит: "Я мыслю — значит, я существую!" Перефразировать это выражение можно и так: "Я существую, а значит, мыслю!" Вот и я не мог заставить себя не думать: против моей воли мозг напряженно анализировал наблюдения, впечатления, и этот анализ складывался не в пользу "братьев" и "сестер".

Затем, переходя от частного к общему, я стал глубже задумываться о смысле религии как философии христианства. Однако мои знания в этой области были слабыми. Переборов в себе внушенную в секте антипатию верующего к атеистам, я стал изучать их труды, стараясь получить в них ответы на свои вопросы.

Не могу похвалиться, что понимал всё. Самолюбие нередко мешало признать, что мои религиозные убеждения были ошибочными, что несколько лет я не замечал очевидных слабых мест христианского вероучения. Нет, я был еще далек от безоговорочного признания атеизма и многие его положения считал спорными, стараясь примирить непримиримое — материалистические и религиозные воззрения. Я не понимал, что такая попытка обречена на неудачу. Тем не менее устои религиозности основательно пошатнулись.

Растущее разочарование в "братьях" и "сестрах" который раз побудило меня обратиться к анализу духовно-назидательной литературы, издаваемой советом церквей ЕХБ. Снова и снова — теперь уже с карандашом в руках — я перечитывал "вестники", "братские листки", "бюллетени", различные брошюры, получаемые от заграничных миссионерских организаций.

Политические мотивы, в той или иной степени порочащие советскую действительность, можно,- встретить практически в любом журнале, выпускаемом советом церквей ЕХБ. Особенно обильные дозы антиобщественных, а порой я прямых антисоветских высказываний преподносятся верующим читателям, на страницах "бюллетеней" — рупора так называемого совета родственников узников евангельских христиан-баптистов.

Постепенно разрушались и мои иллюзии о религиозном интернационализме. Я стал иными глазами смотреть на "братьев" с Запада, посещавших ленинградскую общину СЦЕХБ. Вспоминая их разговоры с верующими, и в частности с молодежью, не могу не отметить характерную деталь. Если о вопросах религии они говорили скороговоркой, мимоходом, то социальные проблемы непременно становились основной темой. Это можно было бы понять, как естественный интерес зарубежных гостей к нашей стране и ее людям, если бы не одно обстоятельству: гости методично подчеркивали преимущества общественного строя тех стран, откуда прибыли. Разумеется, молодые верующие, не имеющие жизненного опыта и твердых патриотических убеждений, пасовали перед этими рассуждениями, слепо принимая их на веру.

Среди зарубежных гостей встречались разные люди. Были степенные, респектабельные буржуа, словно сошедшие с обложек рекламных журналов; были бородатые молодые люди с длинными прическами, одетые в джинсовые костюмы, на которых выделялись нарочито-щегольские заплаты и броские фирменные эмблемы; были строгие, чопорные дамы, взиравшие на окружающих со снисходительностью диккенсовских леди; были симпатичные девушки, приводившие в трепет пожилых верующих размерами мини - и макси-юбок и вызывавшие зависть сверстниц разнообразием браслетов и изящной бижутерии. Словом, разные были люди, но встречались и такие, которые, наоборот, всячески стремились ничем не походить на иностранцев...